Драма о Кубани

Леша всегда любил степи. Ростов всегда чувствовал себя тесно, даже на относительно просторных хуторах, а уж в городах и подавно. Все это загромождение наваливалось на него острыми углами, мешало дышать, раздражало, хоть и было неотъемлемой частью его существования. Куда скакать по степям, не имело значения. И жару и холод Донской переносил играючи, ему лишь бы забраться в седло и мчаться навстречу бесконечному простору ковыля, под смех соотрядников ловко переворачиваться на коне, до хрипа кричать «Впере-е-ед!» и выскакивать первым. Донской ненавидел приказы, бесился, когда его осаживали и уж тем более не выносил трусов, заражающих своим слабым характером окружающих. Именно таким ему вначале Александровск и показался: трусливым заносчивым придурком, которого отчего-то величали Сечью и ставили во главе их войска. Очередная война с турками только подогревала и без того горячую кровь Ростова, Алеша с азартом вгрызался саблей в тонкие людские тела, рвал горло, метался по полям и мелководьям, хохотал и бесчинствовал. Его пустили в родную стихию, стихию, где он покорен чьим-то возгласам не больше, как ветер в поле, где он не спал ночами и не вылезал из седла верного Дона. Они были как разящая молния, злые, блестящие и неубиваемые. На стоянках войск Ростов, не расседлывая коня, отрывался ото всех и уносился дышать степью. Лишь иногда оставался у кострища, выпить воды, да почистить от крови саблю. Хоть это и тормозило казака, и раздражало, а за оружием следить пристало всякому, кто оружие уважает. Скука впрочем быстро уносилась под песни, захватывающие росказни о сражениях и турецких девушках. Ростов упивался этим. А потом к ним приставили Александровск. Приказ Донскому пришел лично из Петербурга и от Их же Величества, о переназначении Григория командующим козачьим войском. Ростов вначала только посмеялся, мол, да это ж запорожцы, чего они там покомандуют. Александровск показался ему откровенно нудным, чересчур осторожным, каким-то ненастоящим казаком, не умеющим летать над степью. — Донской, ты в карауле, — однажды бросил ему Григорий, чистя коня. Леша недоуменно хмыкнул. — Я не караулю, — отмахнулся он, кидая седло на коня. — Я до степи. — С чего бы? Я тут теперь командир, ты мне не атаман, — хохотнул Александровск, ладонью сшибая седло Ростова на землю. — Я сказал караулишь, значит остаешься. Вольную тебе никто не давал, Донской. Высеку и не гляну, что ты Ростов-на-Дону. У Ростова аж глаза злостью вспыхнули. Но вытерпел, проглотил, на первый раз спорить не стал. Только хмуро отправил коня купаться, а сам уселся у костра, полируя саблю по второму разу. В степь тянуло нестерпимо. Александровск тронул его за плечо, прежде чем присесть рядом, и поймал тут же ядовитую зелень ростовского глаза. — Алексей, я с тобой ссору делать не горю желанием, — заметил он. — Але здесь мы не равны, хай ты и злишься, в войсках положен порядок. Будь добр подчиняться. — На войне все равны, Гришец, — зыркнул на него Леша, нарочито блестя саблей. — А еще война все спишет, смекаешь? Поножовщину затевать не хотел, вот и остался. Но не иди поперек моей дороги, уяснил. — Мы идем по одной дороге! — оборвал его Григорий. — А будешь с нее свертать, высечем и силком потащим. Не доводи до такого, Донской. — А ты спробуй заставь, — прошипел Ростов, задыхаясь и чувствуя, как закипает кровь. Ох как хотелось, чтоб шашка слилась с рукой, да как засвистела… — Сыскался тут атаман! Ты мне не указ, до Петербурга далеко! Война все спишет, помнишь? — Значит так будет разговаривать, — медленно подытожил запорожский, холодно глядя на него. — До первой поножовщины. Не недооценивай меня, Донской. Леша только зло фыркнул. *** Пришлось правда потом признать: Александровск он действительно недооценил. Тот оказался совсем не таким прямолинейным и грубым, как Ростов себе его представлял. Это Донской осознал со злой усмешкой, когда после утреннего возвращения со степи его по взмаху руки Вишневецкого вытащили на середину лагеря под рученьки и содрали рубаху. — Секите, — зычно приказал Александровск. Донской резко распахнул глаза в каком-то странном осознании. — Щоб на коня не сел, поганец. Плеть загуляла по спине, вышибая дух. До глубины души, будто пытаясь изгнать из него всю ту свободу, всю ту степь в его душе. Донской сжал зубы, с веселой яростью поднимая взгляд на Григория. Тот смотрел спокойно, свысока, с легкой смесью торжества и жалости. В последнее Лёша не поверил. Когда его отпустили, Ростов вначала вскочил, кровь кипела в жилах. Он уже бросился к Вишневецкому, намереваясь хорошенько почесать кулаком довольное лицо, но пошатнулся, чуть ли не утыкаясь носом в землю на втором шагу. Адреналин стихал, открывая ему невиданные ощущения горящей от плетей спины. — Вот тварюга, — буркнул он, пытаясь подняться. Перед лицом остановились сапоги Александровска. На протянутую руку Донской воззрился как на пчелу. Дёрнулся и со скривившимся лицо отпрянул. Чуть отполз от Григория и принялся с удвоенными усилиями подниматься на ноги самостоятельно. С рыком оперевшись на пятки, он неловко змахнул руками для равновесия. — Ну раз так, — медленно подытожил запорожский. — Я со своей стороны все зроблю, дабы до поножовщины и не дошло, — он развел руками с легкой улыбкой, развернулся на каблуках и пошагал в сторону коня, объявляя выезд. На коня Лёше забраться удалось, хоть и не с первой попытки. Слабаком казаться перед Вишневецким он не собирался, если тот думал, что Ростова так просто загнать под узду. Ну уж нетушки, слушаться он не собирался. Стиснув зубы, скованно выдохнул, ложась на спину коня и матеря сквозь зубы все Запорожье. В строю его поприветствовали легкими похлопываниями по плечу, кое-кто — недоуменными взглядами, мол, куда собрался после такого-то. Вдыхая познеутренний воздух, Ростов молча выехал в степь, тут же заликовав как ребёнок: наконец-то никто не сдержит. Он воровато оглянулся и вывильнул из строя, пуская коня рысью и раскидывая руки на встречу воздуху. И чуть не въехал в Александровск, неспешно маршировавший вдоль строя и осматривая ряды казаков. Леша с неудовольствием затормозил, замирая, мол, что ему на такую вольность скажут. Вишневецкий только дернул бровью, взглянув на него как на идиота. Говорить ничего не стал, просто объехал Донского под шепотки в рядах, да размеренно потрусил дальше. С легким злорадством, что в строю ему не посмели указывать, Донской махнул рукой товарищам в рядах и легко ударил пятками по бокам коня, продолжая свою утреннюю степную прогулку. Рубаху он вначале натянул, но по дороге от солнца и пота спина начала ощутимо ныть от контакта с тканью. Донской неловко огляделся, потягиваясь и морщась, поддел ее за воротник с облегчением стаскивая. Размял ноющие от ударов плечи и наконец-то выпрямился. — Донской… В строй вернись! — окликнули его через какое-то время. Ростов незаинтересованно обернулся, сталкиваясь взглядом с нахмуренным Григорием. Заминку командира он разумеется заметил. — А то что? — хитро ухмыльнулся он, поигрывая загорелыми плечами и лыбясь в ответ на смурной взгляд. — Ну высеки еще раз, чего уж тебе. А здесь тебе не Запорожье, де все по твоим следам ходят и в рот на каждое слово заглядывают. — А ты мне не дерзи! Скажу, будешь заглядывать! — возмущённо рявкнул Григорий, подъезжая к нему и отвешивая звонкий подзатыльник. Ростов с напалом вскинулся, дернул рукой с ярости. Плеть звонко хлестнула по руке Вишневецкого, тот едва не потерял равновесие, в шоке хватаясь за поводья. Гневно ухмыльнулся, дергая бровями, мол, ну конец тебе, Ростов. Казаки в рядах тревожно переговаривались, наблюдая за разворачивающейся между старшими по званию сценой. — Я твой рот бы, — прошипел Донской, хватая его за ворот и хорошенько встряхивая, — занял бы делом, только скажи… Знаешь, чем бабы на сеновале. Тебе б лицу было, тряпка, а не казак!.. Оглушающая пощечина обрушилась на его лицо. Григорий крепко вцепился в его волосы, хорошенько дергая и едва не стягивая Донского с седла. Конь под ним тревожно зафыркал. — Ну раз тебе такое занятие по душе, — зло хмыкнул он, ещё раз сильно потрепывая донского за кудри. — Посмотрим, кто будет как баба. В общем, разругались они вдрызг. Растаскивали дерущихся казаков уже товарищи, Леша умудрился зарядить запорожскому глаз и уже замахивался для второго удара по челюсти, прежде чем его стащили из седла казаки. Он неслабо приложился головой о землю и с трудом поднялся на четвереньки, мутным взглядом наблюдая за тем, как Вишневецкий брезгливо выдергивает треснувший зуб. Учитывая то, что они воплощения, все обошлось малой кровью, можно было и до проломанных черепов дойти, так что Донской ни о чем не жалел. К вечеру он чувствовал себя в высшей степени отвратительно, никогда Ростову не было так плохо после конной прогулки. После порки и драки все тело ломило, регенерация хоть и работала, но тоже была процессом не из приятных. Наспех сняв седло, Донской завалился у костра на свернутую шинель животом. В иной день он бы ускакал выпускать пар в степь, но сегодня сил не было. Выходит, Александровск все-таки добился своего. — Водочки? — знакомый с хутора толкнул его под бок, присаживаясь рядом. Леша угукнул и уже через пару минут расслабленно хлебал не самое доброе пойло, впрочем, не слишком задумываясь о вкусе. — Григорий Александрович на тебя взъелся, конечно, — задумчиво прокомментировал казак, рассматривая его побитое лицо. Леша только фыркнул. А через секунду над головой послышался голос Вишневецкого. — Кто разрешал на службе напиваться? — сидевшие у кострища донские вскинулись, затихая от голоса командира. — Да будь ты человеком! — сварливо буркнул Ростов. — Пьяный казак — боевой казак. Завтра опять с турками зарубаться, умолкни, будь ласка! — Ты бы помалкивал, Донской, — процедил тот, тоже присаживаясь у костра и обращаясь к его другу. — Ну налей и мне тогда что ли… Казаки вокруг рассмеялись, запорожскому протянули на дне кружки, атмосфера на стоянке чуть потеплела. Донской зевнул, утыкаясь лицом в шинель, спорить с запорожским ему был лень. Григорий странно покосился на его замершую в свете костра фигуру, на косые красные полосы на спине, взъерошенные кудри. Ростов почувствовал на себе взгляд, но подниматься не стал. — Эй, Донской, — мирно позвал его Вишневецкий. Леша буркнул что-то, не поднимая голову. — Алексей, мир? — Как в рот возьмешь, так сразу, — съязвил косясь на него из-под волос. Перевернулся на бок, спиной к Грише. — Мой хуй. Парни вокруг прыснули, наблюдая за брезгливо покрасневшим Вишневецким. Отвечать запорожский не стал, просто приложился к кружке. *** Злополучный спор из их регулярных склок вытек сам собой. Леша и не помнил, кто первый начал шутливый разговор кто из них больше баба, но факт есть факт. — Кто меньше турков зарубит, тот в рот берет, — захохотал Леша. Вишневецкий почему-то тоже хихикнул и неожиданно протянул ему руку. — А спорим! — Донской слегка оторопел, потирая нос: не к добру. — Слыш, Гришко, вы серьёзно? — насмешливо спросил он, напряжённо уставясь на руку Александровска. — Реально за сеновал со мной пойдешь? Александровск выразительно дернул бровями, смеряя его слегка снисходительным взглядом. Неопределённо качнул головой в сторону и высокомерно выпрямился. — А я и не думал даже, шо тебе проиграю, Донской, — вкрадчиво произнес он, наклоняясь к Ростову. — А ты? Сдержишь слово, если узнаешь, что шашкой машешь хуже запорожца? — Я… А… — Ростов неловко отодвинулся, нахмурившись, а потом криво усмехнулся и схватил Григория за руку, нарочиво сильно сжимая чужую ладонь. — А спорим! Ну не мог он себя трусом показать, ну хрень какая-то! Донской сердито пнул коня и поехал вперед войска, проверяя шашку на поясе поминутно. Почему-то казалось, что она исчезнет по злой случайности, но нет: висела на месте. Кровь кипела в ушах, когда он под крик «рассыпать строй!» мотнулся в сторону, крепче сжимая коленями круп коня. Выдернул лезвие, занося вбок, улыбка, сумасбродная, возбужденная, сама натекла на лицо, пока Ростов несся с хохотом навстречу врагу. Все было отлично, кровь бурлила внутри и снаружи, головы, руки, шеи разлетались вкруг него, Донской лихорадочно шептал цифру под нос каждый раз, когда вгрызался шашкой в перекошенного человека, сбивал кого-то копытами коня. Не был уверен, что не покалечит своих же, но в такой бойне каждый сам за себя. Донской мотнулся в седле, на секунду теряя концентрацию, а потом конь под ним взвился как ужаленный. Алексей попытался успокоить его ударом коленей, но лошадь рухнула, придавливая ему ноги. Ростов закричал, закрывая голову, а потом по голове словно пудовым молотом ударили. Он рухнул под омерзительный звук собственных треснувших костей и беспомощно застыл, не теряя сознания. Удивительно, как на него никто умудрился не наехать на коне, пока Донской валялся раздолбленный и придавленный собственной мёртвой лошадью. Нашли его лишь через несколько часов, после того, как враги уже отступили. Ростов не видел чётко, кто к нему подошёл, но почувствовал, как трещат сломанные кости, когда его вытягивали на свет. — Да брось, Вишневецкий, — как сквозь вату услышал он. На губах забулькала кровь, в ушах кажется тоже. — Ему легче пулю в башку, вон весь перекорёженный. Перетоптали Донского… — Выживет, — отрезал Александровск коротко. Ростов почувствовал, как его в несколько рук взвалили на седло. Кровь прилила к голове и снова пошла горлом и носом. Леша беспомощно булькнул, прежде чем отключиться. *** — Недурно тебе отделали! — хохотнул Александровск первым делом, как Ростов очнулся и хрипло попросил воды. — Ох, видел бы ты себя, красунчик! Донской насупился, пошевелил целой рукой и медленно ощупал себя: голова была перемотана, плечо зафиксировано деревяшкой, а рука до локтя отсутствовала. Действительно, оттоптали его неплохо. — Это она у тебя отросла уже, — добродушно поделился Гриша, ставя рядом с ним кружку воды. — За пару недель, може, оправишься, ты тут уже с тиждень валяешься, схуднул, смотреть жутко. — И без тебе тошно, — фыркнул Ростов, напиваясь. — Сгинь, будь ласка. Хоть и с регенерацией воплощения, восстанавливался он еще почти неделю. Что было хоть и меньше, чем по прогнозам Александровска, но невероятно долго для самого Ростова, привыкшего забывать про небольшие травмы уже через пару дней. Впрочем с отросшей рукой ему стало заметно легче. Дон, его конь, как оказалось, прискакал к заставе спустя пару дней после того, как его доставили в полевой госпиталь, ожил всего за день. Донской выписался и почти сразу отправился обратно к своему полку. Там его встретил на удивление довольный Вишневецкий, которого, как оказалось, успели приставить к награде. Это и напомнило Ростову про их небольшой спор накануне сражения. А еще о том, что Григорий вытащил его раненого и вывез на своем коне. Леша в долгу быть ненавидел, терзался еще почти неделю, соромился смотреть запорожскому в глаза, боясь прочитать там свой должок. Но, напомнив себе, что все еще казак и треба бы соответствовать, все-таки дернул его как-то вечером. — Вишневецкий, — грубовато окликнул его Леша, собираясь с мыслями. Запорожский бросил на него скучающий, но слегка удивленный взгляд. — Шо тебе, Ростов? — с сомнением спросил он. — Оправился? — Да, да, — замахал рукой Донской, потирая затылок. — Я это самое… Поблагодарить хотел. Зря тогда сказал, ты настоящий казак, не тряпка. И командир, в общем-то… достойный. — Лестно, — холодно прокомментировал запорожский, переступая с ноги на ногу, точно Леша его отвлек от чего-то дико важного. — Мне твои благодарности не сдались, я достаточно услыхал от тебя уже. А от действий не откажусь. — …Что? — выдохнул Ростов хмурясь, прежде чем его, оторопевшего, потащили в командирскую землянку. — Поблагодарить хочеш? — дернул бровями Александровск. — Ну давай, налетай! Он непринужденно легко рухнул на импровизированную кровать, подманивая Ростов рукой. — Чем не сеновал? — хохотнул запорожский. — Але ты спор запамятовал? Выполняй, да благодарунки приняты, — он качнул головой, дергая пояс на шароварах. Донской застыл, не зная, куда двинуться. — Вот так значит донские слово держат... — насмешливо протянул Григорий, заметив его шаг назад. Ростов вспылил. Внутри он понимал, что это была довольно дешёвая провокация, но как он... Как он... Как бы не отвратительна была ему мысль о происходящем, все зашло слишком далеко, чтобы сейчас повернуться и заявить, что ничего не было. Да он потом в глаза Александровску взглянуть не сможет (Донской подумал, что в любом случае не сможет, но дело было не в том). Набрав в грудь воздуха, словно готовясь нырнуть, он неловко опустился на четвереньки, подползая к лежанке и, самому себе не веря, забрался между ног запорожского. Тот замер, сам видимо слегка ошарашенный, но быстро отошёл. — А вот держат, — прошипел Леша, дрожащими пальцами хватаясь за пояс штанов мужчины. Его довольно быстро хлестнули по пальцам. Не менее взбудораженный Вишневецкий оттолкнул его руки, резво высвобождая член из штанов и пропел «Открывай ротик, донський». Ростов, пребывая в легком треморе и полузабытьи, неловко разомкнул губы пошире, слегка задерживая дыхание. Его толкнули в затылок, насаживая ртом на член. Александровск возбуждённо выдохнул, чувствуя, как приливает кровь к паху. Хорошенько вцепился в кудри на затылке Донского, второй рукой придерживая член. Ох, как это было будоражаще, в сто раз острее чувство, чем с любой бабой, особенно когда он кидал взгляд на скуластое покрасневшее лицо Донского, который ещё пару недель назад дрался с ним и посылал на собственный хуй. Допосылался. С трудом сглатывая слюну, Ростов застыл, чувствуя себя целочкой на сеновале. Он просто вцепился в бедра Вишневецкого, пока тот, со вздохами и азартом, трахал его в рот, чуть оттягивая пальцем нижнюю губу, когда входил в Донского. Александровск в упоении закинул пятку ему на лопатки, запрокидывая голову и размашисто дёргая голову Донского. Лёша давился, краснея, слегка задыхаясь, но гордость не позволяла сопротивляться. Он подхватил ладонями бёдра Вишневецкого, слегка принимая на себя его вес. Гриша сдавленно вскрикнул почти восторженно, с каким-то особым садизмом толкнул его в затылок, до боли наматывая на пальцы волосы. Лёша скривился, чувствуя, как рот наполняется чем-то вязким, сладковато пахнущим. Он с каким-то безнадёжным отвращением взглянул в горящие глаза Вишневецкого. — Смачно? — издевательски, но с наслаждением спросил тот, слегка потрепав Донского по волосам. — Ах, Донской, а я так мечтал кому-нибудь в рот... Ммм... — Мерзость, — фыркнул Ростов, отползая и откашливаясь. Пренебрежительно сплюнул на пол остатки семени и выпрямился, разминая спину. — Уж больше я так не проиграю, и не думай. — А я б поспорил еще на подибне, — расслабленно улыбнулся Григорий. — Ротик у тебя отличный. — Имей ввиду, — погрозил пальцем Ростов. — Это лишь потому, что я тебе пиздецки благодарен. — Благодарунки приняты! — рассмеялся Александровск, небрежно разваливаясь на насыпной кровати. Ростов, не найдясь, чего съязвить в ответ, выскользнул из землянки. Опять вытер рот рукавом, брезгливо рассматривая влажное пятно на ткани. А заваливаясь к себе и расстилая шинель, внезапно понял, что за свербящее чувство мучало его ещё с момента прихода к Александровску. Донской неверяще охнул себе под нос, уткнулся в плащ внезапно погорячевшим лицом. Он, затаив дыхание, прикрыл глаза, на минуту рисуя под веками портрет запорожского командира с диким горящим взглядом. Под запах недалёкого костра и холодный ночной воздух Леша особенно остро почувствовал, как горячеет плоть. Прикрывая рот руками, он в немом шоке распахнул глаза. Прохлада опалила щеки, бёдра зудели... От возбуждения.

***

С того вечера они и словом не обмолвились, точно ничего и не было. Запорожский, дабы не спугнуть только переставшего щериться Ростова, благополучно про произошедшее не напоминал, а тот и поводов не давал. Только иногда косился странно, оценивающе. Григорий был уверен, что на этом их драматические столкновения не окончатся и оказался прав. Спустя какое-то время взгляды Донского стали уж откровенно вызывающими и какими-то... голодными что-ли. Он шугался Александровска и поводов подойти к себе не давал: на стоянках чуть ли не первым уходил спать, подскакивал от костра сразу как видел подходящего запорожского, в самоволку не сбегал, в общем был тише воды ниже травы. Только однажды, когда ехали они мимо реки через небольшой пролесок, вдруг выбился из строя. Вишневецкий нахмуренно последовал за Донским, за деревья, отпуская поводья. Алексей напряжённо обернулся на него, глубоко выдыхая. Скулы у него заалели. Казак хотел будто высказать что-то, но вместо того подъехал ближе, несколько секунд осматривая Гришу словно в отчаянных поисках изъяна. — Знал бы ты... — как-то горько, неверяще начал Ростов. А потом схватил Вишневецкого за груди, наклоняясь к нему и крепко сминая чуть приоткрытые губы. Гриша изумлённо распахнул глаза в поцелуе, но не отстранился. Схватился в странном порыве за рубаху Донского, изучающе мазнул по его сухим губам, чуть придавил зубами. Алексей тихо застонал, почти вгрызаясь в его рот. У запорожского сердце заколотилось как бешеное. Он весь вспыхнул, с отчаянным жаром целуя Лёшу в ответ и пытаясь осознать произошедшее. Они вцепились друг в друга в этом странном порыве, задушенно и грубо поедая губы друга друга, быстро, неловко, по-казацки честно. Захлебываясь, Ростов с трудом оторвался первым, цепляясь за плечи Александровска. Тот, тяжело и распаленно дыша, молча взглянул в глаза Донского, читая там нечто, ясное как белый день. Всю дорогу до военного лагеря они безмолвно переглядывались потемневшими глазами, а когда казаки начали спешиваться у многолюдной стоянки, с запалом метнулись в командирскую землянку Григория. Повалились на сено, лобызаясь как поехавшие. Ростов льнул к нему, горячо дыша в шею и ухо, наощупь расстегивал рубашку, голодный и жалобный. Вишневецкий ему отказать не мог и не хотел: вцепился в чужую одежду до треска, прижал Алексея к лежанке, жадно кусая за ключицы и гладя рельефный дрожащий живот. А дальше понеслось, что Александровск и сам разобрать не мог, где чьи конечности. Только помнил, как жарко они снова и снова целовались, как Ростов запрокидывал голову чуть не плача от чувств, пока они в четыре руки расправлялись с завязками на его шароварах. Как шептал его имя и жался к груди, весь красный и возбуждённый. Гриша ему внимал, зарывался в пахнущие степью кудри, таскал за них в шутку и приникал в уже мокрым и чуть распухшим губам. А потом внутри Леши было так узко и горячо... И вот они оба уже стонут в унисон, сплетаясь в пальцами. Ростов дышит так, словно вот-вот отключится, закатывает глаза и весь обмякает под ним. Запорожский толкается вначале медленно, неверяще. Прижимается к его бедрам, впивается пальцами в напряжённую ягодицу. Упирается ладонями по сторонам от его головы, открывая себе лучший вид на мокрое разомлевшее лицо Донского, смотрящего на него с каким-то диким возбуждением и благоговением. Вбивается быстрее в податливое тело, привычным слитным движением заполняя собой. С прищуром разглядывает разомлевшего Лёшу, кусающего губы и тщетно пытающегося удержаться на месте от быстрых резких толчков. Александровск входит в него грубее с каким-то мрачным удовольствием, знает, что Донскому больно и с азартом высматривает в отчаянно закатывающихся глазах эту боль вперемешку с восторогом от соития. Леша хрипло кричит, смурным взглядом таращась на эту ожившую Запорожскую Сечь над ним. Чувство щекочет его изнутри с каждым глубоким проникновением и в конец выплескивается в момент, когда заведенный Александровск кусает его за мочку уха. Ростов сгибается, вскрикивает уже сладко, задерживая дыхание и вздергивая бедрами. И чувствует, как охает над ним Григорий, утыкаясь лбом в грудь Донского. Между ног тепло и хлюпает. Ростов вымученно стонет, откидываясь на сено и чувствуя себя каким-то чересчур наполненным. Кажется, сейчас из ушей польётся... Александровск мелко чмокает его в губы.

***

Даже после того, как Леша выкупался в речке, чувство его не оставляет. Он ходит, запинаясь о собственные ноги, весь как-то размякает, чувствует себя таким... Наполненным. Александровск что-то оставляет внутри него и это что-то распирает до мурашек и холодку по спине. Они проводят вместе несколько лениво-горячих дней. До окончания войны проходит пара месяцев, за которые Ростов успевает убедиться, что с ним точно что-то случилось. И запорожский это тоже замечает, но не знает, как сказать. Донской и сам боится озвучить то, что с ним возможно произошло. Ростов словно ощущает себя более громоздким спустя какое-то время. Просыпается отёкший, свернувшийся комочком. Обнимает себя поперек живота, чувствуя, как что-то словно холодеет внутри. Сначала думает, може прихворал, но нет. Да и с каких это пор такой казак как он вообще болеет. По возвращении на родные хутора ему еще хуже: одиночество грызет не хуже внезапного отвращения ко всему. Леша почти не выходит их куреня, его воротит от любимого жареного мяса. Однажды Ростов обнаруживает себя рыдающим над разбитой чашкой. Поспешно оглядывается, утирает глаза изумлённо и быстро собирает осколки, хлюпая носом. Потом привычно обнимает себе поперек живота и заваливается на кровать. Признать, что с ним не так, звучит как признать поражение. Признать что-то жуткое. А потом до него доходит новость об основании новым черноморским казачьим войском крепости Екатеринодар. Ростов не знает почему ему надо туда, но в ту же ночь собирает нехитрые пожитки, кличет Дон. С непривычным трудом он взбирается на коня и тихо стонет, утыкаясь в гриву. Ехать отчего-то ужасно неудобно, а в ночь так тем более плохая идея, но Донскому надо. Падает с коня он в каком-то поле, не проехав и половины пути до новой крепости. Дон беспокойно тычется носом в безразлично лежащего на спине хозяина. Ростов переворачивается набок резким жестом: его тошнит. После падения и поездки мутит жутко, с ним никогда такого не было, но Донской уже не удивляется. Путь он так и не продолжает. Лежит на боку, тело уже привычно тяжёлое, все какое-то мягкое и неподвижное, словно он больше, чем есть на самом деле. А к вечеру начинается боль. Донской просто лежит, раскинув руки и ноги в стороны, смеётся и рыдает от нее. Его скручивает раз за разом, Дон фыркает над ухом и Леша обвивает руками его шею. Кажется, у него кости трещат от этой странной боли, воздух вокруг дрожит и искажается, на какую-то минуту Ростову почему-то видится, что живот у него большой и круглый, а нижнее белье хлюпает. Он истошно вопит и теряет сознание.

***

Почему-то он вообще не удивлен, когда его будит Александровск. Запорожский хмурый, чуть удивлённо смотрит на него, с трудом открывающего глаза. Ростов обнаруживает, что лежит не на траве, а на его шинели. А на руках Вишневецкого шумно возится... — Это, блять, шо? — истерически выдыхает Донской, понимая, что нижняя часть одежды на нем отсутствует. — Екатеринодар, — пожимает плечами Александровск так, словно знал об этом всегда. — Ты, цуцик дурной, ты навищо ускакал? Еле тебе нашол, шоб ты знал! — распинается он секундой позже, а Леша горько вздыхает, закрывая лицо руками. Гриша рассказывает ему об упразднении Запорожской Сечи, и что Черноморские казаки — детище теперь их общее, выражаясь грубо. Кладет сонно сопящего Екатеринодара на грудь Лёши. Тот задумчиво таращится на дитё, ладошка которого умещается на пальце Донского. Почему-то даже не страшно. — Дарен, — почему-то зовет он, заглядывая в расфокусированные голубые глазёнки, доверчиво глядящие куда-то в его сторону. Александровск хмурится и тихо вздыхает, пронзительно глядя на ребенка. — Дарен... Гарне имя, — повторяет он.