услуга

— Вот же сука. — вместе с этими словами Виктория ловко достаёт из кармана идеально отглаженных строгих брюк сигарету. Шатенка тихо, точно с опаской, что кто-то услышит, выругивается. Сегодня, как ни странно, всё было против неё: дождь противно бил по металлическим крышам и лишь больше раздражал стоящую под этой самой крышей девушку, а где-то совсем рядом оживлённо и радостно, как ни в чём не бывало, с одной из коллег болтала Марьяна Романова, которая так бесцеремонно прошлась по Виктории на съёмках. Такая открытая и прямолинейная. Такая не такая, что аж тошнит. Вообще-то, она не курила. Бросила давно и, казалось бы, навсегда. Вот только сигаретный дым и ненавязчивый, почти приглушённый аромат ментола стали той самой панацеей в успокоении жрицы. Съемки уже почти закончились, так что она никуда не торопилась. Обхватила фильтр губами, ненароком оставляя на нём след помады, и сделала первую затяжку. Такую желанную, живительно-смертоносную затяжку. Лёгкие почти сразу заполнил дым, а голова немного закружилась – уж слишком давно Виктория не бралась за этот «спасательный круг». Сегодня всё изменилось. «Я действительно к тебе очень хорошо отношусь, возможно, ты не веришь…» Крутилось вновь и вновь у неё в мыслях. Взгляд застыл в одной точке, и, кажется, даже дождь, так раздражающий совсем недавно Викторию, перестал быть таким уж важным и почти затих. Всё померкло на фоне этих слов. Это слишком личное, так нельзя и неправильно, так слишком хорошо и нежно для этих двоих, что сердце Виктории в моменте пропустило удар. Она не может подпустить рыжую бестию так близко к себе. Точнее, конечно, не хочет. Не хочет, чтобы Марьяна касалась своими словами сердца её, так точно попадая в самую его глубь. Всё происходящее – лишь опасная игра, которая, кажется, зашла слишком далеко и теперь ведёт каждую из них в неизвестность. Пугающую до холодка по коже для одной, но манящую и интересную для второй. — Конечно, хорошо ты ко мне относишься, Романова, — нарушая звенящую тишину произнесла Райдос, вымученно улыбнувшись уголками губ.  — А я тогда балерина.  — Тогда я обязательно подарю тебе балетную пачку, Вика. До боли и ломоты в костях знакомый голос раздался где-то совсем близко, а рука Марьяны случайно коснулась плеча шатенки. Невесомо и аккуратно, всего на долю секунды. Воздух моментально словно сгустился над ними. Повисло напряжение, которое с каждой секундой лишь росло. — Знаешь что… — начала было Райдос, устремляя грозный взгляд на шаманку. В карих глазах читалась буря эмоций: гнев, обида, ярость и даже… разочарование. — Скучная ты, Райдос, даже не пошутишь с тобой, — перебила соперницу Романова на полуслове, пренебрежительно отмахнувшись рукой, а-ля «не занудствуй, а». Шатенку бесило это пренебрежительное отношение. Хотелось показать, что сила её – не просто «книжечка и свечи», а что-то куда более внушительное. Хотелось, чтобы Романова рассмотрела в ней что-то глубже и мощнее. Хотелось, до скрежета зубов, доказать, что Виктория – победа, что она лучше и идеальнее. Странно, ведь Виктория Райдос обычно не про «смотрите какая я», Виктория скорее про «доказать и показать самой себе», однако, с Марьяной всё было иначе. С самого первого дня на проекте между женщинами выстроилась незримая, колючая стена разногласий. Такие совершенно разные, сошлись вода и пламя, они – словно тёплое летнее утро и леденящий душу зимний мороз. Каждая из них не упускала и единой возможности пустить колкую фразу в отношении другой. Это превращалось в своеобразную игру, правила которой были до конца не ясны даже им двоим. Одно они знали точно: главное – уколоть как можно сильнее, как можно глубже и больнее, да так, чтобы слова в сердце отпечатались и оставили там рану кровоточащую. В ответ на фразу ведьмы жрица лишь закатила глаза, всем видом показывая то, как сильно она устала от этой надоедливой, несерьёзной Марьяны. Хотя, признаться честно, она просто не хотела видеть ту, кто осознанно надавил на самое уязвимое место. Где-то внутри всё ещё сидела ноющая, пульсирующая обида, которая заставляла из раза в раз возвращаться к словам Романовой. «Твоя травма отличницы сейчас не верит» — снова и снова мысленно повторяла Виктория. Не могла выкинуть из головы, как бы не пыталась. Слова эти засели у неё где-то очень глубоко, точно песня, которую терпеть не можешь, но и прогнать из головы не получается. Благо рыжеволосая лишь посмотрела на Викторию, молча достала электронную сигарету, собираясь сделать затяжку. Но едва заметно усмехнулась, пожимая плечами. — Проблемы? — сухо поинтересовалась жрица культа предков, скорее, из вежливости.  — А? Да нет, она просто села, ничего серьёзного, — тут её голос впервые за день смягчился, обнажая настоящую, нежную и робкую Марьяну.  — Может… у тебя найдется ещё одна? — Она указала жестом на сигарету в руках Виктории.  Брови Райдос изгибаются в немом вопросе, а на губах появляется лёгкая улыбка, будто именно этого она ждала всё это время.  — Да ну? Сама Марьяна Романова просит меня об услуге? — В голосе слышатся нотки искреннего удивления.  — Иди к чёрту, Райдос, — фыркает Романова и отходит в сторону, сильнее укутываясь в мягкий, пушистый плед, который был накинут на её плечи и так кстати спасал от холода.  — Ты же не куришь обычные сигареты, — она ловко переводит тему.  — А ты откуда знаешь, Вика? — Её голос, мягкий, текучий словно карамель, определённо умел завораживать, особенно в сочетании с этим протяжным «Вика». — Значит, следила? Улыбка. Довольная. Едва ли не во все 32. Почему-то сразу хочется не то стереть её с лица шаманки немедленно, не то запечатлеть в памяти навечно, ведь своим вопросом она выбивает землю из-под ног. Обычно собранная и сосредоточенная Виктория сейчас теряется. Мысли предательски разбредаются в самые разные стороны. Чувствует себя так, словно стоит на экзамене в момент, когда преподаватель задаёт дополнительный вопрос, ответа на который у неё, конечно, нет. А Вика действительно следила. Наблюдала, запоминая каждую, даже самую малейшую и, казалось бы, незначительную деталь. Тихо, сидя в другом конце комнаты, осторожно, любовалась Марьяной. Запомнила и улыбку, которая сияет на её губах, когда та в перерывах между съёмками читает очередную «интересную» книгу про любовь, в конце которой обязательно выяснится, что мужчина – последний козёл и мразь, и что в поезде обязательно просит у проводника ещё один плед, ведь зачастую мёрзнет в дороге. Да, ненавидит, но помнит всё. В этом феномен Виктории Райдос. Виктория тихо, с опаской, точно сомневаясь в своих действиях, протягивает ей свою собственную. Не думая. Просто потому, что хочет. Необъяснимо и неправильно, ведь ненавидит и сама себе не может сейчас объяснить, что творит. Просто чувствует, что так правильно. — Это твоя, — произносит Марьяна, а затем всё равно забирает сигарету из рук Виктории, едва касаясь тёплыми пальцами. Ее руки, на удивление, всегда были теплыми, что не осталось без внимания жрицы. — Но она и единственная, — отвечает Виктория так обыденно, будто каждый день делит с коллегами одну сигарету на двоих, будто каждый день отдаёт последнее тем, кто вонзает в её сердце острые клинки. Шаманка не может сдержать улыбки. Улыбается так нежно, что, кажется, от одной улыбки способен вмиг растаять даже самый огромный ледник. Она вдыхает воздух, делает первую затяжку.  — Спасибо… — вдруг прошептала она так, что даже Виктория едва услышала. Дым, словно змея, обвил лицо рыжеволосой ведьмы, тем самым придавая ему новые черты. Красиво. Даже слишком. — Возвращайся внутрь, — ответила так же тихо Виктория, почему-то решившая сделать вид, что действительно не услышала её благодарности. — Холодно. — Слова звучали даже мягче, чем планировалось, почти заботливо. — Неужели я слышу нотки заботы в голосе нашей снежной королевы? — поинтересовалась Марьяна, а взгляд сам собой нашёл тёмно-карие глаза, которые сейчас и вовсе казались почти чёрными. Разумеется, она не упустит шанса поиздеваться над заклятой соперницей.  — Если вдруг ты заболеешь, мне будет некого ненавидеть, а это скучно, — она забирает сигару, сразу делает очередную затяжку, выдыхает дым прямо в лицо Романовой. Намеренно, разумеется. Та, в свою очередь, ёжится от неожиданности.  — Ты в самом деле ненавидишь меня? — решает проверить. Ведьма устремила взгляд точно в глаза Райдос, а в её собственном взгляде читался своеобразный вызов: «Ну же, скажи снова, как ненавидишь меня. Скажи в очередной раз это, давай, попробуй, соври самой себе».  Подходит ещё ближе, словно кошка, сокращая и без того непозволительно маленькое расстояние между ними. Дразнит.  Медленно, неторопливо, так, что всё происходящее уходит на второй план и нет в мире ничего больше кроме голубых глаз, рыжих волос, в которых играют редкие солнечные лучи, ведь солнце после дождя кажется особенно ярким и едва уловимого запаха мёда.  — С огнём играешь, — строго предупреждает Виктория, отступив назад. Отступает не потому, что против, а потому, что боится сама в этом огне сгореть окончательно и бесповоротно.  — Разве ты еще не поняла, Виктория? Я и есть огонь, — Романова обжигает своим дыханием, одним своим действием заставляет Викторию пусть только на миг, но отдаться этому моменту и расслабиться. Она ухмыляется, абсолютно довольная собой и реакцией Виктории на её близость.  — Огонь, на котором ты, кстати, сейчас добровольно сгораешь. — Так вот как ведьм на костре сжигали, — шепчет Райдос в попытках унять чуть сбившееся дыхание. В ответ слышится лишь ласкающий слух смех Марьяны.  — Не смешно, Романова. Совсем не смешно.  — Ну хорошо, моя царевна Несмеяна— ведьма вдруг вытянулась по струнке, делая вид, что она абсолютно серьезна. — Но на вопрос придется ответить.  В этот момент Виктория внезапно понимает, что это конец. Конец вражды и ненависти. Конец всего, что было раньше. Конец эры ледяных масок, ведь сегодня что-то внутри надломилось, заставляя Викторию Райдос впервые почувствовать что-то куда более глубокое и опасное, чем ненависть. Внутри неумолимо зарождалось что-то сладостно-нежное и хрупкое, но вместе с тем кипящее внутри и так отчаянно просящее выпустить это чувство наружу. То, что заставляло предательски сдерживать улыбку, когда рядом она, дабы не выдать себя.  — Ненависть — слишком сильное чувство,— шатенка аккуратно заправляет прядь рыжих волос за ухо. Благо, эмоции она прячет умело, и, несмотря на всё, что происходит у неё на душе сейчас, голос звучит достаточно ровно и спокойно.  — Я предпочитаю… изучать, — после недолгой паузы продолжила Виктория.  Голубоглазая прикрывает глаза, а щёки заливаются почти незаметным румянцем. От холодного прикосновения каждой из них вдруг становится невозможно тепло.  — А знаешь, ты не такая уж и черствая, — Вика улыбается, по-настоящему, без масок, словно и не было никогда этой пропасти из бесконечной ненависти между ними. Словно ещё совсем недавно не хотела растоптать ту, которая сейчас стоит напротив и смотрит на неё с таким трепетом.  — А ты не такая уж и отличница, —даже слишком серьёзно парирует Марьяна.  — Почему это? В школе я уж точно была самой прилежной отличницей с первой парты, — снова серьёзно, разве что на этот раз без единого намека на желание уколоть.  — Потому что прилежная отличница не стала бы делить сигарету с той, кого ненавидит. Тем более, когда на ней след от её собственных губ.  — Тогда можешь считать это небольшой услугой и нашей личной тайной. Марьяна хмыкнула, забирая сигарету из рук Виктории. Дымок от табака сплетался с их дыханием, создавая почти интимное пространство, в котором каждая чувствовала присутствие другой особенно остро. «Личная тайна», — прозвучало многообещающе, как негласное соглашение о перемирии, или даже о чем-то большем. Она затянулась, задержав дым в легких, прежде чем выпустить его тонкой струйкой в воздух. — Тайны имеют свойство раскрываться, Виктория, — прошептала Марьяна, наблюдая, как меняется выражение лица Райдос. — И иногда они способны изменить все. Виктория молчала, обдумывая каждое слово. Она чувствовала, как маска ледяной королевы медленно трескается, обнажая ту часть ее, которую она так тщательно скрывала от мира и от самой себя. Страх, удивление, волнение — коктейль эмоций, который бурлил в ней, заставляя сердце биться быстрее. Ноги словно приросли к земле, не давая сбежать от этой внезапной, пугающей близости. — Может быть, некоторые тайны стоит хранить вместе, — наконец ответила Виктория, ее голос звучал тише обычного, с едва уловимой хрипотцой. Она протянула руку и коснулась кончиками пальцев щеки Марьяны, чувствуя тепло ее кожи. — Чтобы никто не смог их использовать против нас. Марьяна прикрыла глаза, наслаждаясь этим мимолетным прикосновением. Впервые за долгое время она не видела в глазах Виктории ненависти или пренебрежения. Только что-то новое, неизведанное, что притягивало к себе как магнит. И она знала, что это только начало их личной, захватывающей игры, где ставкой будет нечто гораздо большее, чем просто вражда.