циники

У Валентино мало времени, а денег — ещё меньше. Наверное, будь у него ещё меньше времени, а денег чуть побольше, жизнь свернулась бы по-другому. Наверное, если бы его мать не залетела в пятнадцать, у него было бы другое детство — более мягкое, более глупое. Наверное, если бы его биологический отец не бросил их, он думал бы шире. Наверное, каждый свой ушиб можно свалить на кого-то другого. Даже если Валентино бьётся об угол нарочно, как идиот, всё равно найдётся виновный. Но к этому тоже нужно прийти. Мысль нужно оформить, обсосать как следует, прежде чем делать хоть что-то. Наверное, если бы в шестнадцать его не втянули в секс-индустрию, он был бы более самостоятельным. Наверное, у него бы не было привычки сваливать всё на других. Но в мире Валентино проще перекладывать ответственность и наблюдать, как другие теряются, пока он собирает свои шершавые куски жизни и выжимает из них хоть какую-то выгоду. Он просто плыл по течению. Раздвигал ноги шире, целовал мужчин, женщин, мальчиков, девочек. Смазливая внешность позволяла. Наверное, однажды ему повезло вылизать рот кому-то повыше. У кого времени в избытке и денег ещё больше. Наверное, Валентино умеет вылизывать рот как никто другой. Наверное, поэтому его повысили, дали в руки оружие и отправили в какую-то глушь распространять наркотики. Наверное, если бы не этот кто-то, Валентино никогда бы не подсел на дурь. Наверное, не было бы отходняков. В двадцать с хвостиком он бы не собирал себя каждое утро по кусочкам. Наверное, он просто заебался помнить имена всех козлов отпущения. Наверное, пора переложить ответственность на плечи пошире. Чё насчёт Бога, кстати… кто-то вообще проверял, есть ли он? И зачем он тут нужен, если никто не спасает от собственной жадности и гнилья? Наверное, поэтому он и попёрся на исповедь. Наверное, ему просто нужно было извергнуть ту блевоту, что плещется возле гланд уже который год подряд. Наверное, ему нужно было убедиться, что плечи Бога выдержат его дерьмо. Он сидит в крошечной комнатушке с приглушённым светом. За полупрозрачной дверцей кто-то сидит и слушает. Внимательно, про себя осуждая, но не имея возможности поделиться этим с кем-то ещё. Валентино знает: эта глушь настолько мала, что в ней помещается только одна деревянная церковь. С одним священником. И эта провинция настолько важна для кого-то сверху, что священника сюда выбрали — подходящего. Валентино видел его пару раз, когда забирал товар. Наверное, он догадывался, что наплыв молодых людей с непропорционально большими зрачками — не случайность. Наверное, Валентино отсосал бы ему добровольно, если бы встретились при других обстоятельствах. Наверное, это даже было бы приятно — делать гадкое добровольно. — Я совершил грех… эм… да, короче, — Валентино не знает, как это вообще должно звучать. Слова царапают нёбо. Если бы мать не залетела в пятнадцать, наверное, научила бы, как правильно разговаривать с Богом. Он лбом упирается в деревянную дверцу, давит сильнее, чем нужно, просто чтобы увидеть священника. Валентино всегда было проще говорить, когда он видел, кому врёт. В этом есть что-то липкое и неправильное. Тот — тёмная кожа, вьющиеся волосы. В полумраке не разглядеть как следует, но Валентино видел его раньше. Это знание зудит под кожей. И он начинает. Наверное, с детства. Наверное, с того, как всё пошло наперекосяк. Он говорит о своём отвратительном жизненном пути, о том, что виноваты все вокруг, а он — просто жертва обстоятельств. Бог ведь должен это понять. Бог же большой. У него, наверное, плечи широкие. Пусть тащит. Валентино уже невмоготу держать это в себе. Он захлёбывается словами, месит одно и то же, пока внутри не остаётся только усталость. Тогда голос за перегородкой наконец шевелится. — Для начала, — голос ровный, сухой, — представься. И перестань говорить так, будто пришёл сюда за оправданием. Пауза. — Меня зовут Аластор, — добавляет он без тепла. — И если ты думаешь, что Бог здесь, чтобы разгребать твоё дерьмо, ты сильно переоцениваешь и себя, и его. Валентино давит на дверцу сильнее — и та вдруг поддаётся, распахивается. Сухо, без скрипа, будто и не сопротивлялась вовсе. Наверное, это изначально была плохая идея. Но к таким выводам тоже нужно прийти. Подумать, оформить мысль и обсосать как следует. Он опускается на колени перед священником и продолжает говорить. Наверное, оправдываться. Сбивчиво, грязно, перескакивая с одного на другое, будто если говорить достаточно долго, вина сама соскользнёт с него, как старая кожа. А потом всё ломается. Голос рвётся. Слова превращаются в слюну. Он захлёбывается, всхлипывает, утыкается лицом в чужие колени, оставляя влажные следы на тёмной ткани. Смотрит снизу вверх — мутно, жалко, цепко. Ластится, как пёс, которому всё равно, кто держит поводок. Жмётся ближе, дышит часто, горячо, будто пытается влезть под кожу, спрятаться там. Ему уже не нужен Бог. Ему нужен кто-то, кто возьмёт это на себя. Всё. Целиком. Аластор резко отдёргивает его, пихает ногой — без злости, без усилия, как отодвигают мешающий предмет. Валентино валится на бок, воздух вышибает из лёгких. — Ты пришёл не за прощением, — спокойно говорит Аластор. — Ты пришёл, чтобы тебя несли. Он наклоняет голову, смотрит сверху вниз. — Но я не твой костыль. И не твой мусорный бак. В следующий раз выбирай, на кого падаешь. Некоторые ломаются.