Honey Of The Void

      Плутон — девятая, самая отдаленная, маленькая и медленная планета Солнечной системы, движется по хаотичной орбите, полный оборот вокруг Солнца совершает за 248 лет. С 2006 года перестал считаться одной из обычных планет Солнечной системы и переведен в разряд карликовых. Состоит из каменного ядра, разных типов льда и замёрзшего азота

      Плутон — древнеримский бог подземного царства и смерти, гостеприимный, но неумолимый

      Плутон — в оккультной традиции архетип тотальной трансформации. Ключ к миру незримого. Управляет теневыми сторонами и качествами. Служит вратами между жизнью и смертью, реальным и магическим, телесным и духовным. Не терпит фальши. Отвечает за инициации и связи судьбы

you are the faint line      

between faith and      

blindly waiting      

— Rupi Kaur      

Retrograde

      — Мне иногда кажется, что я слышу его голос у себя в голове, — глухо ноет Чимин, уткнувшись лицом в рубашку хёна. — Только разобрать ничего не могу, одно сплошное урчание, будто мотор заводится. И всё никак не заведётся, блядь.              — Возможно, ты живое доказательство теории бикамерального разума, — задумчиво отвечает Намджун, перебирая его волосы. Ладонь ощущается большой, горячей и странным образом успокаивающей. — И этот голос твой собственный — ты просто слушаешь, как сам же и ворчишь.              — Боги, хён, ты иногда хуже Тэхёна, честно слово…              — И что на твои стенания сказал Тэхён?              — Что я слишком сильно зациклился на этом своём воображаемом мужике, — нехотя бурчит Чимин, продолжая попытки спрятаться на чужой широкой груди от жестокого мира и незаслуженных сердечных терзаний. — И что мне нужно больше думать о себе, а не о каких-то там гипотетических фамильярах.              — Только это сказал? — заинтересованно уточняет Намджун, и Чимин чувствует, как его любопытство мелкими искорками покалывает в затылке под пальцами. Если прислушаться — можно услышать треск огня в камине. К щекам приливает тепло.              — Ещё, что он первый в очереди надавать этому тормозу по ушам, как только объявится. Боюсь, Тэтэ придется драться за такую привилегию с тобой…              — И всё?              — И всё, — ещё более неохотно выдавливает Чимин.       Он терпеть не может врать, а дотошность Намджуна зачастую лишает возможности художественно недоговорить правду. К тому же, в девяти случаях из десяти Намджун отлично знает, что и где недоговаривает Чимин. Эта его способность делает подобные ситуации ещё более неловкими. К чести хёна — и к облегчению Чимина — у того достаточно такта, чтобы не переходить грань между любопытной дотошностью и банальным допросом. Чимин не уверен, что выдержал бы, стань Намджун действительно его допрашивать. Такое и представлять-то немного страшно.       — Так уж и быть, отдам право первого таскания за уши твоему бессменному соулмейту, — примирительно говорит Намджун, сглаживая напряжение. Он мягко перебирает пальцами по шее Чимина сзади, посылая по спине волны мурашек в дополнение к чувству так и не случившегося шторма. — Тэхён прав, малыш. Ты действительно фокусируешься совершенно не на том, что тебя бы поддерживало и питало…       — Ой, заткнись со своими нравоучениями, хён, умоляю, — задушено бормочет Чимин, окончательно зарываясь лицом в его рубашку, и для верности ещё оборачивает вокруг хёна все конечности на манер коалы. — Вы просто два сапога пара, кошмар.       Намджун тихо хмыкает, но поучать больше не пытается, за что Чимин ему премного благодарен.

•

      — Ты слишком сильно зациклился на этом своем воображаемом мужике, Плесень, — заявил Тэхён, протягивая ему пакетик с горячей темпурой из ближайшей лапшичной. Темные глаза смотрели из-за отросшей кудрявой челки слегка озабочено. — Серьезно, это уже вызывает беспокойство. Чтобы я так убивался по какому-то гипотетическому фамильяру месяцами напролет. Хрена с два, нетушки. Тебе о себе нужно думать, а не обо всяких заблудших, тормознутых и обездоленных.       — Легко тебе говорить, — беззлобно огрызнулся Чимин, вылавливая из пакетика за хвост внушительную креветку, и немедленно засунул её в рот. От голода после долгой смены сводило желудок, хрустящая панировка ощущалась нереально вкусной. — Ты-то не один проводишь долгие вечера, полные жуткого мрака и невыразимого ужаса.       — Так ты тоже не один, — фыркнул Тэхён и ловко своровал из его пакетика осьминожий шарик. Мелькнули длинные пальцы в кольцах, прозвенели многочисленные браслеты, и Тэхён довольно причмокнул, облизывая губы. Бурундучьи щеки делали его похожим на очаровательного шкодливого тоддлера. С таким острым языком, что Чимин порой не знал, куда деваться от лучшего друга. — Не скажу наверняка, чего тебе больше не хватает — глаз, мозгов или смелости, чтобы это осознать. На смелость, если хочешь, амулет могу заговорить, парочку глаз подогнать тоже сумею, а вот с мозгами, уж прости, никак не помогу.       — Жри свой шарик и не умничай, — закатил вполне функционирующие глаза Чимин и вгрызся в следующую креветку. Он молча жевал, пока они проталкивались через толпу у ближайшего паба, втиснутого двумя половинами по обе стороны узенькой улочки. Потом бросил креветочный хвост сидящим на углу голубям и вздохнул. — Я не знаю, правильно ли так вообще. Связь ведь никуда не делась, я чувствую, даже после всего. Не чужое что-то налипло, не чей-то неудачный приворот, не ещё какая-то ерунда вроде внезапного помутнения, оно совершенно другое…       — Не надо объяснять, я в курсе, о чем ты, — серьезно ответил Тэхён. Он умеет быть серьезным ровно когда действительно нужно, и Чимин очень ценит в нем это качество. — Просто напоминаю, что подобная связь сама по себе не ограничивает наличие других. Твое тоннельное видение меня реально пугает. Сколько ты с Намджуном живешь? Полтора года? Два? У меня плоховато с ощущением времени…       — Примерно полтора, — кивнул Чимин, прямо на месте осознавая сказанное в каком-то новом, недоступном раньше формате. Получилось внушительно. — В декабре будет два.       — И ты хочешь сказать, что ваша связь менее ценна? Вы столько энергии друг в друга перекачали, что будь он нормальным человеком, я бы ваши ауры путал. От тебя периодически так фонит всякими тонкими планами, будто ты спишь в склепе на кладбище, а не у себя дома в кроватке. Так что очень тебе советую, ради общего блага — разуй глаза и завали его уже. Или какая у вас там динамика, я не в курсе.       — Умеренная, — фыркает Чимин, доедает последнюю креветку и выбрасывает пакетик в пустой стаканчик от кофе, балансирующий на краю переполненной урны. — Может ты и прав, как бы прискорбно это не звучало. Подумаю над твоей гениальной идеей на досуге.       — Это после смерти, что-ли? Ладно, Плесень, я твой друг, и я уважаю твою выборочную слепоту. Готов стоически переносить все стенания об одинокой жизни и заранее разбитом сердце. Ну и за уши оттаскать этого блаженного, когда он объявится. А теперь пошли найдем что-нибудь со льдом, у меня такими темпами все чакры к хренам собачьим поплавятся. Ненавижу лето в городе.

***

When Pluto Sleeps

love will come      

and when love comes       

love will hold you       

love will call your name       

and you will melt       

sometimes through       

love will hurt you but       

love will never mean to       

love will play no games       

cause love knows       

life has been hard enough already       

— Rupi Kaur       

      Первый отголосок зова Чимин ощутил ещё в апреле. Во сне.       Ему снилась старая железнодорожная станция под перламутровым, розоватым небом, словно на фотопленке. Выгоревшая под солнцем краска на резных деревянных перегородках, кружевные занавески, пустая платформа, шелест листьев где-то наверху и яркие головки цветов, качающихся не в такт. Он переставлял безделушки в застекленной витрине станционной лавочки, где должны бы лежать газеты, сигареты и сладости. Безделушки были антикварные — тяжелые, разноцветные, словно коробка леденцов, и теплые под пальцами.       — Разрешишь мне примерить парочку? — раздался над его головой низкий, грубоватый голос.       Чимин поднял взгляд и увидел Тэхёна — кудрявая челка занавешивает глаза, рубашка с воланами, узкие брюки и разных украшений столько, что новые уже мерить некуда. Всё блестело, переливалось, пуская радужные солнечные зайчики, и мелодично позвякивало. Тэхён улыбался ему, широкой квадратной улыбкой, беззаботной и слегка безбашенной, очень знакомой. Но Чимин точно знал — никакой это на самом деле не Тэхён. Откуда знал — непонятно. Просто знал, и всё тут. Возможно, потому что звучал тот совсем не по-тэхёновски. Голос слегка вибрировал в горле, напоминая басовитое урчание большого кота.       — Бери, конечно, — сказал Чимин, аккуратно добавляя на полку массивное кольцо с перегородчатой эмалью и маленький швейный набор в металлическом яйце с цветочной гравировкой. Уложил их там, как птенцов в гнезде. — Не забудь только на место вернуть.       Тэхён потрогал безделушки бережно, будто они живые, неторопливо поводил по граням длинным пальцем, перебирая и присматриваясь, но в результате так ничего и не выбрал.       — Что ты здесь делаешь? — спросил дружелюбно, с искренним, но спокойным любопытством. Спрятал руки в карманы брюк, выпрямляясь. Брелоки на поясе стучали и звенели, наигрывая смутно узнаваемую мелодию.       — Жду, — ответил Чимин и закрыл витрину на ключ.       Положил ключ в карман, полюбовался проделанной работой. Вещицы лежали за стеклом россыпью сокровищ. Где-то вдалеке приглушенно пели птицы, стрекотали сверчки. Воздух казался густым, застывшим и мягким, как в жаркий июльский полдень. Чимин сел на край платформы, свесив ноги, и Тэхён сел рядом с ним. Шершавое покрытие хранило солнечное тепло. Между рельсами колыхались полевые цветы, гудели пчелы, неторопливые и обстоятельные. В обе стороны рельсы уходили в зыбкое молочное марево, как непрогруженная до конца локация в игре.       — Можно подождать вместе с тобой?       Глаз Тэхёна было не разглядеть за кудрями, похожими цветом на темный шоколад. Его ладонь лежала совсем рядом с чиминовой, воланы на вороте рубашки шевелились сами по себе, безо всякого ветра.       — А ты тот, кого я жду?       — Возможно…       — Тогда, возможно, ты можешь подождать вместе со мной…       Чимин просыпался медленно, словно выныривал на поверхность из-под толщи воды. В комнате сероватый полумрак клубился под потолком с лепниной по карнизу, проникнув под незакрытые до конца шторы на окне. Слегка проморгавшись, он дотянулся до телефона и набрал Тэхёну сообщение, спросонья попадая мимо нужных букв.       ты мне снился только что. чего хотел?       Ответа Чимин ждал, уткнувшись лицом в подушку и вдыхая уютный запах. Ему было тепло в одеялах, тяжелая рука на талии приятно давила, заземляя. Балансировать на краю сознания удавалось с трудом, так и тянуло обратно в сон. Слишком рано, чтобы действительно просыпаться. Но сначала нужно было разобраться, показалось или нет, или любопытство сожрет его с потрохами на завтрак.       это был не я       Ожидаемо ответил Тэхён. И следом почти сразу же:       понятия не имею, кто примерил мое лицо, но я ничего не почувствовал. требую полноценный отчет, когда раздуплишься       Угу, — промычал Чимин вслух, не глядя запихивая телефон обратно. Не показалось.       — Спи, малыш, — раздался над ухом голос Намджуна, глубокий и хрипловатый ото сна. Он подтянул Чимина поближе к себе прямо в одеяльном коконе и уткнулся носом в затылок, согревая дыханием. Выдохи привычно слегка потрескивали, как искорки огня в камине. — Я знаю, что ты видел. Оно подождет. Спи.       И Чимин послушно заснул. Больше ему в то утро ничего не снилось.

***

The Lover In The Ninth Gate

you look at me and cry:      

everything hurts      

i hold you and whisper:      

but everything can heal      

— Rupi Kaur      

      — Знаешь, мне этот тип почему-то напоминает Короля Гоблинов, — задумчиво протянул Тэхён тогда, в апреле, внимательно рассматривая полотно разложенных перед собой карт, похожее на ковер.       — Это ты про мелких оборванных коротышек со стеклянными зубами, которые пакостят всем без разбору? — нахмурился Чимин, пытаясь уловить логику, по которой Тэхён мог прочесть хоть что-то на трех вперемешку раскинутых колодах. Безуспешно. Логика Тэхёна оставалась понятна только ему самому, и то Чимин не был в этом уверен до конца.       — Я про Дэвида Боуи в лосинах с блестками, — Тэхён поменял местами пару карт и в раздумьях постучал ногтем по ближайшему Королю Чаш. — Получается какое-то невразумительное месиво из иллюзий. Как матрешка. Восхитительно.       — Ты единственный способен назвать месиво из иллюзий восхитительным, — фыркнул Чимин, допивая горячий шоколад. На дне чашки остался осадок, поблескивающий, словно бриллиантовая пыль, и пара синих звездочек. — Толковое что-то скажешь или Меркурий в ретрограде?       — В засаде он, блядь, — беззлобно огрызнулся Тэхён. — Астролог из тебя отвратный, Плесень, лучше не позорься. Тут и правда пока всё очень непонятно, как зеркальный лабиринт. Но неопасно, просто можно… ммм… заблудиться и потеряться. Запросто. Так что я прощу, пожалуй, твоему Королю без спросу взятую погонять личность, он меня заинтриговал.       — Да почему Король-то?       — Ты фильм вообще смотрел? Король Гоблинов живет в центре Лабиринта, а ещё он создает иллюзии. Ну и побрякушки всякие любит, конечно.       — Твоя родственная душа, в общем, — усмехнулся Чимин.       — Не думаю, — ответил Тэхён серьезно, меняя местами карты, будто собирался сложить из них пасьянс. — Скорее, ему просто нужно было лицо, которое тебя не испугает. А мое почему-то показалось самым подходящим.       Чимин попытался вспомнить, что чувствовал во сне. Вспомнилось только присутствие. Теплое, ненавязчивое, живое и безопасное, хоть и мощное. Отличное от заземляющего, но более ясного Намджуна или огненного, хаотичного и моментами вязкого Тэхёна.       — Что посоветуешь? Повесить ловец снов над кроватью? Не надевать зеленое по четвергам? Заговорить подушки? Спать только с Намджуном?       — Спать с Намджуном всегда полезно, — философски заметил Тэхён, собирая карты и раскладывая их обратно на три стопки. — Особенно учитывая его влияние на твои ясновидческие таланты. Я бы посоветовал запоминать сны получше, пригодится. Держи глаза открытыми, Плесень, это никогда не лишнее. И будь осторожен, очень тебя прошу.

•

      К июлю Чимин уже отлично знает, о каких иллюзиях тогда шла речь. И это знание далось ему дорогой ценой. Как и пробелы в астрологии, и любовь к бездумным ныркам во всякие заманчивые омуты с головой.

•

      С того, первого сна зов медленно, но уверенно набирал силу. Словно красная нить, ведущая от сердца Чимина куда-то в темноту и пустоту, натягивалась и вибрировала.       Сначала натяжение было совсем слабым, а вибрация — почти незаметной. Чимин осторожно раскладывал карты сам — дома, на антикварном кофейном столике в сумрачной гостиной, с Намджуном в кресле, неторопливо пьющим жасминовый чай. Карты говорили о приближении чего-то важного, но их ответы были нечеткими, размытыми, словно транслировали будущее, писаное вилами по воде.       Намджун говорил примерно то же самое. Его густой, спокойный голос охлаждал тревожный чиминов разум.       — Это действительно что-то важное, малыш, но если оно нечеткое — значит, ещё не время. Не зацикливайся на возможностях. У тебя есть жизнь, которую нужно жить прямо сейчас, не откладывая на момент, когда ты наверняка будешь готов и счастлив.       Чимин привык слушать своего хёна, тот редко советовал не к месту или что-то неподходящее. Жизнь текла своим чередом, но в воздухе постепенно сгущалось предчувствие грозы, трескучее напряжение, предзнаменование чего-то неизбежного.       Сны становились всё ярче, всё волшебнее и безумнее, будто для него жонглировали мирами, разворачивали фантастические ландшафты, меняли местами расположение звезд и целых галактик. Это напоминало самый странный, самый фантасмагорический ритуал ухаживания, который Чимину только доводилось видеть.       Никто больше не примерял лицо Тэхёна или других его близких, чтобы просто поговорить, да они и не говорили в привычном смысле.       Сколько бы Чимин не силился, он не сумел запомнить ни одного лица тех, кто держал его за руку в этих снах, кто осыпал его цветами и одним движением пальцев гнул линию горизонта. Облик того, кого Тэхён так метко назвал Королем Гоблинов, менялся из раза в раз, переливаясь, как изображения в калейдоскопе, не менялись лишь две вещи.       Ощущение присутствия — теплого, живого и мощного.       И отклик. Стоило Чимину позвать мысленно, и его Король неизменно приходил, принося с собой новые и новые сны-сокровища, которые Чимин помнил в мельчайших подробностях, даже если смотрел в окно, едва проснувшись.

•

      Метафорическая гроза разразилась в мае, когда Чимин понял, что влюблён. Сильно, глубоко и ярко, как в первый раз.       Любовь переполняла его, словно шампанское в бутылке, которую как следует встряхнули. Натянутая до предела нить звенела шелковой струной.       Весь мир превратился в переливчатое, золотистое марево символов, знаков, ритуалов. Карты шуршали и пели в его пальцах, фейерверком разворачивая свои вероятности, свечи коптили, истекая воском, дым благовоний закручивался в странные формы, цветы пахли дурманяще сладко. Сны перемешивались с реальностью, даже настенные часы постоянно отставали на минуту-другую.       Хотелось валяться в траве, щурясь на солнце. Танцевать под дождями, всё набирающими тепла. Ходить босиком. Носить браслет с колокольчиками на лодыжке. Заговаривать всё, что попадалось в руки.       Чимин опасался, что его разорвет изнутри от всей этой любви, от переизбытка нежности, льющейся через край. Деревья пели ему колыбельные, луна серебрила стены в спальне, воздух был наполнен медом и оседал на губах тяжелыми каплями.       Казалось, ещё немного, и вот-вот руки из снов станут настоящими. Его Король шагнет навстречу из двери кофейни на углу, или посмотрит через весь вагон в метро, или окажется следующим в очереди на кассе в супермаркете. Хотелось чуть-ли не из кожи вон вылезти, только бы ощутить это соприкосновение.       Работа, увлечения, друзья — всё стало таким далеким, неважным, размытым, будто на мир наложили фильтр боке с дымкой по краям. Будто ничего больше не существовало, кроме огромного, искрящегося, всепоглощающего чувства.       В настоящем, как наполненный гелием шарик за ленточку, Чимина удерживало якорем лишь неизменное присутствие Намджуна.       — Ты слишком глубоко провалился, малыш, — говорил Намджун, мягко, без осуждения, с легкой, едва различимой тревогой. — Ты тонешь и не видишь этого. Не всё случается именно так, как запланировано. Не все зовы приходят по человеческому времени.       Чимин тонул, и ему это нравилось. Он купался в ощущениях, как в ванне, наполненной горячей водой и душистой розовой пеной. Когда так и тянет рисовать на запотевшем зеркале сердечки, мурлыкая дурацкий прилипчивый мотив.

•

      В июне вода начала остывать, а сердечки истекали каплями, похожими на слезы. Сны поблекли, истрепались и сбоили, напоминая телевизор с помехами. Все его призывы оставались без ответа.       Никто не приходил.       Чимин впервые почувствовал, как пьянящая влюбленность сменилась раздражением и злостью — на лгущие карты, на неторопливого Короля, на себя самого. Возможно, он сделал что-то не так. Где-то ошибся, просчитался или, что ещё страшнее, просто всё выдумал.       — Солипсизм не в твоем стиле, малыш, — мягко смеялся Намджун, поглаживая его по волосам. — Ничего ты не выдумал, просто время течет не так, как нам хочется, и нас злит, когда мы не можем заставить его идти иначе.       — Думаешь, этот Король действительно существует? — утирая злые слезы разочарования, спросил Чимин, глядя хёну куда-то чуть повыше сердца. За широкими плечами не было видно ни комнаты, ни окружающего мира, что в целом Чимина вполне устраивало.       — Конечно существует, Чимини. Только, думаю, никакой он не Король Гоблинов. Скорее всего он твой фамильяр, потому ты чувствуешь связь. И потому у него нет другого выхода, кроме как прийти. Рано или поздно. Так или иначе. Что твои карты говорят?       — Что он похож на маятник, — Чимин бросил взгляд на расклад на журнальном столике, испытывая противоречивое желание одновременно поджечь позолоченный картон и разрыдаться. — Сегодня да, завтра нет, один шаг вперед, два назад. Трус он, вот что. Бесхребетный трус.       — Как любой живой человек, малыш. Фамильяр, даже если умеет обращаться в животное, всё равно остаётся по-большинству человеком. А людям свойственно сомневаться, бояться и меняться, сбрасывать кожу и обрастать новой. Вечный цикл перерождения, очень плутонианская тема.       — Ну вот пусть и катится к своему Плутону, — огрызнулся Чимин, зарываясь лицом в изгиб шеи хёна. — Видеть его не хочу, Уроборос хренов.       От Намджуна пахло нагретым лакированным деревом, книжной пылью и чаем. Трескучее, спокойное дыхание искрами танцевало по щеке и плечу, объятия горячих рук держали, словно колыбель. Надежно и безопасно.       — Тебе больно, и это нормально, — очень тихо сказал Намджун ему на ухо. — И как бы жестоко это не звучало, с твоей болью жизнь не заканчивается, малыш. Она всё ещё здесь. И ты всё ещё жив.

•

      И вот в июле Чимину кажется, что он, на самом деле, уже чуточку умер. Вместе со своей бестолковой, громкой влюбленностью, похожей на крики в молчаливую пустоту бездны. Как будто это было нужно ему одному, хотя хён очень старается переубедить его в обратном.       — Для зова всегда нужны двое, — растолковывает он неторопливо, будто пятилетке. — А там, где двое, там необходим баланс. Вы идете друг другу навстречу. Не кто-то один бежит, а другой стоит. Никто никого не толкает и не тащит. Каждый делает равное количество шагов, чтобы встретиться посередине. Ты сделал уже больше половины, малыш. И ты не можешь пройти этот путь за него, он должен сам.       — Я устал, хён, — говорит Чимин, склоняя голову ему на плечо. И это действительно именно то, что он чувствует сейчас. Усталость, слегка горькую от разочарования на самом дне, и тяжелую, как лежащий на груди камень. — Я уже не хочу вообще ничего.       — Ты горюешь, милый. Так бывает. Поверь, я знаю о горевании очень много. Иди сюда.       Намджун обнимает, словно заворачивает в теплое одеяло, прижимается лбом к его лбу и закрывает глаза. Искры легко покалывают щеки, будто к лицу поднесли зажженный бенгальский огонь. Чимин чувствует чужую энергию, мягкой струей текущую в него, как густой дым из курильницы.       Запах льняного постельного белья, высушенного на солнце и переложенного веточками лаванды где-то в недрах массивного, старого шкафа. Завернутых в пергамент яблок, спрятанных под кроватью. Свечного пчелиного воска и масла для ламп. Привкус копченого сыра, чьи мягкие крошки остаются на пальцах, мелко колотого льда с малиновым сиропом и засахаренными фиалками, свежего огурца.       Под веками пляшут солнечные зайчики и блики от столового серебра. Ладони становятся влажными, будто из них только что вынули металлическую креманку, заполненную ледяным десертом.       — Зачем прятать яблоки под кровать? — спрашивает Чимин почти шепотом, не открывая глаз, чтобы растянуть послевкусие на подольше.       — Там суше, чем в подвале, и точно не сожрут крысы, — так же тихо отвечает ему Намджун. — И если самому залезть под кровать, можно дышать их ароматом, будто ты в яблочном саду.       Его горячее дыхание оседает на губах Чимина, как след от поцелуя.

***

Plutonian Bloom

you look like you smell of      

honey and no pain      

let me have a taste of that      

— Rupi Kaur      

      Слова Тэхёна не выходят у него из головы, пока мир вокруг неожиданно прогружается до мелочей и погружается в изнуренную августовскую тишину. Чимин чувствует себя истощенным и опустошенным, замедленным, будто движется под водой. Листья на деревьях желтеют, сворачиваются и опадают от жары, трава на газонах пожухла, а он даже не заметил, когда это случилось. Что само по себе пугает, Чимин всегда был чувствительным к естественным природным циклам. Но ему кажется, что все предыдущие месяцы он провел в чане расплавленной карамели, которая залепила ему глаза и уши, покрыв кожу тонким слоем, и постепенно застывала, лишая возможности хоть как-то контактировать с реальностью. Теперь золотистая корка пошла трещинами и осыпалась с него, как ставший ненужным кокон, возвращая в настоящее. Где август наступил раньше, чем Чимин это осознал.

•

      — У тебя всё в порядке? — интересуется во вторник работающий в театральном баре Чонгук, когда Чимин приносит ему большую пластиковую корзину, полную стаканов, которые он выудил из-под сидений после окончания спектакля.       Вопрос настолько неожиданный, что Чимин даже не сразу понимает, как ответить. Видимо, растерянность на его лице отчетливо видна невооруженным глазом, потому что Чонгук приходит на помощь.       — Мы месяца три не общались толком, — объясняет он, вынимая из посудомойки поддон с чистыми бокалами, и загружает грязные. Облако пара, вырвавшееся из недр машины, резко пахнет отбеливателем. — Раньше тебя было легко словить, чтобы вместе сходить на обед или ещё чего. А тут зовешь, зовешь, а ты будто не слышишь. Я подумал, может ты обиделся за что-то и решил со мной не разговаривать или ещё похуже что стряслось. — Чонгук смотрит на него большими глазами очень преданного щенка. Чимину становится настолько стыдно, что чувствуй он себя чуть получше, точно залился бы краской по самые уши. — Я соскучился, хён.       — Ты точно ничем меня не обидел, Гуки, — вздыхает Чимин. Получать реальностью по лицу неприятно, но он сам виноват. Ему и расплачиваться. — У меня был непростой период, хотя это нихрена не оправдание. Давай сходим после смены в лапшичную, и я тебе всё объясню, как сумею.       Ничто не радует Чонгука больше приглашения пожрать, особенно — за счёт хёна, потому облегчение и радость, проступившие на его лице, крайне очевидны.       — Мне осталось только со стаканами разобраться и мусор выбросить, и всё, — с энтузиазмом заявляет он, унося бокалы на полку. Стекло тихо звенит, соприкасаясь друг с другом.       — Не спеши, мелкий, у меня там в зале такой бардак, что с полчаса ещё точно возиться буду. С этими людьми что-то очень серьезно не так, честное слово.       Чонгук сам с магией не особо близок — слишком практичный и приземленный для подобных вещей. По крайней мере, так он любит говорить, отмахиваясь каждый раз от более серьезных расспросов. Чимин не давит, захочет — расскажет, не захочет — что ж, так и будет. У донсена полно друзей и знакомых всех видов и типов сущностей, потому тот в целом в теме и не особо удивляется рассказу Чимина. И, несмотря на довольное чавканье и хлюпанье лапшой, слушает на редкость внимательно.       — Это больше на одержимость похоже, а не на любовь, хён, — выносит вердикт, прожевав маринованное яйцо, засунутое в рот целиком. — Звучит как максимально нездоровая штука. Я рад, что ты с этим разобрался. Мне не понравилось, каким потерянным ты выглядел. Тебя будто не было в этом мире, очень стремное ощущение, если честно.       В лапшичной у метро полно людей. Стулья таскают по полу, за соседним столиком две девушки обсуждают тему дипломной работы по химии, в открытую дверь веет душным, влажным от вечерней мороси ветром. Чимину кажется, что все грани и линии почему-то стали режуще-четкими, и это слегка оглушает. Будто он долго держал реальность на минимальных громкости и яркости, а потом все регуляторы сами собой выкрутили предельные значения. И они оказались какими-то слишком перегружающими.

•

      — Я чувствую себя, будто после тяжелой болезни, — сознается Чимин Тэхёну в четверг, прикрывая глаза от яркого, жгущего солнца, бликующего на черной поверхности воды.       У Чимина выходной, они сидят на ступенях набережной, жуя картошку фри с мороженым, и наблюдают за качающимися на волнах птицами.       — Ну конечно, блядь, ты себя так чувствуешь, — неожиданно взрывается Тэхён. — А как ещё, по твоему, ты должен себя чувствовать? Легким облакусиком? Воздушным созданием? Ты хоть понимаешь, сколько энергии вбухал во всю эту херню за один только май? От тебя весь Риджентс можно было запитать до Рождества. Блядские ангелы светились бы круче солнца. И после этого ты рассчитываешь на что? Восстановиться за неделю?       На самом деле, Чимин всё ещё не понимает, сколько сил у него отняла майская любовь. Он в принципе плохо помнит, что делал и зачем. Кажется, всё-таки, ходил на работу, если верить Чонгуку. Да и Намджун бы не дал ему совсем уж записаться в отшельники. Но остальное скрывается в густом, непроглядном тумане. Как после громкой вечеринки, когда просыпаешься с конфетти во всех местах, дичайшим похмельем и полной амнезией. И хорошо, если у себя дома, а не у какого-нибудь незнакомца, в парке на лавочке или в больнице.       — А главное, нахуя ты так старался, непонятно, — продолжает ворчать Тэхён уже потише и не так экспрессивно, бросая пристально следящей за ним утке остатки своей картошки. — Фамильяр от тебя никуда не денется, вы на всю жизнь связаны, там только резать осознанно, чтобы от него избавиться. Но нет же, тебе надо вхуярить всего себя в это. Не разъебался — не молодец, не страдал — не заслужил. Злоебучая Луна в Козероге.       Чимин дает ему проворчаться, не перебивая, потому что Тэхён прав. Связь с фамильяром — штука, которая случается не со всеми и встречается не слишком часто. Но если она есть, то неизбежно сведет предназначенных вместе любым доступным образом. Тэхён своего фамильяра встретил вообще случайно, даже в какой-то мере забавно: Хосок оказался его соперником в любительском танцевальном баттле, для которого им пришлось учить друг друга своему стилю к выступлению. И то дошло до обоих далеко не сразу, потому что Хосок до сих пор увлечен танцами больше всего на свете, а Тэхён просто не ждал, что у него может быть предназначенный фамильяр. Неожиданное открытие потребовало от него некоторого смирения с неизбежным, что в Тэхёне в принципе не особо водится как качество.       — Я тебя предупреждал, чтобы ты был осторожен, Плесень, — вздыхает Тэхён, выговорившись, и кладет голову ему на колени. Он сидит на пару ступенек ниже, почти касаясь ногами воды, и плавающая рядом утка то и дело тычется боком в носки его узорчатых ботинок. — Ты бы хоть изредка меня слушал.       Прохладные, влажные ступени пахнут затхлостью и тиной. Чимин перебирает теплые волосы друга, осторожно пропуская кудри через пальцы, и чувствует, как пустота внутри, оставшаяся после всех выплаканных слез, становится самую малость выносимее.

•

      В субботу Намджун будит его, выдергивая из мутной дремы касанием к плечу.       — Ты чего спишь в свитере, милый?       — Знобит, — Чимин с трудом разлепляет губы, пытаясь сообразить, на каком он вообще свете. Через спутанные ресницы вечерний сумрак спальни кажется мерцающим и каким-то переливчатым. — Который час?       — Не важно, тебе нужно отдохнуть, — с мягкой решимостью отвечает хён, забираясь к нему в постель. Скомканное в ногах одеяло расправляется само собой, наползая на них обоих. — Почему ты меня не позвал, Чимини?       — Да я сам не заметил, как уснул, — бормочет Чимин, ощущая как тепло хёна начинает просачиваться через одежду, успокаивая давящие в груди тревогу и обессиленность. — Лег ленту в инстаграме полистать, а очнулся когда ты меня потряс…       — Ты так вымотан, малыш, это уже начинает пугать, — нос хёна утыкается в его волосы на макушке, ладонь деликатно, осторожно забирается под свитер, ложась на живот. Кожей к коже чужое тепло ощущается в десять раз сильнее. — Останови меня, если будет слишком, хорошо?       Не до конца понимая, какое «слишком» и зачем останавливать, Чимин в ответ мычит что-то нечленораздельное, обозначая согласие. Он мгновенно пригревается в такой близости. Хён для Чимина — безопасное место. Тот, кто всегда поддержит и не причинит вреда. В чьем присутствии можно быть собой, каким угодно разбитым, плаксивым, сопливым, глупым, совершающим очень нерациональные поступки и принимающим крайне необдуманные решения. Намджун ещё ни разу его не подвел, и доверие Чимина к своему хёну безгранично.       Его привычно накрывает волной чужих ощущений, приходящих с перетеканием энергии. Нагретые солнцем, лакированные половицы и толстый ворс ковра с восточным узором, пружинящий под пальцами. Потревоженная пыль, осевшая в складках тяжелых портьер, кружится в лучах, прорезающих прохладный полумрак комнаты. Терпкий привкус гранатовых зерен, оставляющих пятна на салфетках. Звук игры на пианино, тугие костяные клавиши опускаются с глухим стуком. Треск огня в камине, пепел разлетается по изумрудному кафельному фартуку, отблески пляшут на боковинах крылатого кресла. Синий бархат. Пудровый, смутно знакомый аромат духов, окутывающий, томящий. Сладость на губах, тянущее чувство предвкушения внизу живота…       Чимин упускает, когда тепла становится так много, что оно превращается в жар. Кончики пальцев хёна бездумно выписывают узоры под его свитером, будто тот сам замечтался и слегка потерялся в моменте. Ненавязчиво, нежно, едва касаясь — звезда, спираль, знак бесконечности, цветок-ромашка, один-два-три-четыре-пять лепестков и тонкий стебель с вытянутым изгибом листа на груди, ровно посередине. Дыхание искрит в затылке, тело позади ощущается твердым, незыблемым и надежным, словно кирпичная стена дома.       — Ты как, малыш? — тихо спрашивает Намджун. Ладонь перестает рисовать, просто поглаживает вверх-вниз по прямой, вызывая мурашки и острые, колючие волны вдоль позвоночника. — Лучше?       — Лучше, — эхом отзывается Чимин, забираясь своей рукой к хёновой.       Но вместо того, чтобы остановить дразнящие касания, сам гладит чужое запястье, обводит костяшки, сплетается своими пальцами с его и расплетается, проскальзывая под мягкую внутренность ладони. Намджун выдыхает ему в затылок, легко толкая носом, как большой зверь. Воздух кажется густым и всё таким же мерцающим.       — Чимин-а, — зовет хён. Ласково, почти шепотом, и собственное имя внезапно звучит для Чимина тягуче-сладко. Будто лишь произнося его, Намджун уже переступает черту чего-то гораздо более личного, почти сакрального, пронизывающего до самого сердца. — Ты же скажешь мне, если я что-то сделаю не так?       Чимин выпускает его руку и слегка неуклюже разворачивается, в такой близости сложно проделать это как-то иначе. Теперь Намджун обнимает его под свитером, привычная тяжесть на талии давит, прижимая к постели. Лицо хёна расслаблено, глаза прикрыты и блестят под ресницами темными полосками. Солнце село, но долгий золотой час ещё не успел угаснуть. Высокие скулы бронзовеют в прозрачном сумраке.       — Я не верю, что ты хоть что-то можешь сделать не так, хён, — серьезно говорит Чимин, придвигаясь ещё ближе, пока не утыкается своим кончиком носа в нос хёна. Ему хочется в Намджуна влипнуть целиком, настолько сильно, чтобы их было не отодрать друг от друга. — Ты ни разу не сделал ничего не так…       — Но могу ведь, — бормочет тот, объятие становится крепче, прижимая тело Чимина к его телу. Приходится немного откинуть голову назад, чтобы видеть хоть что-то.       — Не можешь, — уверенным шепотом объявляет Чимин и возвращает голову обратно, неизбежно целуя хёна в губы.       Намджун отвечает медленно, без спешки, давая возможность остановиться, осознать, одуматься и отступить. Но Чимину по-прежнему непонятно, зачем кто-то из них должен останавливаться. Это было так очевидно, так просто и так логично, никак иначе сложиться и не могло. Боги, какой же он временами глупый тугодум…       Губы хёна — горячие, влажные, ласковые — целуют с затаенной, сдержанной жадностью, с голодом, спрятанным в глубине. Чимина ещё никогда не целовали так, чтобы всё это можно было почувствовать. Уважение, обожание, граничащее с благоговением, желание и жажду, распускающиеся во рту, словно цветок, лепесток за лепестком.       Спокойно, уверенно и неумолимо Намджун накрывает его своим телом, пряча от мира.       — Ты всё ещё можешь остановить меня в любой момент, маленький, — искры скользят и пляшут по ключицам в оттянутом вороте. Голос хёна вибрирует в горле, густой и низкий. — Это не значит, что я хочу остановиться. Это значит, что я остановлюсь, если захочешь ты.       — Договорились, — выдыхает Чимин, которому хочется только тихо расплакаться от веса этих слов, бережно уложенных для него, словно подношения, одно за другим. Он чувствует, как слезы действительно выскальзывают из-под век, стекая к вискам. — Ты, наверное, устал смотреть, как я плачу по любому поводу.       — Не говори ерунды, сладкий, — хён целует его в висок, нежно, мягко. Трется щекой о волосы. — Я могу смотреть на тебя вечно, а ты можешь плакать, сколько нужно. Мне нравится, какой ты живой. Это большая ценность, знаешь? — он неторопливо тянет свитер Чимина наверх. — Снимем это с тебя?       — Угу, — мычит Чимин, разрываясь между желаниями разрыдаться ещё сильнее и не делать этого, потому что иначе он пропустит половину происходящего. А происходящее восхитительно.       Ему всё ещё стыдно за слезы и, почему-то, стыдно за то, насколько сильно, оказывается, он хочет хёна. Это желание походит на черную дыру, пугающую, бездонную и ненасытную, где, помимо прочего, скрываются такие вещи, о которых Чимин даже думать боится, не то, что озвучить.       Намджун снова возвращает его в реальность, выцеловывая вниз по груди, к животу. Сминает пальцами бока, зарываясь в плоть с каким-то особым удовольствием. Безболезненно, но Чимин ощущает жадность и силу его хватки. На удивление, это его не пугает, а заставляет острее почувствовать собственное тело. Свою реальность, осязаемость и вес. Свое присутствие в моменте, где хён может трогать тело Чимина как вздумается, и им обоим будет хорошо.       — Говори со мной, милый, ладно? — просит хён, поднимаясь к нему, чтобы поцеловать губы и щеки, оставить мягкие касания на веках и лбу. — Мне важно слышать, как ты себя чувствуешь и чего хочешь… Ты такой красивый, Чимини. Я даже не представлял, что люди бывают настолько красивыми, пока не встретил тебя.       Звук его голоса, треск дыхания, шорох одежды и постели вокруг них не дают Чимину отвлечься и провалиться в тревожные мысли, что с ним случается довольно часто. И хён отлично знает об этом.       — Я всё хочу, хён, — сбивчиво, но честно говорит Чимин, начиная немного задыхаться от жара и возбуждения, затопивших тело. — Всё-всё…       — Прямо совсем всё? — шутливо уточняет Намджун с тихим, ласковым смешком, неторопливо расстегивая его джинсы, чтобы стащить и их тоже.       — Ну, насколько хватит фантазии, — смущается Чимин, розовея щеками. — И выдержки. И сил.       — Мы никуда не спешим, маленький, — хён прижимается щекой к его животу, поглаживая над резинкой белья. У него нет цели раздеть побыстрее. Он наслаждается процессом, присутствием Чимина, просто его существованием в такой ошеломляющей близости. И это возбуждает сильнее руки на члене, потому что трогает гораздо глубже. — Нам совершенно некуда спешить. Ни сейчас, ни потом…       Это «потом» начинается сразу после, и на излете субботы, в душном летнем мраке, заполнившем комнату через распахнутые створки окна, голос Чимина звучит просяще, умоляюще. Он стонет, хнычет, захлебывается и плачет, на этот раз — от того, как чутко его слушают, как много дают, как щедро хвалят. Как принимают именно таким — нуждающимся, неидеальным, чрезмерно чувствительным и очень голодным.       Суббота превращается в воскресенье, воскресенье — в понедельник, вторник, среду, четверг, снова наступает суббота. Затем понедельник. Чимин следит за днями недели только благодаря тому, что ему по-прежнему нужно ходить на работу.       Их близость не заканчивается, не схлопывается, не обрывается, как красивый сон утром, не становится менее чувственной и безопасной. Она длится — реально, размеренно, стабильно. Исцеляюще.       Всё свободное время он проводит в постели с хёном, а постепенно они и вовсе перестают ограничивать свой секс кроватью. Потому что Намджун, с присущей ему спокойной уверенностью, тянет и тянет из пугающей чиминовой бездны всё новые кинки, желания и фантазии. Не осуждает, не отговаривает, не морализаторствует, а в открытую потворствует, вселяя часть своей уверенности в Чимина. Что это нормально, что так можно, что в его потребностях нет ничего извращенного. Только голод, много-много тактильного голода. И усталость от одиночества. И желание быть любимым, которое Чимин — живой, телесный, наполненный магией и нежностью — закономерно хочет выражать и ощущать через секс тоже. И хён щедро дает ему всё, в чём Чимин так сильно нуждается. Кормит его голод и жадность досыта, не попрекая. Балует, ласкает, вылизывает заботливо, словно котенка. Стирает остатки стыда и страха в пыль, возвращая ощущение жизни, свободно текущей через тело.       Переполненный его энергией и любовью, Чимин иногда сам начинает слегка искрить и потрескивать, глаза подергиваются молочной пеленой, превращаясь в пару сияющих лунных камешков. Но он не может видеть этого, бесстыдно растягиваясь обнаженным на смятых простынях, прося ещё и ещё зацелованными губами.       Намджун не считает его «ещё» чрезмерными.       — Ты совершенен, малыш, — говорит Намджун, усаживая Чимина к себе на колени лицом к лицу, чтобы видеть, как тот распахивает рот и стонет от удовольствия, снова ощущая заполненность. — Ты идеален ровно такой, как есть. И я повторю это столько раз, сколько потребуется, чтобы ты поверил. И после продолжу повторять.       И Чимин ему верит, потому что хён не подвел его ни разу, с самого первого дня их крайне неожиданного знакомства.

•

      Готовясь к переезду, Чимин попросил своего единственного на тот момент хёна помочь с поиском жилья для аренды.       Сокджин обитал в Лондоне уже добрых лет пять, работал с кучей известных людей и успел обрасти полезными связями покруче мафиозного дона. Чимина огромный город поначалу немного пугал и приезжать ночевать на чужом диване ему не хотелось. Даже если это был очень комфортабельный диван в джиновом пентхаусе или целая гостевая спальня. Всё равно временный вариант и чужая территория. В гудящем хаосе мегаполиса нужна была хотя бы одна, устойчивая, первичная опора.       И Джин-хён ему эту опору подыскивал с дотошностью, присущей судебным приставам, а не звездным менеджерам. Хотя, вполне возможно, одни от других недалеко ушли.       Впервые Чимин увидел дом, который нашел для него хён, в окно пассажирского сидения его же машины — белый двухэтажный викторианский особняк в ряду идентичных домов на неширокой улочке.       — Вторая зона, Джин-хён, ты с ума сошел? — Чимин во все глаза рассматривал ничем не примечательное здание. Высокое крыльцо со ступенями, темная дверь с бронзовым молотком, угловатые эркеры. Остатки лепнины над окнами перекрашивали поверх слой за слоем столько раз, что контуры стали мягкими и нечеткими. — Да тут подвал снять будет стоить как моя почка.       — Йа, это так ты ценишь мои усилия, — возмутился хён вполне натурально, отрываясь от телефона, на котором что-то строчил со сверхзвуковой скоростью. — Неблагодарная мелочь, старайся для него.       — Я очень тебя люблю, хён. Но свои почки я люблю больше, — вздохнул Чимин тяжело, перебарывая желание закатить глаза. Ветер сдул с крыльца несколько опавших листьев, и они полетели вниз по лестнице, навстречу их машине. — Другие аргументы имеются?       — Не ссы, малышня, — Джин отложил телефон и нажал что-то на приборной панели. Окно с чиминовой стороны поехало вниз, в салон ворвался прохладный осенний ветер, пахнущий опавшими листьями. — Дом сдает один из моих знакомых, для него это просто дополнительный доход, ерунда по сути. Три квартиры, на первом этаже живет молодая пара, оба офисные сотрудники, порядочные, как трусы покойной королевы. Подвальный этаж недавно освободили жильцы, эмигрировали в Австралию, но там нужен ремонт, сдавать в ближайшие пару лет не будут. Верхний этаж твой, если тебя устроит место.       — Сколько? — не глядя на хёна спросил Чимин. Он смотрел в окно, потому что невзирая на свою кажущуюся непритязательность, дом, всё же, чем-то привлекал его внимание. И Чимин никак не мог определить, чем.       — Одна спальня, большая гостиная, кухня и санузел с душевой, меблированная, — чисто из вредности не ответил сразу хён. — Есть доступ в общий сад. Шестьсот в месяц, вместе со всеми счетами. Сказочно, правда?       — Шутишь? — Чимин даже отвлекся от изучения темных окон, занавешенных разномастными шторами. — Звучит очень непохоже на реальное предложение. Наткнись я на такое сам, точно за скам принял бы. Признавайся, Джин-хён, ты к этому руку приложил не только на уровне нужных связей?              — Ничего преступного, обычные чары на поиск лучшего варианта, — покачал головой тот. — Я не заигрываю с человеческим сознанием, это ведет к непредсказуемым последствиям, одна головная боль. Так что с моей стороны тут всё чисто, только немного удачи.       — Что мне тогда фонит так, разобрать не могу. Ты смотрел квартиру?       — Вживую нет, ключи мне пока не передали. Может это машина или я сам, на мне наговоров на все случаи жизни с три дюжины. Нервная работа. Хочешь проверить? Я ничего не чувствую, опасности там точно нет. Номера хорошие, никаких жалоб от предыдущих жильцов, никакого темного прошлого, даже захудалой махинации с документами под застройку…       — Нет-нет, это совсем не то, — отвлеченно пробормотал Чимин, открывая дверь, и спрыгнул на тротуар. Листья прошелестели под ногами.       Вокруг было тихо. Приятно тихо, не давяще, не напряженно. Возможно, чуточку чересчур тихо, как для центра Лондона. Где-то в отдалении шумели машины, пели птицы, визжали дети — вероятно, на качелях в том парке, который они проехали, прежде чем свернуть на нужную улицу. Глухо играла музыка у кого-то за закрытым окном. Возле первой каменной ступеньки стоял зеленый контейнер для пищевых отходов с красивой, аккуратной цифрой 4. Очень стабильная цифра, надежная, хоть и маленькая. Джин-хён был прав, конечно, нумерологически сложно придумать более приятное — и подходящее — сочетание цифр адреса, даже если очень постараться.       Чимин задумчиво потрогал белый гипсовый шар, украшающий перила. Краска потрескалась и кое-где слезала, налипая на пальцы белыми хлопьями.       Спокойствие, внезапно понял Чимин. Вот что он чувствовал всё это время — спокойствие. Безопасность. По незнанию легко спутать с пустотой, но ни дом, ни само место не казались пустыми. Наоборот, они словно имели свое дыхание. Мирное, ненавязчивое, тихое. Приглашающее к такому же мирному сосуществованию. Ты мне — я тебе. Уважай мои границы, и я буду уважать твои.       Чимин переехал в пустую квартиру на втором этаже белого викторианского дома в конце ноября. Пожелтевшие листья всё ещё шуршали по тротуарам, мелкие лужи за ночь покрывались тонкой, хрупкой корочкой льда, словно карамель на десерте. Вещей у него было немного — два чемодана и рюкзак, хёна напрягать с просьбой помочь лишний раз не хотелось. Чимин отпустил такси и перетаскал вещи наверх сам, глухо ступая по темному ковролину, покрывающему общие лестницы. Как для арендуемого, разделенного дома, внутри он выглядел практически шикарно. Даже дополнительные двери врезали довольно органично, что вообще редкость. Соседи снизу, похоже, были на работе — никто не выглянул в коридор на его копошение. В середине вторника это не казалось странным. Ключ плавно повернулся в замке — щелчок, долгое скольжение, ещё щелчок — и Чимин впервые вошел в свою новую квартиру.       Ему достался неплохой набор мебели — большинство из Икеи, конечно, в очень хорошем состоянии, но были и более старые вещи. Массивный комод темного дерева, занявший половину крошечной прихожей. На латунных ручках качались золотистые кисточки. Изящный кофейный столик в гостиной, инкрустированный перламутром. Старинное «крылатое» кресло у камина, обитое потрепанным синим бархатом. Стулья в кухне — три разномастных, но одинаково напоминающих что-то моррисовское. Даже пара медных форм для десертов, висящая на стене в качестве украшения. И несмотря на нейтрально-бежевый цвет стен, визуально расширяющий пространство, ощущение создавалось, что в комнатах на самом деле всё не совсем так, как выглядит. Свет падал иначе, слегка искаженно. Словно это был свет из тех времен, когда на окнах висели тяжелые портьеры, стены покрывали обои с модным узором, а полы — толстые ковры. Медовый свет, густой, как застывшее солнце, просочившееся в окно. С танцующими в широком луче пылинками меж многочисленных комодов, кресел, столиков и пуфиков. Вышитые подушки с портретом любимой семейной собаки. Ленты, завязанные бантами по углам. Бронзовые подсвечники, начищенные до блеска. Лоскутное покрывало, подаренное на Рождество…       Чужое присутствие Чимин ощутил не сразу. Даже поначалу не понял, что именно уловил — всё такое же ненавязчивое, мягкое, даже деликатное. Едва-едва прикасающееся, пока он ходил, рассматривая и трогая вещи вокруг. Чемоданы стояли посреди гостиной. Чимин лениво обдумывал, какую еду заказать в доставке, поглаживая крышку комода. Она была теплой. И снова почувствовал… что-то. Чей-то взгляд, не прямой, не угрожающий, а любопытный, почти мимолетный.       — Окей, я знаю, что ты здесь, — негромко сообщил Чимин в пустоту, поворачиваясь так, чтобы видеть одновременно гостиную и кухню. В спальню он ещё не успел зайти. — Будем знакомиться или дать тебе время подумать?       Из синего кресла поднялся силуэт. Высокий, широкоплечий, слегка размытый и истертый по краям, как старая переводная картинка. Ему не хватало четкости, плотности и цвета. А вот голос… голос был живым.       — Прошу прощения, я не хотел пугать, — сказал этот голос. Низкий, густой, слегка вибрирующий. В нем слышалось эхо мощи, сдержанной и истощенной, но всё ещё реальной. — Не думал, что меня видно. Или слышно. Или заметно как-то иначе. Меня зовут Ким Намджун. И это — мой дом.       — Мое имя Пак Чимин, и я не претендую на твою территорию, — на всякий случай уточнил Чимин. С призраками никогда не знаешь, где пролегают точные границы их определений владения и принадлежности. Лучше перестраховаться. — Мне бы, конечно, очень не хотелось искать новое жилье в рождественский сезон, но если тебе принципиально…       — О, нет, я не это имел в виду, — перебил его Ким Намджун, махая руками, словно семафорил поезду. Воздух от этого шел мелкой рябью, как в жаркий день. — Мой дом — в том смысле, что я здесь навсегда, привязан и никуда не денусь. Мы в какой-то мере срослись воедино. Потому если тебе некомфортно делить квартиру с другой сущностью…       — Ты цепями гремишь? — уточнил Чимин. Тоже на всякий случай, никаких цепей на Намджуне не наблюдалось. — Воешь по ночам? Плачешь и стенаешь? Гомерически хохочешь или издаешь другие громкие звуки? Двигаешь мебель? Любишь скидывать посуду с полок?       — Я же не полтергейст какой, — почти обиделся Намджун. — И не злобный дух. Неуклюжий слегка, но чем менее материален, тем меньше с этим проблем, сам понимаешь.       — Тогда у меня никаких претензий. Буду благодарен, если не станешь меня пугать своими внезапными материализациями. Об остальном всегда можно договориться.       Договариваться с Намджуном получалось легко и просто, буквально о чем угодно. Тот обладал спокойным характером и был очаровательно старомоден во многих вещах, явно сохранив при этом сильный внутренний стержень личности.       Намджун оказался довольно молодым призраком — всего-то чуть меньше полутора сотен лет. Он умер в тысяча восемьсот восемьдесят первом, от отравления газом. Просто уснул и не проснулся.       — Клапан на светильнике прилегал не плотно, — объяснил Намджун, пока Чимин резал овощи на ужин в их маленькой кухне. — Газовое освещение было популярным, но никто не признавал его опасности. Матушка возненавидела всяческий прогресс после этого. Убедила отца переехать в деревенский дом, подальше от города.       — В моей спальне?       — Раньше это была моя спальня, — аккуратно поправил Намджун. Сквозь его полупрозрачное тело виднелись смутные лица людей на фотографиях, которые Чимин прилепил на стену над обеденным столом. — Но да, там, где ты сейчас спишь. Только кровать стояла в другом углу, дальше от окна. Что тоже сыграло не последнюю роль… Кажется, мне тогда снился сад. Хотя я не уверен, был это сон или нет…       Спальня Чимину нравилась. Не слишком просторная, но уютная, с большой двуспальной кроватью и окном, выходящим в сад. Там было тихо и как-то особенно хорошо, спокойно. Отчасти, Чимин теперь понимал, почему. В конце-концов, смерть — а тем более такая мирная — это наивысшая точка тишины и покоя. Хотя Намджуну в целом шли именно эти эпитеты. Чимин бы ещё добавил «сильный», но пока не очень понимал, почему.       Понимание приходило к нему постепенно, по крупицам, так же размеренно и плавно, как текли дни их неожиданного сожительства.       Намджун не просто жил в доме, он действительно был домом. Его сущность каким-то образом сплелась со стенами, крышей и фундаментом, он хранил память о прошлом, и она помогала ему оберегать настоящее. Поддерживать атмосферу мягкой и безопасной, даже немного — или много — влиять на общий фон улицы. Иногда у припаркованной через дорогу машины сбоила сигнализация, в сад забредали лисы или мимо проходили подростки, слушающие музыку из портативных колонок. Соседи снизу периодически довольно громко занимались любовью — после Чимин всегда находил под дверью бутылку хорошего вина и открытку с извинениями за беспокойство. Но на этом все проблемы и заканчивались. Трубы не протекали, электричество было в порядке, нигде не заводилась плесень. Мусор вывозили по расписанию, посылки не пропадали в неизвестность из-под входной двери, доставка всегда приезжала вовремя. Из окон не дуло, отопление грело, полы не скрипели, всё исправно работало. Что по масштабу вполне приравнивалось к локальному чуду.       — Ты столько сил на всё это тратишь, Намджун-хён, — озадачился Чимин однажды, разглядывая полупрозрачного Намджуна, привычно сидящего в любимом кресле. Из-за мерцающего облика он до сих пор довольно смутно представлял, как именно тот действительно выглядит. — Откуда они у тебя вообще берутся?       — Немного тут, немного там, — неопределенно отмахнулся Намджун. — Поддерживать материальность гораздо сложнее, чем не давать плесени захватить подвал.       — Зубы мне заговариваешь, да? — Чимин придвинулся поближе, всем своим видом демонстрируя, что от него так просто не отделаться. — Я же вижу, что тебя это изматывает. Давай я с тобой поделюсь, а? Мне не жалко, а тебе и правда нужно.       Намджун, казалось, обстоятельно обдумал идею, прежде чем ответить.       — Это будет не слишком этично, Чимини. Я не хочу на тебе паразитировать.       — Фу, что за слова такие, — скривился Чимин. — Ты заботишься о месте, где мы оба живем. Мне тоже хочется сделать для тебя что-то полезное. Это взаимовыгодный обмен, а никакое не паразитирование.       — Ладно, — Намджун издал грудной смешок, завораживающе-теплый и какой-то почти уютный. — Раз ты видишь это так, значит назовем так. Но мы не заключаем официальных сделок или контрактов, всё сугубо добровольно и можно отказаться в любой момент. Любая из сторон может отказаться.       — Вам с Джин-хёном нужно адвокатскую контору вместе открывать, Дотошный и Дотошный, всех переиграете на этом поле. По рукам, Намджун-хён. Договорились.       Материальным Намджун действительно оказался чуть более неуклюжим и вдобавок — очень красивым. Неброской, приземленной красотой, которая невероятно ему шла. И вот тогда Чимин окончательно понял, откуда росло ощущение мощи.       Не истощенным, потрепанным, мерцающим призраком, а почти живым человеком, Намджун создавал впечатление воплощенной силы. Высокий, с широким разворотом плеч, твердо стоящий на ногах, неторопливый в движениях, словах и решениях. Он излучал безопасность, надежность, располагал к себе. Чимин и не заметил, как из «Намджун-хёна» тот стал для него просто «хёном», а односторонний обмен энергией превратился во взаимный. Он помогал Намджуну поддерживать материальный облик и питать дом, накапливая и заряжая, как своеобразную батарейку. Намджун взамен придавал ему сил после особо тяжелых смен и подпитывал ясновидческие способности — интуиция обострилась, творить всякую сонную магию стало гораздо легче. Да и в целом наговоры, даже самые простые, работали бодрее, а усилий требовали меньше.       Они как-то очень гармонично проросли друг в друга, никуда не торопясь. Без скандалов и драм, без разборок или выяснения отношений — поводов для такого никогда не находилось. Просто в какой-то момент призрак стал его хёном, а Чимин — его малышом, будто так всегда и было. На нежное прозвище он не обижался — старомодный Намджун не вкладывал в это слово никакого лишнего подтекста. Он действительно был старше, взрослее и знал больше, добровольно опекал, искренне заботился, и Чимин это принял.       Как принял тот факт, что искал новый дом, а нашел — Намджуна.

***

The Underworld Bargain

you mustn’t have to      

make them want you      

they must want you themselves      

— Rupi Kaur      

      — Когда ты понял? — спрашивает Чимин, не поворачивая головы. Веки тяжелые от неги, на ресницах дрожат капли воды.       — Что понял, маленький? — не отвлекаясь, уточняет Намджун тихим, мурлычущим тоном.       Его ладони неторопливо движутся по телу Чимина, кругами размазывая масло для душа, сладко и терпко пахнущее миндалем. Вода шумит, отскакивая от стен и поддона душевой кабины. Пар поднимается к потолку, затягивая зеркала и стекла матовой пленкой.       Раньше на предложение пойти в душ вдвоем с партнером Чимин бы ответил однозначное и категоричное «нет». С хёном он даже не моргнул, прежде чем согласиться.       — Что я тебе нравлюсь, именно так, в романтическом плане. Или в сексуальном, если хочешь.       Хён долго обдумывает ответ, пока моет его, и Чимин не торопит. Он расслаблен и наслаждается моментом простой ласки, вдвойне приятной ещё и потому, что ничего не нужно контролировать. Намджун никогда не переступит черту, если Чимин сам его об этом не попросит.       — Не думаю, что «нравиться» — правильное слово для того, о чём ты спрашиваешь, малыш, — отвечает хён, наконец. — С моей точки зрения всё выглядит иначе: я почувствовал в тебе кого-то, о ком можно сказать «родственная душа». И дальше уже не было важно, на каком уровне останутся отношения между нами — будет ли это только платоническая дружба или мы оба захотим чего-то большего.       Теперь уже очередь Чимина обдумывать услышанное. Намджун выключает воду, раздвигает двери и первым выходит из кабины, чтобы развернуть для него полотенце. Вытирает, одевает, кутает в свои объятия и на руках несет в гостиную. Уткнувшийся носом в его шею Чимин уже который день подряд чувствует себя застывшим в янтаре насекомым. Время для него замедлилось и растеклось густым медом от их первого поцелуя. И меньше всего на свете он хочет, чтобы это хоть когда-нибудь заканчивалось.       — Но было ведь что-то, хоть какой-то значимый момент, — лениво упорствует Чимин, уютно сворачиваясь во втором, новом кресле. По обивке летят куда-то белые птицы. Намджун приносит ему жасминовый чай и садится напротив. Обитые синим бархатом «крылья» бросают на его лицо густую тень. — За что ты мог бы зацепиться, потому что «вот оно, теперь я точно знаю — это мой человек».       — Когда ты зашел в квартиру, — хмыкает Намджун. — Перетрогал всю мою антикварную мебель и спросил, не собираюсь ли я греметь цепями. Не забывай, милый, я всё воспринимаю несколько отлично и от тебя, и от живого человека. Но если тебе важент момент, пусть будет чашка.       — Чашка? — непонимающе хмурится Чимин.       — Ты купил её в музее или подержанной, я не уверен. С рисунком господина Морриса, золотой ободок, зеленая ручка. В свое время я прослушал его курс лекций «Надежды и страхи искусства», многие идеи и мысли показались мне весьма интересными. Хотел посетить повторно, в Бирмингеме, и, возможно, пообщаться с ним лично, но не успел. Ты принес эту чашку, поставил на стол, когда квартира ещё была полупустой. Один-единственный незамысловатый штрих придал месту характер, наложил твой отпечаток. Наверное, это укрепило мою веру в нашу схожесть.       — Просто чашка? — Чимин смотрит на хёна недоуменно, ожидая подвоха.       Чашку, о которой идет речь, на самом деле ему вручил Тэхён. С обычным объяснением в своем стиле, вроде «тебе это надо, возьми». Чимин взял, не задумываясь, потому что привык верить Тэхёну — у того отличное чутье на подобные вещи, к тому же он умеет слушать предметы как никто другой. Возможно, чашка попросилась к Чимину сама, этого он не знает. Но она была действительно симпатичной, с приятным духом легкой потрепанности жизнью и блестящим золотым ободком. Вот Чимин и принес её домой. Не случайно, как теперь оказалось.       — Не всё в жизни сопровождается фейерверками и фанфарами, — мудро изрекает Намджун, как печенье с предсказанием. — Большинство самых важных моментов — тихие, ничем не примечательные, порой их даже легко упустить, если не умеешь слушать. Ты — умеешь, малыш. Но даже ты бываешь иногда невнимательным. Что в целом очень человеческая черта.

•

      Разложив на столике карты, Чимин выбирает из колоды Жрицу, Императора и Влюбленных, выкладывает в ряд и долго смотрит на них, ничего не говоря.       Колода другая, не его привычный золоченый Уэйт, переливающийся на солнце как драконьи сокровища. Не новая — карты с синим фольгированным обрезом порядком потрепаны и поистерты в тех местах, где их чаще всего касались пальцы. Подобрал её, конечно, Тэхён — в его магазинчике разномастных колод, новых и не очень, скопилось порядочное количество. Эту он сунул ему без раздумий, припечатав «тебе заземлиться нужно, а не застрять в дэлулулэнде навсегда». И оказался, как обычно, прав — изображения на картах, с мягкими линиями, приглушенными цветами и первобытной, простой и незатейливой тематикой, успокаивали одним своим видом.       — Знаешь, хён, я тут подумал, — медленно произносит Чимин, продолжая разглядывать расклад. Жрица, увешанная золотыми монетами, знающе смотрит на него из-под тяжелых, полуприкрытых век, повторяясь и на Влюбленных. — Может, эта связь мне вообще не нужна? Я не хочу снова оказаться тем, кого не выберут. Не хочу проживать боль заново. Мне хорошо с тобой.       — Какое радикальное заявление, малыш, — тихо, беззлобно усмехается Намджун. — Льстит, конечно, очень льстит. Но я думаю, что ты достоин большего, Чимини. Гораздо большего.       — Чего большего? — фыркает Чимин, вынимая из колоды четырех Королей и скептически на них глядя. — Большей драмы, страданий и поездок на эмоциональных качелях? Что этот фамильяр может мне дать такого, чего не можешь дать ты?       — Милый, у меня всех активов — только этот дом, интеллект и высокое либидо, — говорит хён с мягкой улыбкой в голосе, но легкая грусть скользит в его словах тонкой, серебрянной нитью. — И даже если тебе сейчас кажется, что этого достаточно — так не будет всегда. Ты живой человек, малыш. Из плоти и крови. Тебе нужно трогать мир, наслаждаться им, ловить возможности, а не запирать себя в четырех стенах, пусть даже это очень соблазнительно.       Отвлекшись от карт, Чимин смотрит на него почти обиженно. Намджун откладывает книгу и наклоняется ближе. Его горячая ладонь накрывает щеку Чимина, поглаживая большим пальцем с невероятной нежностью.       — Хороший мой, ты заслуживаешь не только чувств и заботы, но и других вещей. Цветов, подарков, путешествий, нового опыта, разделенного с партнером. А у меня даже счета в банке нет. Я не смогу поехать с тобой в отпуск, не могу даже в ресторан тебя сводить или в кино. Ты думаешь, что всё это ерунда, мелочи и оно не нужно, не важно. Но пройдет время, и ограничения станут для тебя бременем. Не нужно идти на такие жертвы ради меня.       — Но я не хочу от тебя отказываться, хён, — Чимин впивается пальцами в его запястье и болезненно сводит брови на переносице. Неохотно признавая, что в словах Намджуна есть рациональное зерно. Огромное такое, внушительное, как косточка в авокадо. — Ты так говоришь, будто это просто… я не знаю, замена какая-то или компенсация. Пока со мной не случатся нормальные отношения.       — Хэй, хэй, малыш, нет, — Намджун перебирается из кресла на пол, к ногам Чимина, чтобы подобраться максимально близко и обнять его лицо двумя руками. И смотреть прямо в глаза с привычным, уверенным спокойствием. — Послушай меня внимательно, всё совсем не так, Чимини. Никто не должен ни от кого отказываться, я ни в коем случае не имел это в виду. Я очень, очень дорожу тобой, пожалуйста, не думай, что это не так. Я дорожу тобой и именно поэтому мне бы хотелось, чтобы ты жил полноценной жизнью. Я с радостью дам тебе всё, что могу дать, но мои возможности очень сильно ограничены. И я не хочу, чтобы ты из-за меня отказывался от чего-то такого же важного и нужного…       — А вдруг он появится, и я снова увлекусь, как идиот, и всё, что мы построили возьмет и развалится, хён?       — Не развалится, маленький. Смотри на меня. Я, твой хён, обещаю тебе — ничего не развалится, Чимини. Не из-за магии, не по волшебству, а потому что мы строили это вдвоем, медленно и аккуратно, кирпичик по кирпичику. Такое очень сложно развалить, милый. Отношения существуют до тех пор, пока каждый их участник искренне готов вкладываться, хранить и поддерживать…       — Ты правда никуда не денешься? — спрашивает Чимин с подозрением, почти капризно.              Ему даже немного стыдно, и за такой противный тон, и за внезапную истерику, но накатившее чувство страха потери выжимает его, как мокрую тряпку, скручивая по всей длине.       — Да куда я денусь, малыш? — хён смотрит на него так, что у Чимина щемит сердце. Один этот взгляд уже весит больше всех сказанных слов, но ему нужно услышать. — За полторы сотни лет никуда не делся и дальше не планирую. Я буду с тобой до тех пор, пока ты сам этого хочешь.       — Ладно, — Чимин утыкается своим лбом в лоб хёна, чувствуя, как теплые пальцы скользят по его шее, затылку, плечам. Прикосновения — нежные, ласковые, знакомые — бережно стягивают внезапно раскрывшуюся дыру в груди, латая, стежок за стежком. — Ладно. Но я… Мне нужно… Я хочу какое-то подтверждение, хён. Материальное подтверждение, что мы вместе. Что я — твой. Не в смысле принадлежности, как вещь или собственность, а как семья.       — Предложение тебе сделать? — тихо спрашивает Намджун. Просто, без раздумий, сомнений или недовольства. — Стандартные клятвы тут не сработают, сам понимаешь. Пересмотрим наш договор не заключать никаких официальных контрактов?       — Нет, нет, не так радикально, — Чимин чувствует, как невольно розовеет от смущения. От удовольствия, которое приносит ему осознание того, насколько он важен для хёна. Любит он его, конечно, блядь, любит, тут вопросов никаких нет и быть не может. — Не предложение. Но, может, есть какой-то другой вариант?       Намджун отвлекает их обоих на поцелуй в губы, долгий и сладкий, успокаивая тревогу и вызывая легкую щекотку возбуждения в теле. Потом целует в лоб и кончик носа.       — У меня есть одна идея. Но это будет грязно и не в том смысле, что ты любишь.       — Ты всегда говоришь, что нужно пробовать новое, хён, — оживляется заинтригованный Чимин. — Что будем делать?       — Копать в саду, — Намджун поднимается с пола и протягивает ему руку. — Так что оденься, пожалуйста, тепло, там сильный ветер и, кажется, моросит.       На улице уже стемнело, и Чимину приходится подсвечивать себе фонариком на телефоне. Мокрый, отяжелевший от дождей сад источает густой запах земли, опавших листьев и влаги. Холодные капли сыплются на него с дьявольского плюща, растопырившего свои многочисленные лианы на каменной кладке забора.       — Тут, — Намджун — босой и легко одетый — выглядит немного сюрреалистично и слабо мерцает во мраке. — Должно быть неглубоко, у меня тогда не было достаточно сил, чтобы экспериментировать с собственной материальностью. Давай я, чтобы ты руки не пачкал…       — Я сам хочу, — категорично отрезает Чимин, присаживаясь на корточки у куста, куда указал хён. — А ты можешь подержать фонарик.       Маленькой садовой лопаткой для цветов он осторожно рыхлит напитанную влагой землю в кругу холодного света, отгребая липкие комки в стороны. Морось, висящая в воздухе, покрывает кожу тонкой пленкой, пальцы замерзают почти мгновенно. Не критично — в сентябре температура всё ещё не сдается, стараясь задержать ускользающее тепло — но всё равно неприятно. Лопатка цепляет что-то твердое, издав металлический звук. Чимин откладывает её и лезет в вырытую ямку руками, нащупывая обнаруженное сокровище. Бережно очищает его от грязи, насколько может.       — Мы же договорились без предложения, — ворчит для виду, крутя так и сяк выкопанное кольцо. В темноте, покрытое землей, оно выглядит просто металлическим ободком с расширением с одной стороны.       — Никакого предложения, как и обещал, — Намджун присаживается рядом с ним, обдавая домашним теплом. — Я купил его в подарок матушке ко Дню рождения, но так и не успел подарить. Это единственная материальная вещь, которая у меня осталась, кроме дома. Ты попросил что-то материальное, вот я и подумал…       Затыкая его невозможный рот своим, Чимин опасается, что его сейчас разорвет на части от острой нежности, которую он испытывает к хёну в этот момент. Но, к счастью, всё обходится.       Отмытое, кольцо обнаруживает вытянутый, шестиугольный щит, усыпанный ковром мелких граненых марказитов, со слегка стальным блеском и теплым, оливково-серым оттенком.       — Очень редкая была модель, — говорит Намджун, прислонившись плечом в дверном проеме кухни. — Потом, лет через двадцать, вошла в моду, но тогда таких колец было всего два или три на весь Лондон.       — Ты на мелочи не размениваешься, да, хён? — Чимин примеряет кольцо на средний (маловато) и безымянный (в самый раз) пальцы. Потом снимает. — Я повешу его на цепочку и буду носить на шее. Как Фродо.       — Звучит, на самом деле, довольно зловеще, милый. Объяснишь?       — Помнишь, что я сказал? — он поворачивается к хёну и медленно подходит ближе. — «Мне нужно подтверждение, что я — твой». А сильнее всего я чувствую себя твоим, — Чимин берет его за руку, тянет её наверх и укладывает ладонь себе на горло, — когда ты держишь меня вот так.       Намджун слегка сжимает пальцы, осторожно и мягко удерживая его, и наклоняется поцеловать, невербально признавая объяснение вполне исчерпывающим.

***

Perihelion

you were a dragon long before      

he came around and said      

you could fly      

you will remain a dragon      

long after he’s left      

— Rupi Kaur      

      В октябре мир больше не кажется далеким, смещенным, размытым или разделенным на пласты, между которыми легко застрять примерно на вечность, потеряв контакт с реальностью. Ночи становятся всё непрогляднее и пахнут приближающимися холодами. Город, мокрый и лишенный солнца, сереет, укрывается опавшими листьями и готовится к долгой зиме.       Дома Чимин тщательно пылесосит, надев теплый свитер и распахнув настежь окна. Вытирает пыль и моет полы, добавив к обычному моющему средству хорошую порцию флоридской воды.              — Дым поднимается к потолку, всё плохое выметается в окно нахрен, вам здесь не рады, — наговаривает на сандаловые благовония, втыкая третью тлеющую палочку в миску бурого от пепла риса.       Обходит комнаты с колокольчиками, яростно звеня в каждом углу в рассинхрон с музыкой из портативной колонки. Для верности сверху окуривает пространство шалфеем. Обновляет защитные контуры, посыпая тонкие линии смесью красной и черной соли и гематитовой крошки. Протирает все поверхности с Деттолом и розмариновой настойкой, пританцовывая и подпевая какой-то популярной песне, прорвавшейся в плейлист его персонального ди-джея на Спотифае.       — Дышать стало легче, — говорит Намджун, с удовольствием потягиваясь, как огромный зверь после долгого сна. Даром, что дышать ему в принципе давно не нужно. Чем ближе канун Дня Всех Душ, тем бодрее он выглядит. — Ещё бы сад причесать, и будет вообще славно.       Развешенная в саду на ветках бамбуковая «музыка ветра» наполняет воздух мелодичным перестуком. По каменным стенам с двух сторон скачут белки, воровато унося с подоконников разложенные для них орехи, прихватывая заодно медные монетки подношений. Грибы растут из-под мокрых листьев кругами, создавая на газоне затейливый узор. Зацветают поздние сорта роз, пахнущих сладковато-землисто, с легкой ноткой железа и тления.

•

      На работе постепенно начинается сезон, посетителей на дневные спектакли приходит все больше, чаще заказывают красное вино вместо белого, виски и ром вместо джина.       — У тебя опять что-то стряслось? — спрашивает Чонгук слегка обиженно, хотя сам при этом почему-то выглядит виноватым. Или напуганным, по нему не поймешь. Он в любом случае округляет свои карие глаза так, что они становятся почти неестественно огромными. А ещё их можно использовать вместо оружия массовой манипуляции. Чимин вон ведется каждый раз безо всякой явной магии. — Или тебе просто нравится меня игнорить?       — Ты такой милый, когда дуешься, — не выдерживает Чимин и треплет донсена по голове. Волосы, не испорченные модными окрашиваниями, гладкие и мягкие. Всё равно, что гладить щенка. — Ничего не стряслось, Гуки. У меня всё очень хорошо, просто я засранец по жизни и ужасен в социальных связях. Простишь меня в обмен на ужин? Я честно обещаю исправиться.       — Два ужина, — бурчит Чонгук. Настоящий маленький засранец здесь он, но Чимин готов простить ему это. — Такие моральные травмы одной миской лапши не исправишь.       — Ты сам-то в порядке? Выглядишь, будто или совершил что-то ужасное, или оно вот-вот само с тобой случится.              — Да я чуть кота утром не сбил, — тут же признается Чонгук. По голосу слышно, что его это тревожит и мучает, и он рад выплеснуть всё из себя. — Выскочил под колеса велосипеда буквально у самого театра, еле успел затормозить. Хорошо ещё, что на камнях не повело, всё же мокрое, скользко. Даже не понял, откуда он взялся. До сих пор успокоиться не могу.       — Главное — что вы все в порядке, — ободряюще улыбается Чимин. — И ты, и кот, и велосипед.       — А если бы я не отреагировал так быстро?       — Но ты успел, Чонгук-и, вот что важнее. Не вероятности, а факт: ты успел, никто не пострадал. Плевать, что там могло бы случиться, оно не случилось. Будь осторожнее, пожалуйста.       — Почему на собак вешают светоотражающие штуки, а на котов — нет? — ворчит донсен, полируя винные бокалы. — Что за видовая дискриминация ради страданий водителей?       Чимин фыркает от смеха и ерошит ему уже успевшие лечь красивой волной волосы.

•

      Новая колода аккуратно намекает на возможность продолжения старой истории. Чимин задумчиво смотрит, как янтарное, теплое пламя свечи танцует от сквозняка по раскладу на кухонном столе, и спрашивает вслух, ни к кому конкретно не обращаясь:       — Интересно, почему сейчас?       Карты выглядят иначе — более стабильными, более определенно, меньше иллюзий, больше материальности. Пентакли вместо мечей, немного чаш. Жезлов практически нет. Зато есть Солнце — сжигающая, прямолинейная ясность, выметающая все тени, трусливо прячущиеся по углам. Но Чимин всё равно разглядывает их с опаской.       — Возможно, из-за близости темноты? — предполагает Намджун. — Долгий мрак подталкивает совершать поступки, которые раньше пугали. Между двух зол, все дела.       — Возможно, ты прав, хён, — Чимин двигает туда-сюда двойку мечей, единственную во всем раскладе из этой масти. Свободная рука неосознанно тянется к кольцу, висящему на шее на цепочке. — Мне это не нравится. Что, если связь начнет обостряться и заглушит мои чувства к тебе? Я так не хочу, опять хлопнуться во всё это…       Хён обнимает его со спины, трется щекой, целует в висок.       — Я держу тебя, малыш, — говорит успокаивающе. — Никуда ты не хлопнешься. Здесь совсем другая энергия, время другое, и вы оба — другие. По-правде, я думаю, что это могло сыграть не последнюю роль.       — В каком смысле?       — Каждый воспринимает связь по-своему, и восприятие может отличаться. Что ты чувствуешь, когда я делюсь с тобой энергией?       — Разное, — Чимин слабо, мечтательно улыбается. Ему нравится узнавать Намджуна через крошечные обрывки видений, которые он просматривает каждый раз, как нарезку кадров. — В основном всякие сенсорные вещи. Текстуры, звуки, запахи. Иногда целые картинки.       — А я чувствую твои эмоции. Радость, страх, вожделение, грусть. Один и тот же процесс, а восприятие разное, потому что мы с тобой разные. Ты контактировал с ним раньше через сны, вполне возможно, у него хорошо развито воображение, или это самый легкий способ контакта. А он мог ощущать, например, твой эмоциональный фон. Не так четко, как я, просто в общих чертах. Сильное, яркое чувство, вроде влюбленности-одержимости вполне способно испугать. А твое состояние сейчас — спокойное, сытое и уравновешенное — привлечь.       — В этом есть логика, — соглашается Чимин, кладет свои руки поверх рук хёна и прикрывает глаза. За окном гудит ветер, раскачивая скрипящие ветви деревьев. Трескучее дыхание Намджуна скользит по шее вслед за мягкими поцелуями. — Всё равно, я не хочу снова в это вляпываться.       — Ты не один, малыш, — шепчет Намджун ему на ухо и мягко толкает носом в висок. — Бояться нормально, но не дай страху управлять твоей жизнью. Оно того не стоит.

•

      — Ты чего дерганый такой? — любопытствует Чимин, наблюдая, как Тэхён сосредоточенно совершает несколько оборотов вокруг своей оси. Будто гоняется за хвостом, который ещё не успел отрастить. — Опять что-то ретроградит?       — Проще сказать, что сейчас не ретроградит, — фыркает тот, похлопывая себя по карманам огромного пальто. Вынимает из одного коричневый бумажный пакет с изображением пухлощекого китайского ребенка и невнимательно протягивает Чимину, продолжая что-то выискивать. — У меня есть чувство… нет, не чувство… ощущение… снова не то. Что-то происходит, и оно оставляет следы, а я не могу разобрать, что оно такое…       — Накануне Хэллоуина? Тэ, это всё равно, что иголку искать в стогу сена, — Чимин аккуратно вытаскивает из пакета за край толстенький блинчик, начиненный обжаренными в кляре морепродуктами, и с упоением вгрызается в золотистую корочку. Если бы не Тэхён, он бы точно умер с голоду. Раз двадцать только за этот месяц. — Тем более в центре города, куда не ткни — везде кисель из такого «чего-то», по колено в него каждый раз проваливаешься.       — Айщ, это не то. Не то-не то-не то, — нараспев тянет Тэхён, шевеля своими длинными пальцами в вязаных митенках от Вествуд. Словно нащупывает в воздухе невидимые Чимину нити, пытаясь вязать из них узелки вслепую. — Не могу объяснить нормально. Если смогу — ты точно узнаешь первым.       Он резко поворачивается, как охотничья собака впиваясь взглядом в арку под мостом, из-под которой они только что поднялись к пабу с красными панелями на фасаде. Ноздри раздуваются, будто Тэхён действительно тянется унюхать это свое «что-то».       Чимину кажется, что где-то на краю лестницы на миг мелькнуло белое пятно. Но, возможно, это был просто искаженный свет от фонаря, чей датчик движения среагировал на их появление.

•

      Лежа на ковре на полу в ворохе одеял, Чимин с закрытыми глазами слушает, как несется в небе над городом Дикая охота. Чернильный мрак облепил стекла, голодно и жадно глядя на зажженные свечи, но внутрь ему никак не пробраться. Горячие пальцы Намджуна лениво скользят по его обнаженному плечу, выписывая защитные знаки. Это говорит больше, чем любое признание в любви.       За окном воет, стонет, гремит, гикает. Небо невероятное, глубоко-синее, утыканное звездами, как гвоздями с декоративными шляпками. Надрывается охотничий рог, лают гончие, звенит сбруя, увешанная колокольчиками. Вуали реют по ветру погребальными саванами, ловя ярких, оранжевых бабочек в свои сачки. В щели оконных рам забивается ароматный дым, смешанный с запахом чернобрывцев и ладана.       Чимин поворачивается на бок, не открывая глаз, и тесно прижимается к хёну всем телом, кожей к коже, вдыхая его искрящееся тепло. Намджун кутает его в одеяло, целует в лоб, путаясь пальцами в волосах. Воск расплывается по полу мягкими, светлыми лужицами.       Чимин спит, и ему не снится совершенно ничего.

***

The Descent of the Star

perhaps the saddest of all      

are those who live waiting      

for someone they’re not      

sure exists      

— Rupi Kaur      

      Нехарактерно теплый, мягкий ноябрь Чимин воспринимает как своеобразный подарок. Не важно, за что. Важно, что пуховик пока доставать не приходится, можно по-прежнему носить теплую джинсовку с пушистым меховым воротом, на который Тэхён едва ли не при каждой встрече цепляет новую брошку или значок. Однажды даже прицепил серьгу без пары — ладонь с красным камушком в центре. Безделушка не раз спасала Чимина от мелких неприятностей, вроде столкновения с кем-то в толпе или опоздания на нужный поезд.       — Какой прикольный, — Чонгук трогает пальцем круглый значок с воющим на луну волком, явно снятый с какого-то альтушного наряда отбитых нулевых. Защитная пленка на нем уже слегка мутная от времени. — Где ты берешь все эти крутые штуки, хён?       — Тэтэ поставляет, оптом, — смеется Чимин, наворачивая на шею кашемировый шарф с рыжими индийскими огурцами, нечеткими, словно затертыми от носки. — Можешь его попросить, он и тебе ворох притащит за просто так. Ему их девать некуда время от времени.       — Не хочу беспокоить лишний раз Тэхён-хёна, — бормочет Чонгук как-то смущенно, натягивая куртку. — Может ты его спросишь?       — Ты чего, Гуки? Тэтэ очень милый.       — Он меня пугает, — сознается донсен с таким видом, будто его заставили признать постыдную тайну. Того и гляди совсем превратится в помидор. — Смотрит ещё так, аж мурашки по затылку.       — Да ты просто ему нравишься, — фыркает Чимин от смеха. — Это флирт такой, правда. У Тэхёна довольно… ммм… интересные способы выражать симпатию.       — Мне кажется, что он сожрать меня хочет, а не флиртует. Это стремно. И у него вроде парень есть, чего на меня смотреть-то?       — Это ты уж лучше у него самого спроси при случае, — Чимин забрасывает сумку на плечо и, выходя из подсобного помещения последним, выключает свет. — Подозреваю, Тэхён может всерьез пошатнуть некоторые твои представления о мире и его устройстве.       — Не надо мне ничего шатать, — ворчит Чонгук, поднимаясь по лестнице к выходу. — У меня всё отлично, спасибо…       Он открывает для Чимина дверь и резко запинается, издав странный, полузадушенный звук — за дверью обнаруживается ждущий Чимина после смены Тэхён.       Но Чимин смотрит не на Тэхёна, а на то, что он держит в руках перед собой. Точнее — кого.       В руках у Тэхёна кот. Довольно крупный, белый с черными пятнами — или черный с белыми — с большой, округлой головой и крайне заебанным выражением морды. Чимин ещё не встречал котов, на которых бы настолько прямолинейно читалось «идите нахуй», будто написанное крупными светящимися буквами. Глаза у кота янтарные, подушечки лап — розовые и грязные. Кот висит в руках Тэхёна безвольным шерстяным мешком, и в его глазах Чимину отчетливо видно обреченное смирение с неизбежным.       Сам Тэхён сияет так, будто всё у него в жизни отлично и никогда не было лучше.       — Смог, — счастливо заявляет радостный Тэхён, вместо приветствия, не обращая никакого внимания ни на Чонгука, который сейчас, кажется, или задохнется, или потеряет сознание, ни на Чимина, прикипевшего взглядом к коту. — Это вот он тут наследил, а я никак не понимал, что оно такое. Уже с месяц постоянно шныряет вокруг, такие колеи намотал, что игрушечные поезда запускать можно.       — Моау, — басовито и трагично подтверждает свою вину кот, даже не пытаясь вырваться. Хвост завивается колечком на самом кончике. — Мугу-уау.       Чимин шагает ближе, ставит сумку прямо на камни и присаживается на корточки. Янтарные глаза оказываются на одном уровне с его глазами, мерцающие и гипнотические.       Он думал, это будет что-то ошеломляющее, оглушающее. Как удар колокола, или взрыв, или даже просто толчок — в спину или изнутри. Мгновенное озарение, осознание, замирание сердца.       Но всё, что Чимин чувствует — спокойствие. И ещё — что живот болит, потому что рука неприятно передавливает под ребрами, слишком сильно, и пахнет неприятно, резко, сладко, чихать хочется, и человек был грубый, невежливый, нельзя дергать за хвост и за уши.       Кошачьи усы нервно подрагивают.       — Ну, вот мы и дождались, да? — тихо спрашивает Чимин, не сразу понимая, что улыбается. — Отпусти его, Тэ, ты делаешь ему больно.       — Не могу сказать, что я так уж сильно раскаиваюсь, — фыркает Тэхён наверху, но наклоняется и послушно ставит кота на землю, почти аккуратно. — И вообще, он на меня начихал. А вдруг это заразно?       — Ему не нравится запах твоего парфюма. И, возможно, это была месть за твою грубость.       — Я обещал первым оттаскать его за уши, я выполнил обещание. Ланнистеры всегда платят по счетам, — заявляет тот слегка патетично. — Гуки, золото, ты в порядке? Так рад меня видеть, что аж дар речи потерял? Польщен.       — Чонгук хотел тебя кое о чем попросить, — сдает донсена с потрохами Чимин, не испытывая никакой вины. Кот всё ещё сидит перед ним, слегка подбоченившись, и сверлит пристальным взглядом. Но сбежать не пытается. — Возможно, лучше всего — если просить он будет в лапшичной. С миской удона.       — Да понял я, что мы тебе тут не к месту, Плесень, — Тэхён закатывает глаза и тянет Чонгука за рукав куртки от дверей в театр, где тот так и застыл немым изваянием. — Идем, мелочь, угощу тебя жратвой, так уж и быть. Не боись, хён ребенка не обидит. Не забывайте предохраняться там, что ли. Сезон простуд, все дела…       Левое кошачье ухо — черное — дергается назад. Почему-то это очень напоминает выставленный в спину уходящим средний палец. Чимин фыркает, не сдержавшись.       — Если хочешь сбежать — я останавливать не буду. Ловить не буду тоже.       Эмоции животного простые, линейные. Похожие на гладкие, разноцветные, стеклянные шарики, вроде тех, которыми играют на выбивание. Настороженность, недоверие, любопытство, страх. Страха меньше всего, и, кажется, от запаха Чимина у того не свербит в носу. А вот сидеть шерстяной жопой на камнях не слишком уютно. Да и лапы подмерзают.       — Ну что? Остаешься или пойдешь со мной? — Чимин медленно поднимается, стараясь не совершать резких движений. Так же медленно поднимает сумку, вешая её обратно на плечо. — Могу предложить подвезти на руках.       Кот издает фырчащий звук, похожий на надменное хмыканье.       — Нет так нет. Мне на метро, если что. Идешь?       Он идет. Держится немного на расстоянии, лавируя между ногами прохожих со слегка неуклюжей грацией, но не отстает. В метро, на миг затормозив с сомнением, всё же просачивается под турникетом. Второй раз замирает у автоматических дверей, но в результате всё равно решает следовать и дальше. В вагоне запрыгивает на сидение напротив и устраивается, подворачивая под себя лапы «буханочкой». Щурится, почти довольно. Хотя на кошачьем это в равной степени может означать «видеть тебя не могу». Другие пассажиры не обращают на него никакого внимания, хотя неподалеку парочка детей лет семи никак не может усидеть на своих местах. Чимин не ощущает чужой магии, но, возможно, он просто не чувствует её из-за иной природы.       К дому они идут по разные стороны улицы. Чимин краем глаза следит за смешной походкой вразвалочку — мягкий живот едва заметно болтается, когда кот ускоряет шаг. Поднявшись по ступеням, он терпеливо ждет, пока тот перебежит через дорогу, слегка пригибаясь к асфальту, и подойдет ближе. Кот не слишком сильно боится самого Чимина, больше нервничает из-за незнакомой обстановки и запахов, что не может не радовать.       — Ну, добро пожаловать, — Чимин приглашающе распахивает двери в холл, заходит первым, снова ждет. Территория безопасная, никакой монстр не выпрыгнул из кладовки. Старается не слишком громко щелкать замком за котом, чтобы звук не сработал триггером. — Теперь нужно подняться на второй этаж. Пойдешь вперед?       Идея коту явно не нравится, он следует за Чимином почти ступенька в ступеньку, держась ближе к стене. Поднятый хвост слегка подрагивает, как антенна, улавливающая малейшие колебания сигнала. Подозрительный и очень недоверчивый. Но любопытство, всё же, сильнее.       — Лапы можно не вытирать, — шутит Чимин, впуская его в квартиру. — Я всё равно собирался убирать завтра.       Пока он снимает куртку и шарф, стаскивает кеды, кот осматривается в прихожей, не отходя далеко. Обнюхивает угол придверного коврика, кисточку на комоде, доски пола. Уши пригибаются к голове, то по одному, то по очереди, как маленькие эхолокационные радары.       — Как ты, малыш? — Намджун выходит из кухни, неслышно ступая босыми ногами.       Кот замирает и слегка присаживается, глядя на него с опаской и возросшим подозрением. Розовый нос так активно тянет воздух, что усы ходят ходуном.       Запах. Запах-запах-запах. Слишком много.       — Он… запутался, — бормочет Чимин, пытаясь разобраться, как быстро исправить положение. Зверек на низком старте и вот-вот готов рвануть искать ближайший выход. — Не может понять, кто… Хён, положи руку мне на плечо, сейчас.       Намджун не задает никаких вопросов, просто делает, что сказали. Тихое спокойствие окутывает Чимина с его прикосновением.       — Всё в порядке, — произносит он медленно, разборчиво. — Тебе ничего не угрожает, всё хорошо. Мы не причиним тебе вреда. Ты — мой фамильяр, всё правильно, это не ошибка. Можешь подойти и проверить. Я присяду, чтобы ты мог ещё раз меня обнюхать, ладно?       Чимин садится на пол в прихожей, вынуждая Намджуна опуститься вместе с ним, и протягивает руку, раскрытой ладонью вверх. Кот подбирается к ним поначалу на полусогнутых, готовый в любой момент отскочить и стратегически забиться под ближайшую подходящую для такого мебель. Он не испуган, это что-то другое, более спутанное, более человеческое. Но обстоятельный процесс обнюхивания чиминовых пальцев постепенно выравнивает эмоциональный фон, заставляя его успокоиться и расслабиться. Любопытство возвращается с новой силой. Чимин выдыхает, только сейчас обнаружив, что затаил дыхание, пока влажный розовый нос усиленно сопел, заставляя усы шевелиться.       — Если что, держать тебя здесь насильно никто не собирается, — говорит Чимин, глядя в янтарные глаза. — Окно в спальне открыто, оттуда запросто можно перебраться на садовую стену, никаких особых защитных чар там нет, только бытовые. На звериный облик не среагируют. Где ещё можно выйти, так чтобы не задело, хён?       — Настоятельно рекомендую воспользоваться дверью в сад, — негромко откликается Намджун с какой-то нехарактерной вкрадчивостью. — И очень советую не драть мебель. Иначе у меня появится абсолютно легальный повод всё же надрать кое-кому уши.       Выражение кошачьей морды примерно можно интерпретировать как «ну, попробуй», и Чимин, не сдержавшись, фыркает.       Внутри него, где-то очень глубоко, мелко и радостно звенят переливчатые серебряные колокольчики. Кот, исследовав носом его кеды, смешно чихает.

•

      В первый раз кот задерживается у них довольно долго, но уходит с наступлением ночи — взбирается на подоконник и исчезает в темноте сада, махнув напоследок хвостом.       — Я думаю, он не вернется, — грустно вздыхает Чимин над своим чаем. — Там столько недоверия, хён, кошмар просто. Будто он вообще всего этого не хочет, и оно ему не надо. К тому же, его явно путает то, насколько схоже мы с тобой пахнем.       — Несмотря на всё это, он выбрал следовать за тобой, — мягко возражает Намджун. — Преодолевать свои страхи непросто, малыш. Тебе ли не знать. Не торопи события, давай подождем и посмотрим. Рим тоже не за один день строился.       Несмотря на унылый настрой Чимина, кот всё же возвращается через два дня.       У тебя наверняка где-то есть своя, не-кошачья жизнь, думает Чимин, глядя, как тот лакает воду из чашки с принтом Морриса, устроившись на кухонном столе. Длинный розовый язык забавно заворачивается внутрь крошечным рулетиком. Интересно, чем ты живешь, когда не ходишь на четырех лапах?       Кот уходит, и снова возвращается, и снова уходит. Иногда остается на ночь, сворачиваясь в чиминовом кресле в гостиной. Иногда он ещё там вечером, а на утро его уже нет. Иногда его нет по несколько дней подряд, а потом он снова объявляется — на пороге или на подоконнике — и требовательным утробным мявом извещает их об этом. Или просто тихо просачивается в кухню, вырастая прямо на кухонном столе голодной, вечно слегка заебанной на вид тушкой. Мяукать по-нормальному, похоже, не его сильная сторона. Он издает множество разнообразных звуков, но среди них нет ни одного, похожего на обычное кошачье «мяу».       Поначалу Чимин испытывает неловкость в его присутствии. Он привык быть тактильным с Намджуном, поскольку обнять его может только дома. Привычка слипаться с хёном намертво при каждом удобном случае — его вторая натура. Наличие свидетеля сбивает Чимина с толку, заставляя обдумывать каждое свое движение, отдергивать уже протянутую руку, замирать на полпути к поцелую, оглядываться, прежде чем снять одежду.       — Перестань думать так много, малыш, — останавливает его Намджун, быстро заметив эти метания. — Ты не должен становиться меньше, чтобы быть удобнее. Ты хорош весь целиком, собой настоящим, а не какой-либо другой версией себя. Между нами есть отношения, это тяжело не заметить. И если он всё ещё здесь, значит ему это, всё же, нужно именно таким, как есть. К тому же, я не замечал за ним особой любви к подглядыванию.              Чимин успокаивается не сразу, но постепенно расслабляется.              Расслабляется, пусть и гораздо медленнее, и их пушистый гость. Подбирается ближе, изредка трется о ноги с независимым видом, мол, он просто здесь проходил мимо, не обращайте внимания. Но аккуратные почесывания между ушами принимает благосклонно и от рук не шарахается. Пару раз даже выворачивается во сне кверху белым брюхом. Нежно-розовая кожа просвечивает между шерстинками, мерно поднимаясь и опускаясь от спокойного дыхания.       Однажды он притаскивает Чимину розу. Цветок большой, розовый, размером почти с кошачью голову и слегка обтрепан с одного края от явного волочения по асфальту. Но пахнет настолько одуряюще, что Чимин уже и забыл — у роз бывает запах, да ещё и довольно сильный. Он ставит цветок в стакане на тумбочку в спальне под одобрительное хмыканье Намджуна, и тот не вянет недели полторы, продолжая наполнять комнату сладким ароматом.              Потом приносит подвеску. Маленький шарм, вроде тех, что нанизывают на браслеты от Пандоры, с гладко отполированным гранатом и слабенькими, очень простыми чарами удачи. Чимин цепляет её к брелокам на ключах и часто трогает в кармане, сам не понимая, почему.       В спальню кот почти не заходит, предпочитая ей гостиную и кухню, только окном пользуется, как входной дверью. Уважение ли это к личным границам, нежелание или неготовность совсем уж утыкаться мордой в очевидное — Чимин не в курсе. Общий набор кошачьих эмоций не особо меняется: недоверие, настороженность, любопытство. Страха почти не осталось, но прорезается усталость — ему наверняка тяжело совмещать две разных жизни. Время от времени под всеми простыми, стеклянными шариками, Чимин чувствует что-то другое, то самое, более человеческое. Но оно похоже на туман или эхо, даже примерных очертаний не разобрать. Ему кажется, что отношения между ними — если это можно так назвать — немного теплеют. Есть какое-то минимальное, базовое доверие. Есть небольшие рутины, к которым они привыкли. Дистанция кажется неизменной, но коты в целом животные независимые, даже если отчасти люди.              Рим не за один день строился, повторяет себе Чимин, поглаживая маленький шарм с гранатом на ключах. Он выбирает возвращаться каждый раз. Это уже немало.

•

             Ночью Чимин чувствует, как что-то топчется по его ногам, проваливаясь в одеяло. Он открывает один глаз, плохо соображая спросонья — на краю кровати белое пятно слегка светится в полумраке, пытаясь найти себе место поудобнее.              Не прошло и полгода, думает Чимин с легкой искрой радости.              Кот копошится ещё секунд тридцать, потом плюхается возле колена тяжелой тушкой, вжимаясь в его ногу своим теплом.       Будит Чимина ладонь, плотно прижатая к его рту.              — Постарайся не шевелиться, — едва различимым шепотом шелестит ему на ухо Намджун. Чимин чувствует горячее тело хёна, слегка нависающего над ним сзади. — Очень, очень тихо.              Он медленно, почти незаметно кивает. Ладонь отпускает и скользит по шее, укладываясь ему на плечо.              Чимин даже глаза открывает осторожно, сквозь ресницы кремовая постель слегка сияет, подчеркивая контраст с темным пятном.              Рядом с ними лежит обнаженный мужчина, накрытый одеялом чуть повыше талии. Светлокожий, с темными волосами, мягкой волной сползшими на лицо. У него красивые руки, прижатые во сне к губам, округлое очертание щеки, чуть вздернутый нос. Голова не на подушке, а скорее под ней, будто он даже во сне пытается свернуться в кошачий клубок, или просто привык сутулиться.              Чимин смотрит на него и чувствует что-то колючее и давящее в груди, будто его нежность расщепляется надвое, и часть её начинает неприятно горчить. И чем дольше смотрит — тем сильнее горчит, мутнеет, спутывается…       Мужчина тяжело, хрипло вздыхает и шевелится, и в этот же момент Намджун тянется к нему через Чимина, толкая в плечо, будто собирается завернуть в одеяло, как начинку в кимбап. Из-под его руки выворачивается большой черно-белый кот, сонно хлопая янтарными глазами. Ещё секунд тридцать кот бестолково, осоловело таращится, словно пытаясь осознать, что произошло, и Чимин отчетливо понимает, что произойдет дальше.       Кот пружинисто перемахивает через них, не особо заботясь о том, чтобы не задеть в прыжке выпущенными когтями, и скрывается в открытом окне, не обернувшись.       За его спиной Намджун тяжело вздыхает, утыкаясь носом Чимину в затылок, и прижимает его к себе покрепче.       — Там такая муть внутри, — тихо говорит Чимин, едва не плача. — Всё запутанное, больное, страшное, просто жуть. Я не знаю, как он с этим справляется, хён.       — Очевидно, довольно паршиво.       Да уж, «паршиво» — самое подходящее слово, думает Чимин, чувствуя, как по щеке наискосок катится горячая капля.       — Хён, ты можешь… Просто войти в меня и побыть так. Не двигаться, а полежать вместе…       — Не объясняй, маленький, не нужно, — останавливает его хён. — Я понял. Иди ко мне.       Намджун заполняет его медленно, осторожно, мягко погружаясь внутрь, и одновременно надавливает ладонями на бедра, насаживая на себя. Они вжимаются друг в друга до предела. Рука хёна обвивает плечи, удерживая крепко, близко-близко. Чимин несколько раз крупно вздрагивает всем телом, потом затихает.       — Я здесь, милый, — повторяет Намджун как мантру, едва заметно покачивая его, словно в колыбели. — Я здесь.

***

Aphelion. The Fractured Orbit

you have sadness      

living in places      

sadness shouldn't live      

— Rupi Kaur      

      Он не возвращается неделю. Ноябрь постепенно леденеет, на открытое окно приходится навешивать дополнительные чары посильнее — чтобы сохранять тепло и не дуло.       На исходе второй недели, в преддверии декабря, Чимин зажигает свечу на кухонном столе и наговаривает на огонь проверенное заклинание поиска утерянного. Он чувствует себя очень уставшим, усталость похожа на лед, сковавший озеро. Под неподвижной коркой колышутся темные, глубокие воды.       Лента инстаграма неожиданно выплевывает искомое буквально через полчаса, когда Чимин, лежа в постели, занимается бессмысленным думскроллингом. Реклама подсовывает ему афишу благотворительного концерта с каллиграфической надписью «Разум», выведенной поверх снимка небольшого детского оркестра, стоящего на сцене вместе со взрослыми музыкантами. На большом баннере за их спинами много текста, что-то про центр помощи детям с аутизмом, но взгляд Чимина цепляется за единственное имя — Мин Юнги. Он не задумываясь тут же вбивает «Мин Юнги» в окошко поиска и в три секунды уже смотрит на фотографии того самого светлокожего мужчины с темными волосами, который две недели назад спал на соседней подушке.       — Я нашел его, — говорит Чимин тихо, поворачивая экран к Намджуну. Тот откладывает книгу и молча берет телефон, чуть подслеповато щурясь. — Думаешь, имеет смысл написать?       — Ты уже всё решил, малыш, зачем меня спрашивать?       — Потому что это наша общая жизнь, наши общие отношение и, по ходу, наш общий фамильяр, которого мне уже хочется придушить, — тяжело вздыхает Чимин, возвращая телефон обратно. Пробегает взглядом по короткому био — музыкант, продюсер, меценат, медийная личность. — Даже не знаю, есть ли в этом смысл. Скорее всего сообщения вообще читает его менеджер. Если читает и личные не закрыты.       — Заклинание работает на активный поиск, — напоминает Намджун. — Не сработает — добавим ещё одно, раз уж начали.       Привет, пишет Чимин, забив на условности. У него нет сил на вежливость. Это парень, у которого ты ночевал в ноябре. Я бы хотел встретиться для разговора, если ты не против.       Заклинание срабатывает. Мин Юнги отвечает ему на следующий день — сухо и по делу. Если коротко, то его ответ можно вместить в одно слово: нахуя?       — Может, предложить ему разрезать связь? — бесцветным тоном интересуется Чимин, никому не адресуя свой вопрос. — Если оно ему аж настолько не нужно, так хоть я с этим разделаюсь, наконец.       — Прибереги такое на самый крайний случай, малыш, — Намджун затягивает его к себе на колени, позволяя свернуться, словно маленькому ребенку, в своих объятиях. — Будь оно ему совсем не нужно — он бы и в первый раз за тобой не последовал. И уж точно не торчал бы тут почти месяц. Не думаю, что ему это давалось легко, в любом смысле.       — А мне, мне по-твоему, легко, хён? — не выдерживает Чимин. — Я семь месяцев только то и делаю, что жду, терплю, слушаю и жду ещё. Время ему дай, пространство ему дай, то дай, это дай. Что ещё мне ему дать, блядь, если он за полгода как был трусливым бесхребетным засранцем, так им и остался? — Намджун его не перебивает, не упрекает, не поправляет, не пытается успокоить, только гладит по плечу, мягко, ритмично. Чимин громко шмыгает носом, смаргивая злые слезы. — Пошел бы он нахуй, вот что. Я эту связь не просил, тем более — с таким прицепом.       Правда, стыдно за свои слова ему становится минут через пятнадцать, когда поток слез иссякает, а хён продолжает молчать, давая побыть в тишине с мыслями.       — Я очень устал, хён, — признает Чимин, роняя голову ему на грудь. — Просто пиздец насколько устал от всего этого. Даже больше, чем в июле. Не знаю, на сколько ещё меня хватит, если он будет продолжать вести себя как… как ведёт.       — Давай не загадывать слишком далеко, ладно? — предлагает Намджун, забираясь пальцами под волосы на затылке, чтобы нежно погладить у самых корней. — Попробуем для начала маленькими шагами. Удастся вывести на разговор — уже хорошо. Не удастся — будем думать, что делать. Но не спеши рвать связь, малыш, пожалуйста. Сложность — не значит несостоятельность, и ты всегда успеешь это сделать.       — Да я сам не хочу, если честно, — бурчит Чимин. — По крайней мере — не сейчас. Может это и глупо.       — Я думаю, что это по-взрослому, милый.       — Было бы гораздо проще, будь он обычным мудаком.       — Так всегда проще, Чимини.       Мне важно поговорить с тобой. Это не займет много времени, обещаю. Я был бы очень рад, если бы ты согласился. Спасибо, что тратишь на меня свое время. Чимин

•

      Неизвестно, на какое именно чудо рассчитывал Чимин, но это чудо случается. Потому что Юнги — неожиданно — соглашается на разговор. Так же настороженно и недоверчиво, как в своем зверином облике: в машине, в перерыве, минут на пятнадцать, не дольше. У него полно дел. Чимин всё послушно глотает, потому что ему важен сам факт: чертов блядский Мин Юнги сделал шаг навстречу. Даже если этот шаг приходится измерять дюймами.       — Я пойду с тобой, — предлагает Намджун, наблюдая, как Чимин завязывает кеды. — Вмешиваться не стану, но ты будешь знать, что я рядом.       — Спасибо, хён, — благодарно улыбается он, выпрямляется и тянется поцеловать в губы. — Я позвал Тэтэ тоже, пойдем потом в кино. Мне точно нужно будет отвлечься после такой эмоциональной встряски.       — Ну какой ты у меня умный, малыш, просто послушай себя, — мурлычет Намджун, оглаживая его шею и горло. Гладит ключицы, задевая цепочку, и растворяется, исчезая с легкой рябью.       Чимин сжимает в руке кольцо, в котором спрятался хён.       Ты справишься, милый. Я с тобой.       На улице холодно. Солнце садится рано, если вообще выглядывает из-за плотной, молочной пелены туч, воздух не успевает прогреться, и с наступлением темноты температура резко падает. Чимин прячет руки в перчатках в карманы куртки и немного втягивает голову в плечи, чтобы сильнее зарыться в любимый шарф.       Машина Юнги — огромный черный Хёндэ Палисад — стоит на парковке напротив входа на вокзал Чаринг Кросс. Вообще здесь не положено парковаться, кроме как такси и кэбам, высаживающим или подбирающим пассажиров. Но речь шла о пятнадцати минутах. За такое время выписать штраф не успеют. Фигурка, сидящая на месте водителя, кажется какой-то слишком маленькой и хрупкой.       Чимин подходит ближе и осторожно стучит в окно, прежде чем распахнуть дверь со стороны пассажира.       — Привет. Надеюсь, ты не ждешь слишком долго.       Юнги бросает на него быстрый взгляд, дернувшись на звук, как олень на трассе, и тут же отворачивается. Но этого достаточно, чтобы Чимин успел заметить его испуганные глаза. Он забирается в машину и закрывает дверь. В салоне тепло, пахнет свежим мужским парфюмом и кофе. На зеркале заднего вида висит маленький плюшевый кумамон.       Руки Юнги — лежащие на руле, будто он в любую секунду готов нажать на газ и рвануть отсюда — едва заметно подрагивают.       — Всё окей, — бросает сухо, почти неохотно. — Не критично.       У него приятный голос, низкий, чуть хриплый. С тем самым знакомым горловым мурлыканьем-урчанием, которое Чимин уже не раз слышал. Он автоматически тянется к шее, прижимая к груди кольцо под одеждой. Тихое, заземляющее присутствие Намджуна успокаивает.       — Спасибо, что согласился. Я не задержу тебя надолго, — обещает Чимин.       Юнги фонит страхом, усталостью, неразборчивой мутью, застарелой болью и горечью. Но во всем этом месиве есть ещё кое-что. Надежда. Крошечный, непотопляемый бумажный кораблик веры. И что-то нежно-сладкое, едва заметное, как тонкий слой сахарной пудры на губах. Но Чимин его чувствует, и это придает ему сил продолжать.       — Я не буду тебя ни о чем просить или убеждать, если что. Просто мне важно сказать, что я ценю твою компанию. В любом виде.       — Мне… немного не до этого сейчас, — слова даются Юнги с явным усилием. То ли он не хочет говорить конкретно их, то ли не хочет говорить в целом. — И мне жаль, что ты оказался втянут в это не по своей воле.       Чимин смотрит на него краем глаза, стараясь не пялиться слишком откровенно. Мужчина нервничает и тоже бросает на него быстрые косые взгляды через зеркало, думая, что делает это незаметно. Перебирает красивыми, музыкальными пальцами по рулю. Его беспокойные руки касаются, отстраняются, сжимаются и отпускают, будто ищут опору и никак не могут найти её. Клубок спутанных эмоций похож на крысиного короля — не вытянуть ничего толкового, не причинив боли.       Медленно, глубоко вздохнув, Чимин вынимает руку из кармана и кладет вверх ладонью на свое колено. И мгновенно чувствует ответный эмоциональный импульс, хотя движение получается крошечным, едва заметным — Юнги дергается и тут же останавливает себя, так и не отпустив руль.       Я вижу, как дрожат твои пальцы, думает Чимин. Я знаю, что ты чувствуешь. Как хочешь прикоснуться ко мне, но запрещаешь себе даже смотреть… Боги, я вижу тебя. Я слышу тебя. Я чувствую тебя, Юнги.       — Я понимаю, — осторожно говорит Чимин вместо всего этого. — Я хотел сказать, что не буду тащить тебя за собой или что-то подобное. Но и притворяться, что ничего не было и нет тоже не стану. Просто не могу.       Рука Юнги дергается, соскальзывая на приборную панель. Бесцельно, мимо показателей и кнопок — любого повода сделать вид, что это осознанное, намеренное, утилитарное движение. А не импульсивное желание стиснуть его пальцы, с которым тот пытается бороться.       — Хорошо, — выдавливает неразборчиво, но тон больше не звучит сухим и отстраненным. Скорее подавленным, почти жалобным. Будто он на грани того, чтобы сломаться и попросить… невесть о чем. — Спасибо, что сказал.       Они ещё секунд тридцать сидят в тупике — эмоциональном, вербальном и межличностном — пока Чимин не решает, что с них обоих хватит мучений на сегодня.       — Тебе тоже спасибо, — он сжимает лежащую на колене руку в кулак, потом прячет обратно в карман, уловив ещё одно, крошечное движение пальцев на приборной панели в его сторону. Толкает дверь и спрыгивает на тротуар. Юнги поворачивает голову за ним, как подсолнух вслед за солнцем, и Чимин впервые может видеть его лицо — красивое, усталое, хищное и нежное одновременно. — Окно в спальне всегда открыто, если что, — говорит Чимин, прежде чем закрыть дверь.       Он идет прочь, не оглядываясь, потому что оглянуться, на самом деле, очень хочется. Больше того — хочется вернуться в эту машину, уютную, но пропахшую одиночеством, и затискать Юнги до полусмерти, даже если это будет угрожать получением тяжких телесных. Никто не заслуживает испытывать столько всяческой гадости за один раз, а тем более — жить со всем этим изо дня в день. Но Чимин слишком умен, чтобы совершать подобные глупости.              Ты такой умница, маленький. Я горжусь тобой.       Тэхён ждет его в кафе, выкладывая на десертной тарелке с цветочным узором дополнительный рисунок — из вишен, которые он выколупал из своего пирожного.              — Троекратное «ура!» сломленным, но не побежденным, — констатирует, увидев выражение лица Чимина. — Я так понимаю, мы имеем восхитительное и прекрасное ничего?              — Ожидаемое ничего, — поправляет его Чимин, воруя пару вишен из тарелки.              — Буддисты бы тобой гордились, Плесень, — Тэхён поднимается, заворачиваясь в свое безразмерное пальто, расшитое кривыми звездами, маленькими кисточками, круглыми зеркальцами и другими блестящими штуками. — Но из нас обоих буддисты так себе, потому это нужно срочно чем-то компенсировать. Ради сохранения энергии.              — Какой энергии? Нет у меня никакой энергии, господин офицер, я ничего не брал, мне подбросили, — вяло поддерживает шутку Чимин, вновь выходя на холодный воздух.              — Пойдем смотреть Карвая, уныние ты мое, — Тэхён обнимает его за плечи, сжимая с силой, которую и не заподозришь в его худом, стройном теле. — Славные тридцать пять миллиметров всем делают хорошо. А потом купим тебе булочек, — он бросает ещё один взгляд на Чимина, словно что-то подсчитывая в уме, и кивает своим мыслям. — И сладкий чай, да.

***

Sea of Stillness

to be      

soft      

is      

to be      

powerful      

— Rupi Kaur      

      Ожидание выматывает. Как и все дополнительные смены, которые Чимин нагрузил на себя, чтобы как-то с этим ожиданием справиться. Город на полную катушку готовится к Рождеству, затягиваясь паутиной мерцающих гирлянд, нон-лон-дон вызванивают праздничные колокольчики. Поток туристов увеличивается втрое, билеты на все шоу в театре распроданы до середины января.       — Как там кот? — интересуется Чонгук, невзначай проезжаясь по больному. Он не со зла, просто не в курсе, что кот не совсем кот, а «там» — не совсем то место, которое он имеет в виду.       — Сбежал, — вздыхает Чимин. — Я оставил окно открытым, и он сбежал.       — Оу, мне очень жаль, хён, — Чонгук подбадривающе похлопывает его по спине. — Может, ещё вернется.       — Я так не думаю, Гуки, — говорит Чимин честно. — Похоже, ему у меня не понравилось.       — Фигня, хён, кому может у тебя не понравиться? Я уверен, он погуляет, замерзнет и вернется. Коты очень умные, они могут находить дорогу обратно домой, даже уехав за много километров…       Не уверен, что он готов назвать мой дом своим, думает Чимин.

•

      — Мне невыносимо хочется уехать, — стонет Чимин, падая лицом в подушку. Всё тело ноет, напоминая ему о глупом решении уработаться до смерти перед праздниками. — Хотя бы на пару дней. Просто выбраться из города, видеть это всё уже не могу.       — Давай уедем, — Намджун развязывает и стаскивает с него кеды, принимается за брюки. — У тебя несколько выходных в середине недели, как раз получается пара дней. Куда ты хочешь, малыш?       — В Брайтон, к морю, — глухо отвечает Чимин, не поднимая головы. — Сидеть на пирсе и тупо пялиться на воду. И отключить телефон.       — Я забронирую билет и найду хорошую комнату где-нибудь, с сервисом не за все деньги мира, — горячие ладони, избавив его от одежды, разминают спину и плечи, заставляя стонать и ойкать.       — Должен же быть толк от всех моих переработок… Хён, а если Юнги придет, когда нас не будет?       — Специально выберет ровно эти же два дня для визита? — уточняет Намджун с едва уловимым скептицизмом.       — Никогда нельзя недооценивать любые совпадения, — Чимин переворачивается и садится на кровати. — Вдруг он и правда придет, а дверь закрыта и никого нет? Будет мерзнуть на крыльце, ожидая, ещё и дождь пойдет…       — Тебе бы сценарии писать для романтических сериалов, Чимини, — хмыкает Намджун, натягивая на него огромную футболку, в которой Чимин обычно ходит дома. — Мы оставим окно открытым, как обычно. Навесим дополнительную защиту от воров. Напишем записку, что просто уехали на пару дней, а не исчезли бесследно с лица Земли.       Чимина его слова не особо убеждают, и хён садится рядом, берет его за руки, обнимая своими большими ладонями.       — Малыш, ставить жизнь на паузу из-за ожидания — так себе идея. Жизнь не будет ждать, она уже идет. Живи её, пожалуйста, ладно? Не откладывай, очень тебя прошу.

•

      Всю поездку до Брайтона Чимин дремлет — Намджун взял билет на утренний поезд, и на вокзал пришлось ехать полусонным после поздней смены. Но ему жаловаться не на что — вагон полупустой, два сидения в его распоряжении, никаких вопящих детей. Только мерное движение и убаюкивающий голос хёна, бормочущий в голове что-то о том, как он ездил с родителями к морю в юности.       Воздух пахнет влагой и солью, холодит кожу и кусает пальцы.       Чимин заселяется в отель — не слишком дорогой, но вполне приличный, — и неторопливо ползет завтракать в любимое сетевое кафе. Долго пьет кофе, никуда не спеша. Бредет к пирсу по набережной — галечному пляжу, с его скользкими камнями и живущими в них мелкими духами, он не особо доверяет.       Над головой истошно орут чайки. Огромная развлекательная зона на пирсе закрыта на зимний сезон — огоньки не горят, все окна заколочены, карусели накрыты брезентовыми чехлами, превратившими их в подобие массивных, слегка бесформенных, но очень впечатляющих призраков. У опор плещутся и стрекочут русалки, поднимая пену и брызги на темной поверхности воды. Никаких катеров, водных мотоциклов, сапов, виндсёрфов, надувных фламинго и других плавучих средств, начиненных людьми. Красота, благодать и раздолье.       Шум волн, мерно накатывающих на берег, похож на биение сердца. Галька катится следом, шурша и постукивая, как далекий гомон полузабытых голосов. Чимин садится на парапет и смотрит на линию горизонта, прямую и отчетливую, пока она не начинает сливаться с небом. Пальцы бездумно играют с кольцом на шее, забравшись под теплый шарф.       Вечером, в номере, Чимин стоит под горячим душем так долго, что подушечки пальцев начинают морщиться.       Мне бы очень хотелось, чтобы ты был рядом, думает он.       Я всегда рядом, малыш. Мне жаль, что не так, как тебе этого хочется.       Прости, хён, я не собирался тебя расстраивать. Просто, думаю, что ты был прав — это больно, что мы не можем сделать так много вещей вместе.       Некоторые, всё же, можем. Если ты мне позволишь, маленький. Доверишься хёну?       Отвечать ему не нужно — Чимин доверился давным-давно, два года назад, переступив порог своей квартиры на втором этаже белого викторианского дома.       Это ощущается немного странно, непривычно — Намджун устраивается внутри него, внутри его тела, словно надевает перчатку и распрямляет каждый палец, чтобы села идеально.       Закрой глаза, малыш. И представь, что это я.       Ладони скользят по коже, мягко оглаживая — и Чимин ими не управляет. Ни единым движением, ласкающим и чуточку жадным, сжимающим, растягивающим, заполняющим — и доводящим до исступления. Он кончает быстро и тихо, тяжело дыша, на прохладный кафель душевой.       Ещё?       Ещё.       И его ласкают ещё.       Шум воды заполняет голову, как шипение радиопомех, стирая все лишние мысли.       Зарывшись в одеяла в постели отельного номера, Чимин спит не просыпаясь и во сне видит восхитительное и прекрасное ничего.

•

      В конце тихой, темной улицы мелькает светлое пятно, быстро пересекающее пустую проезжую часть по диагонали. Черно-белый кот, похожий на размытую, нечеткую кляксу, деловито перебирает лапами. Лапы у него уже порядком устали — он проделал большой путь через несколько районов. Потому что дурацкой человеческой части не пришла в голову гениальная идея проехать хотя бы половину этого расстояния на машине. Холодный, мокрый асфальт тоже не делал его путешествие более приятным, царапая нежные подушечки, не привыкшие к таким испытаниям на выживание. К счастью, ночью не приморозило, иначе всё было бы совсем плохо и безрадостно.       Добравшись до нужного дома, кот ныряет в узкий проход, где по пирамидам старой, позабытой черепицы удобно влезать на садовую стену. Стена скользкая от мха, но зато мягкая и приятно пружинит. На подоконник открытого окна он вспрыгивает последним, финальным рывком. Коты вроде него не предназначены для таких подвигов. Новые охранные чары на окне едва слышно звенят, но никак не реагируют, и кот просачивается в комнату.       Квартира пустая и тихая, и тишина эта отличается от привычной. Она более гулкая, как эхо в большом зале. В гостиной никого нет, в кухне тоже, вода в ванной не шумит. Кровать аккуратно застелена. Хозяева не ночуют дома.       Ожидаемое облегчение от знакомых уюта и тепла не приходит. Вдобавок болят сбитые об асфальт лапы. Что вдвойне обидно.       Он неуклюже запрыгивает на постель, и оставленный там листок взмывает в воздух. Потом кружит и фланирует, неторопливо опускаясь обратно. Он заинтересованно тычется в него носом. Человек наверняка сумел бы прочесть записку, но человек слишком сложен и слишком любит надумывать. Что усложняет жизнь им обоим. Кот полагается на инстинкты, обоняние и шестое чувство. Шестое чувство говорит, что его здесь по-прежнему ждут. Обоняние — что записка пахнет спокойствием, усталостью и жасминовым чаем. Инстинкты — что было бы замечательно потоптаться как следует, сделать себе гнездо и отоспаться.       Он сосредоточенно мнет одеяло, вытаскивая его из-под подушек. Если влезть ровно между ними, ставший почти родным запах чувствуется сильнее — домашний, теплый, вкусный запах. Он сворачивается плотным клубком, пряча нос под кончиком хвоста, и засыпает, чувствуя себя в безопасности.

***

House of Pluto / 134340

i am ready for you      

i have always      

been      

ready for you      

— Rupi Kaur      

Год спустя

      Из гостиной доносится странное шуршание, глухой удар, снова шуршание. Юнги вполне по-человечески чихает и, кажется, тихо матерится себе под нос. Но слов не слышно за возобновившимся шуршанием. Намджун приглушенно смеется. Протирая заспанные глаза, Чимин выбирается из одеяла и как есть — босым и в одной футболке — шлепает посмотреть, что там вообще происходит.              Его встречает ещё один чих. Посреди гостиной стоит живая ель в небольшом металлическом ведре — Намджун и Юнги вдвоем как раз освобождают её от защитной сетки. Ветви пружинисто распрямляются, осыпая пол обломившимися иголкам.              — Да блядь, — горестно воет Юнги и отворачивается, чтобы снова чихнуть. Ветка безжалостно тычет его в нос, чих становится двойным.              — Отойди от неё, Юнги-хён, — смеется Чимин, наконец, разобравшись, что к чему. — Котам нравятся украшенные елки, а не только что принесенные с улицы. У тебя реакция на запах, дай себе привыкнуть.              — Вот и откуда ты всё на свете, блядь, про меня знаешь? — бурчит Юнги, шмыгая носом, но слушается и отходит в сторону.              — Я знаю далеко не всё, — примирительно говорит Чимин, успокаивая его ощетинившуюся, независимую личность. — Просто у тебя уже была схожая реакция на цветы, благовония и новые духи Тэхёна. У хвои довольно сильный запах, так что это логично. Пойдем на кухню, я тебе кофе приготовлю.              В кухне Юнги обнимает его со спины и утыкается мокрым носом в затылок.              — Ты теплый, — ворчит довольно, отказываясь отпускать.              — Конечно теплый, вы меня разбудили и заставили вылезти из постели, — хмыкает Чимин совершенно беззлобно. — Чего так рано-то?              — Уже полдень, — в тон ему фыркает хён. — За деревом нужно было съездить, выбрать, постоять в очереди, потолкаться в пробках, довезти, нарядить. У меня вечером корпоратив в компании.              — Только не говори, что ты собрался праздновать Рождество в студии, — Чимин угрожающе косит на него прищуренным взглядом. Юнги и ухом не ведет, от него продолжают исходить привычная усталость, немного раздражительности на ель, и столько нежности, что можно вполне успешно захлебнуться, если влезть неподготовленным.              — Я вернусь после девяти, но отметиться всё равно нужно. А для этого нужно ещё успеть доехать туда, постояв в впробках, и обратно — тоже постояв в пробках.              — Звучит просто как настоящий аттракцион в парке развлечений, море веселья, — Чимин снимает с плиты свистящий чайник, отставляет его в сторону и поворачивается к Юнги лицом. Темные круги под глазами порядочно уменьшились с прошлой недели, это не может не радовать. — Могли бы поставить старую елку, искусственную, она вполне симпатичная. Тебе бы не пришлось тратить столько нервов на это всё.              — Ты сказал, что хочешь настоящую, — бурчит Юнги, не глядя ему в глаза.              И всё, и нет никакого Пак Чимина, осталась от него позорная лужица на кухонном полу. Намджун потом вытрет, если не забудет.              Со всякими прямолинейными признаниями у Юнги по-прежнему всё очень сложно в обе стороны, потому Чимин просто обнимает ладонями его лицо и нежно целует в губы. В поцелуи хён всегда ввязывается радостно, с энтузиазмом, и целуется он потрясающе, до стонов и трясущихся коленок. Чимину всё ещё сложно регулировать интенсивность процесса — Юнги, кажется, голоден даже больше, чем сам Чимин был полтора года назад. И как только всё это помещается в небольшом теле, учитывая, что любовников у него не один, а двое. Видимо, хён подвержен тому типу голода, когда чем больше ешь — тем голоднее становишься. И не Чимину его судить.              Руки Юнги крепче сжимаются на его талии, сминая мягкую ткань. Он шумно дышит, теплые, сладкие губы податливо раскрываются и жадно жмутся в ответ, помогая себе юрким языком. Ещё немного, и у Чимина случится приход безо всякой дополнительной стимуляции. Хёны его просто кошмарно разбаловали, грешно жаловаться.              Правда, в этот раз удается обойтись без приходов — Юнги сбавляет напор и постепенно успокаивается. Пальцы выпускают зажатую намертво ткань, поцелуи становятся более расслабленными. Он учится осознанно не гнать, не пытаться выжать всё возможное из каждого момента, будто вот-вот отнимут и ещё накажут сверху. Чимин им очень гордится — такой прогресс дорогого стоит.              — Я здесь, — бормочет он тихонько, поглаживая хёна по голове. — Я рядом, мы в безопасности, всё хорошо.              Юнги умилительно сопит носом, выравнивая дыхание по квадрату на четыре счета, пока не расслабляется окончательно, и глухо ворчит «Спасибо», вновь уткнувшись в Чимина так, что не видно лица.              — Да ну чего ты, Юнги-хён, — деликатно отмахивается Чимин. Это их привычная игра в «ты знаешь — я знаю», где Юнги учится справляться со своими приступами без чувства вины, а Чимин старается не тыкать его лишний раз в больные места, которых в хёне как-то чересчур много на одного человека. — Ты охуенно целуешься, мне всё понравилось, — и легко вздрагивает от горячего, влажного прикосновения к шее, куда более говорящего, чем любые словесные благодарности. — Кофе, хён, мы сюда пришли за кофе.              А закончили почти за потрахаться, впрочем, ничего нового или оригинального.

•

            Юнги, как и обещал, домой возвращается после девяти. Даже после десяти — раздраженный и ворчащий на водителей-идиотов, туристов, общественный транспорт и всё городское управление за компанию. Лежащий на ковре у камина Чимин лениво поворачивает голову на звук. В нем слишком много еды, чтобы шевелиться как-то активнее. Намджун отвлекается от книги.              — Ты голодный, котик-хён?              — Разве что до чьих-то глупых голов, — огрызается тот недружелюбно, триггерясь ещё и на ласковое прозвище докучи. — На работе накормили, не парься, Джун-а.              Чимина неизменно умиляет сочетание тех фактов, что Намджун младше Юнги, и что он зовет того «котик-хёном», огребая за это в очень редких случаях. Хотя Намджун, кажется, не воспринимает ворчание Юнги всерьез, даже особенно агрессивное. Юнги сложно общаться словами в принципе, особенно — если речь идет о чем-то более эмоционально сложном, чем устройство нового пульта для студии.              Стащив свитер, Юнги бросает его на диван, а сам ложится рядом с Чимином, головой в сторону камина, поближе к теплу, и утыкается лбом ему в бок.              — Насколько ужасен был этот корпоратив? — участливо спрашивает Чимин, перебирая его волосы.       Юнги всегда пахнет городом — влагой, асфальтом, ветром, речной водой — каким-то незатейливым мужским парфюмом, кофе и совсем немного — котом. Волосы натягивают городские запахи особенно интенсивно. Чимин любит стаскивать с них резинку и зарываться носом в темную, слегка волнистую массу. Хёна это смущает время от времени, и он ворчливо предлагает Чимину превратиться, чтобы «площадь шерсти для вынюхивания была больше».              Но котом Юнги пахнет только самим собой — кошачьей шерстью и теплом, изредка — с легкой примесью кондиционера для белья, если снова влез поспать в открытую сушилку.       — Мне пришлось играть в крокодила, — горестно сообщает Юнги, — и я минут пять бился над тем, как изобразить «Рождественскую песнь в прозе», потому что все с первого раза поняли только часть про Рождество. О, и шутки про клаустрофобию, конечно. И про черный пояс по карате.       — Бедный хён, ты так страдал, — Чимин аккуратно переворачивается на бок, чтобы свернуться вокруг Юнги. Наверное, со стороны они напоминают странноватый претцель, который слегка перекосило при выпекании. — Больше никаких дурацких шуток, крокодилов и людей, обещаю. Можешь вообще не выходить из дома следующие два дня, у всех всё равно выходные.       — Мгу-уау, — трагически подтверждает Юнги булькающим горловым звуком и прячет лицо в чиминовой футболке чуть повыше живота.       Иногда из него непроизвольно вырывается мяуканье, что, как разобрался Чимин, одновременно признак сильной усталости и высокого уровня доверия. Как и случайные превращения во сне туда и обратно.       — Не спи только на полу, замерзнешь.       — Не буду, — обещает Юнги глухо, обдавая его живот теплым дыханием. Мягкое, преданное обожание, исходящее от него, по вкусу напоминает сладкое молоко с карамелью.              Через несколько минут Намджун накрывает их обоих пледом.              — Иди к нам, хён, — Чимин тянет его за руку, заставляя улечься с ними в позе странной, но уютной загогулины, загораживая широкими плечами пляшущие отсветы огня. — Так здорово, правда?       — Здорово будет, если вы оба не начнете завтра шмыгать носами, милый, — ворчит Намджун. — Против сквозняков даже я ничего сделать не могу.              — Я всё забываю спросить, — Юнги слегка отодвигается от Чимина, чтобы видеть и Намджуна тоже. Есть что-то по-кошачьи любопытное в его блестящих глазах. — Как ты саморегулируешься без тела? Это ведь не только вопрос ощущения температуры или способности заболеть, а ещё и чувства, эмоции и всё такое.              — В основном по памяти, — отвечает Намджун. — И ещё через Чимина. Он, в каком-то смысле, кормит меня своими эмоциями. Благодаря этому мне легче не забывать, как оно ощущается.              Слова хёна наталкивают Чимина на мысль, которая, очевидно, могла закатиться в его голову исключительно во время лежания на полу кучей-мала. Иначе он никак не может объяснить, как это гениальное озарение не настигло его раньше.              — Юнги-хён, можно я попробую на тебе одну штуку? Это будет не больно и безопасно, обещаю.       — Такие дисклеймеры охуенно пугают, Чимини, — бурчит Юнги. — Стоп-слово будет?              — Просто скажи, если тебе некомфортно, и я остановлюсь, хорошо?              — Ладно уж, валяй.              Чимин кладет ладонь ему на щеку — это удобно, потому что хён лежит головой к его солнечному сплетению. Но вместо того, чтобы привычно прочесть эмоции Юнги — гораздо меньше напоминающие мутный, больной, спутанный клубок после всей проделанной работы — Чимин сосредотачивается на обратном процессе. Он старается передать Юнги то, что сам чувствует сейчас — тепло, сытость, удовольствие, расслабленность, безопасность.              Поначалу ничего не происходит, а потом Юнги вздрагивает и дергает головой, пытаясь отстраниться.              — Ты влияешь, — шипит он недовольно. — Я же просил...              — Я не влияю, — спокойно, аккуратно говорит Чимин. — Я не меняю твое состояние, хён. Я показываю тебе свое. Это безопасно, правда.       Юнги запинается, медлит и сомневается еще несколько секунд, а потом с опаской, но подается обратно под чиминову ладонь.       — Попробуй не отталкивать, а рассмотреть, хён. Оно не полезет тебе в голову или ещё куда-нибудь. Просто ты сможешь видеть меня так же, как я могу видеть тебя.       Он пробует снова.       Тепло, сытость, расслабленность, удовольствие, безопасность.       Юнги вздрагивает, но в этот раз не отстраняется, а накрывает ладонь Чимина своей, будто так лучше понятно.       — Намджун-хён, дай мне руку, — шепчет Чимин тихо, стараясь удержать связь. — Можешь взять меня за запястье или за плечо?       Рука Намджуна ложится третьей поверх их с Юнги ладоней. Чимин сосредотачивается на своем эмоциональном состоянии.       Безопасность. Сытость. Тепло. Удовольствие.       — Что-то изменилось, Юнги-хён?       — Всего стало больше… нет… Четче, — подбирает слова Юнги. — Отчетливее. Я не знаю, что это, но оно приятное.       — Ну, хотя бы так, — по-доброму хмыкает Чимин. — Можешь отпускать.       — Проверил свою штуку? — с некоторым любопытством интересуется Юнги, глядя на него чуть снизу.       — Проверил. Отличная штука, — Чимин целует его в лоб. — Без твоего ведома повторять не стану, не волнуйся.       Юнги благодарно мычит и сворачивается обратно, закапываясь в плед.       Чимин прикрывает глаза, слушая треск огня в камине, мерное дыхание, глухие звуки города за окнами. Рука Намджуна обнимает его за плечи, превращая их троих в один клубок.       К счастью, распутывать этот клубок никому из них не нужно.