for the bible tells me so (потому что Библия мне так говорит)

Исповедальня пропахла пряными маслами и дымом ладана; некогда этот аромат успокаивал Шейна, а теперь кажется приторным. Удушающим. Он нервно потянул за воротник своей парадной рубашки, застёгнутой под самую шею — таков подобающий вид в церкви. Где-то выше раздавались низкие, пронзительные звуки органа, играющего бессловесные гимны. Шейн знал их наизусть. Свят, свят, свят! Шейн вытирает потные ладони о брюки. Хотя тьма скрывает Тебя, Его нога нервно подергивается. Хотя грешного человека глаз Здесь жарко, не так ли? Такое маленькое, тесное помещение. Он чувствует как капельки пота собираются у него на висках. Твоей славы может не видеть, Сквозь резную решётку исповедальни он видит профиль Отца Эда. Сердце его подкатывает к горлу, а в животе всё сжимается от тошноты. Видит ли он Шейна тоже? Слышит ли его учащенное, паническое дыхание? Лишь Ты один свят. — Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Шейн поспешно повиновался, его рука движется тяжело и вяло, повторяя знамение креста. — Аминь. — И как много времени прошло с твоей последней исповеди? Нет никаких шансов, что он не узнает Шейна. Он был знаком с Отцом Эдом ещё с того времени, когда был маленьким мальчиком. Белые облачения для субботней мессы он носил вплоть до шестнадцати лет. Не было никакого шанса, что не узнал. Вероятно, тот размышлял над тем, почему Шейн начал избегать мессу. Он ни разу не пришел за все лето, несмотря на то, что вернулся в Оттаву еще в апреле. Шейн прочистил горло. — Моя последняя настоящая исповедь… была слишком давно, Отец. — Господи, Ты ведаешь всё. Открой сердце раба Твоего, дабы грехи его были отпущены. Нет никого кроме Тебя. — Прости меня, Отец, ибо я согрешил.  

———————————

  Бог дал Шейну всё. По крайней мере бабушка Холландер всегда так ему говорила. Бог подарил ему родителей, которые любят его так сильно, что они проезжают сотни миль каждый месяц, чтобы поддерживать его хоккейную карьеру. Бог дал ему спортивный талант, благодаря которому он стал канадским номером один в своем виде спорта. Одним из лучших, подающих надежду спортсменов во всем мире. Бог дал ему друзей и церковную общину, которые всегда поддерживали Шейна во всех его начинаниях.

———————————

Когда в прошлом году умерла бабушка Холландер, Шейн понял, что Бог не только даёт, но и забирает. Таков путь, — утешал его Отец Эд. — Её призвали обратно на небеса. Её время пришло. Послание к Римлянам, 14:8. Если мы живем, то живем для Господа; если умираем, то умираем для Господа. Но ей едва исполнилось шестьдесят пять. Она была здорова, полна сил и обладала несгибаемой верой. Не было ничего божественного в той машине и её пьяном водителе, что забрали её из этого мира. Не было никакого высшего предназначения в её страданиях, если она всё равно умерла. Шейн ни с кем не делится этими мыслями. Духовенство сказало бы, что это испытание его веры. Друзья обвинили бы его в том, что он ступает на нечестивый путь. Родители бы просто не поняли. Бабушка была тем человеком, кто водил Шейна в церковь по выходным, иногда на самую раннюю мессу, чтобы он успевал на дневную игру. Мама с папой никогда к ним не присоединялись. Мама говорила, что молится каждый вечер, и Бог знает, что у неё на душе, но от этих слов Шейну становилось тревожно. А вдруг они не попадут с ним в рай? А вдруг после того, как они покинут бренный мир, они больше никогда не увидятся? Ему и самому это казалось нелогичным. Отец Эд говорит, что мы должны вести людей в церковь, чтобы спасти их души, но у мамы самая чистая душа из всех, кого Шейн знает, включая тех, кто регулярно ходит на мессу. Папа жертвует на благотворительность, помогает старушкам перейти через дорогу и раздаёт бездомным мелочь из кармана. Неужели Бог отправит его в ад? Шейн отгоняет навязчивые, мучительные мысли и сосредотачивается на своей короткой молитве, которую он всегда читал перед игрой. Это такая же часть его ритуала, как и надевание одного и того же защитного белья на каждую игру. Первое послание к Фессалоникийцам, 5:17. Молитесь непрестанно.  — Господи, — мямлит он. — Да будет вся слава сегодня лишь Твоей, и позволь мне забивать со смирением, вознося всю хвалу Тебе. — Холландер, твой Бог не поможет тебе сегодня вечером! — раздается голос с сильным русским акцентом. Шейн оборачивается на другую сторону льда, на которой команда юниоров из России заканчивает свою разминку. Это не волнует Шейна. Он привык к тому, что люди… не понимают. Для команд противников это особенно лёгкий способ его задеть. Он не знает защитника, который окликнул его, но знаком с капитаном команды, который подкатывается к нему и рычит что-то на русском, после чего парень опускает подбородок и завершает разминку ног.  Илья Розанов.  Шейн надеялся встретиться с российским дарованием лицом к лицу до их драфта. Он знает, что Розанов тоже его узнает, потому что тот слегка кивает Шейну в знак приветствия, прежде чем уехать. Они никогда не разговаривали, но Шейн понимает его. Они одни стоят на вершине, где никто не может до них дотянуться. Всегда вместе, всегда сражаются за первое место. Они и так уже очевидные претенденты на первый и второй номер драфта; вопрос лишь в том, кому достанется первое место. Шейн, естественно, надеется, что это будет он. Он посвятил всю свою жизнь этому спорту и рассчитывает на то, что это вознаградится. Но, наблюдая, как Розанов командует на льду, Шейн уже не так уверен, что победа достанется ему легко. Для кого-то настолько.. габаритного, Розанов слишком быстро катается. Его тело должно утяжелять, но вместо этого словно только помогает ему разгоняться. Шейн наблюдает, как россияне выполняют резкие маневры. Никто не может угнаться за их капитаном, который движется стремительным вихрем, чтобы затем резко, почти мгновенно, затормозить, развернуться и вновь рвануть вперед одним слитным движением. — Шейн, — его тренер кричит с края площадки. — Сконцентрируйся! После матча и сокрушительного поражения от россиян Шейн замечает, как Розанов проскальзывает в запасной выход за раздевалками. Он сам не понимает почему, но ноги сами несут его к двустворчатой двери наружу, окуная прямиком в нью-йоркскую зиму. Розанов небрежно прислонился к стене, одной рукой чиркая зажигалкой, а другой прикрывая пламя от ветра. Шейн замечает зажатую между губами сигарету. Прямо над головой Розанова он также видит очевидно заметный знак Курение запрещено. Возможно тот не понимает значение надписи, даже несмотря на то, что картинка перечеркнутой сигареты довольно универсальна. — Ой, — Шейн трусцой подбегает к нему, пока пламя не разгорелось. — Я не уверен, что здесь можно курить. Он изображает жест затяжки сигаретой — на случай, если Розанов не понимает его английского. Чужой взгляд медленно скользит вниз по всему телу Шейна, пока он не спеша затягивается и выдыхает дым с терпковато-сладковатым запахом. Шейн не понимает почему, но его щёки разгораются жаром даже в этой беспощадной стуже. — Окей. Осознавая, что Розанов всё прекрасно понимает, и ему просто наплевать, Шейн неловко засовывает руки в карманы. — За твоей игрой потрясающе наблюдать. Еще один клубок дыма. Розанов не выглядит раздражённым, скорее... заинтересованным. Так, словно Шейн — особенно захватывающая игра по телевизору. — Да. Шейн смеется. Явно не многословный человек, думает он. В воцарившейся тишине он смотрит, как Розанов поджимает губы и затягивается. Его рука, с чётко очерченными венами, держит сигарету... Стоп. Губы? Вены? Когда он начал разглядывать этого парня так пристально? — Хочешь? Шейн замирает, всё его тело сжимается. — А? Розанов протягивает сигарету, фильтр всё ещё влажный от его губ. — О! Эм, нет, спасибо. Я не… Розанов фыркает и убирает руку. — Разумеется. Списывая красноту лица на холод, он решает, что лучше всего сейчас будет вернуться к ожидающей его команде. Он протягивает руку в дружеском жесте. — В общем, мне пора возвращаться к… ага. В любом случае. Удачи завтра. На мгновение наступает неловкая пауза, прежде чем Розанов кладет сигарету обратно в рот, чтобы пожать протянутую руку своей правой. Его ладонь такая большая и тёплая, что Шейн почти вздрагивает. Похоже, будто электрические разряды бегут от кончиков пальцев Розанова к его собственной ладони. Шейн быстро отдергивает руку и вглядывается в лицо россиянина в поисках хоть какого-нибудь знака, что тот почувствовал то же самое. Но Розанов не выдаёт ничего. Шейн ведёт себя как дурак. Чуть подавленный и очень смущённый, он разворачивается и направляется обратно к дверям. — Ты не будешь таким милым, когда мы вас обыграем. Шейн резко оборачивается. Он не ожидал, что английский Розанова окажется таким хорошим. Возможно, он всё-таки понял, что кричал Шейну защитник в тот день. Шейн недоверчиво смеётся и качает головой. — Этого не случится. В ответ Розанов одаривает его такой ослепительной улыбкой, что Шейну кажется — от неё мог бы растаять снег вокруг. Она смягчает жёсткие черты его лица, обнажая мальчишескую беззащитность, от которой у Шейна учащённо забилось сердце. Какого хуя? Прежде чем окончательно себя опозорить, Шейн возвращается к своей команде. Э-Мэн, Эммануэль Эррера, набрасывает руку ему на плечи. Э-Мэн — один из лучших друзей Шейна. Они не только в одной команде — каждое лето они вместе ездят в хоккейный лагерь в июне и в церковный лагерь в июле. Шейн всегда мог рассказать Э-Мэну о любых своих проблемах. Но... это? То, что он чувствует сейчас? Он даже не может подобрать слов, но Шейн точно не может делиться этим с ним. Ни с кем. — Что такое, мужик? Где ты был? — Нигде, — бегло говорит Шейн. Затем добавляет: — Просто нужно было подышать воздухом.   Он не стряхивает с плеча руку друга, надеясь, что та послужит ему якорем. Напомнит о его кредо. Мимо них проходит российская команда, и в самом хвосте — Розанов. Никто не обращает на них внимания. Даже Э-Мэн переключился на чей-то разговор. Голоса вокруг Шейна словно искажаются и затихают, когда он ловит взгляд Розанова. Россиянин приподнимает бровь в сторону руки, лежащей на плече Шейна, и усмехается. Шейн краснеет, и его тело напрягается под дружеским захватом. Э-Мэн оборачивается к нему с вопросительным взглядом. — Ты в порядке? — Ага, — бормочет Шейн, и в следующий раз, когда он оборачивается, команда России уже исчезла.

———————————

У Шейна проблемы со сном. Он сказал родителям, что уже слишком взрослый, чтобы делить с ними номер в отеле, и они выделили ему отдельную, соседнюю комнату, но Шейн начинает жалеть об этом. Здесь слишком тихо без шаркающих шагов его беспокойной мамы и папиного храпа. Шейн включает телевизор для фонового шума, но синий экран слишком яркий, чтобы заснуть. Он выключает его. Он пытается молиться, чтобы успокоить свой взбудораженный разум, надеясь, что Бог заговорит с ним и даст мудрости. Не то чтобы Бог когда-либо говорил с Шейном. Он не знает, как это работает — должен ли он услышать чужой голос в своей голове или образ в своём видении, — но Бог никогда не посещал его так, как об этом рассказывают другие люди. Их общение всегда было очень односторонним. Может, Бог не говорит с ним из-за недостатков Шейна. От этой мысли у него сосёт под ложечкой. Шейн пытается быть непоколебимым в своей вере, как бабушка, но, возможно, Бог слышал его сомнения. — Отче, я полностью предаю разум мой в Твои руки. Очисти меня от неправедных помыслов и наполни святостью Твоей. Да сожгут сии мысли огнём Твоим, ибо никакое оружие, против меня сотворённое, не преуспеет. Этой ночью его терзают нечистые желания. Он не может перестать думать об Илье Розанове и его губах. О том, как фильтр сигареты выходил из них чуть блестящим от слюны. О том, какими они могли бы быть на ощупь... Шейн садится на кровати. Ему нужно отвлечься. Если не получается успокоить разум, придётся истощить тело. Натянув баскетбольные шорты и термобельё, он направляется в отельный спортзал. В такой час он совершенно пуст. И судя по тому, как датчик зажёг свет при его входе, пустует уже давно. Он распутывает наушники и включает в случайном порядке плейлист с христианским хард-роком. На самом деле для тренировки Шейн предпочёл бы поп-радио, но сейчас, когда он и без того чувствует себя таким… выбитым из колеи, он не может позволить себе искушение светской музыкой. Он задаёт себе быстрый бег трусцой, когда замечает движение краем глаза. Беговая дорожка рядом с ним занята. Шейн смотрит в сторону и чуть не спотыкается, увидев Илью Розанова. Тот мог выбрать любую из целого ряда тренажёров, но выбрал именно соседнюю с Шейном. Шейн пытается игнорировать его, когда Розанов увеличивает скорость, подстраиваясь под его ритм. А потом добавляет ещё. И, разумеется, Шейн тоже прибавляет. На что Розанов отвечает новым ускорением, на что уже Шейн реагирует тем же, пока оба не начинают бежать короткими, частыми шагами, пытаясь угнаться за лентой дорожки на спринтерской скорости. Первым сдаётся Шейн. Он оправдывается тем, что бежал уже довольно долго до того, как к нему присоединился Розанов, но на самом деле просто дёргает красный аварийный ключ и валится на пол, дыша глубоко и с хрипом. Он слышит короткий торжествующий смех, прежде чем беговая дорожка Розанова медленно сбрасывает скорость, и тот опускается рядом с ним на пол, его улыбающееся лицо лоснится от пота. — Тоже не смог заснуть, а? Шейн моргает. Он не ожидал, что Розанов, типа, заговорит с ним. Тем более после того, как холодно тот вёл себя днём. — Может, мне нравится приходить, когда в зале тихо. — Середина ночи, Холландер. Зал не тихий, он закрыт. — О, — говорит Шейн, вспоминая, что ему потребовалась ключ-карта, чтобы открыть дверь. — Я не знал. Но тогда что ты здесь делаешь? Розанов пожимает плечами. Они широкие и всё ещё тяжело вздымаются. — Я же сказал, не мог уснуть. Из-за, как вы говорите, разницы во времени. — Верно. Это, типа, сколько? Десять часов вечера для тебя сейчас? — Да. Слишком рано. Для тебя, может, нет. Шейн усмехается в ответ на заметку о том, что десять — это так рано. Обычно к этому времени он как минимум уже заканчивает читать вечерний стих из Писания и бесцельно листает телефон в постели. — Должно быть, ты настоящий тусовщик, — поддразнивает Шейн и, заметив, как в недоумении сдвинулись брови Розанова, добавляет: — Это значит, что ты любишь засиживаться допоздна на вечеринках. Не в смысле животное. — А, да. Тусовщик. Буду теперь это использовать. — Шейн краснеет и опускает взгляд. — Ты так и не сказал, почему не можешь уснуть. — Думаю, просто много мыслей в голове. — Думаешь о том, как завтра обыграем вас, а? — Никаких, блять, шансов, — он смеётся и смеётся ещё громче, когда глаза Розанова расширяются от удивления. — Что? Я ругаюсь. Я играю в хоккей. Не могу же я не ругаться. — И Бог прощает за это? Шейн покачивает головой из стороны в сторону. — Не совсем. Послание к Колоссянам 3:8. Отложите… сквернословие уст ваших. Но это простительный грех, не смертный. Так что… Розанов качает головой, его губы искривлены в гримасе. — Я не знаю этих слов, извини. — А, прости, — тут же извиняется Шейн, краснея. — Простительный. Это, типа, мелочь. Не страшно. Даже на исповедь идти не обязательно, Бог простит, если знает, что ты раскаиваешься — ну, что тебе жаль. — А тебе жаль? Теперь Шейн не понимает. — Жаль чего? — Что тебе жаль. Если ты продолжаешь это делать, разве тебе правда жаль? Шейну нечего ответить. Как объяснить, что все совершают такие грехи? Что люди в его церкви сплетничают, выходят из себя и плохо отзываются о других? Как объяснить, почему одно допустимо, а другое — нет, если он и сам этого толком не понимает? Они замолкают. Розанов пьет из бутылки, и Шейну жаль, что он не догадался взять с собой воды. Он наблюдает, как двигается горло Розанова с каждым глотком, и от этого у него во рту становится все суше и суше. — Хочешь? Розанов трясет бутылкой перед лицом Шейна. — Бери. Тебе нужно. Шейн кивает, не доверяя своему голосу, и берется за донышко. Их пальцы касаются, и это почти похоже на намеренность. Шейн надеется, что его лицо все еще красное от напряжения, а не от смущения. Он делает глоток и пытается вернуть бутылку. Розанов качает головой. — Ещё. Шейн смотрит на него, пока отпивает еще воды. Их руки снова соприкасаются, когда он возвращает бутылку, и да, в этот раз это точно было нарочно. Шейн чувствует смутное волнение в животе. Его взгляд фокусируется на золотом распятии, болтающемся на вспотевшей шее Розанова. — Ты верующий? — спрашивает он, чувствуя необходимость разрядить напряжение. Неужели он один это чувствует? — А? — Крестик, — Шейн указывает на свою собственную шею, и Розанов касается цепочки, словно вспоминая, что она там. — Красивый, — говорит Шейн, глядя на металл, не совсем золотой, не совсем розовый. — Это русское золото. Был моей матери. — О. Был? — Да. Мертва. — О, — брови Шейна сдвигаются от сочувствия. — Мне так жаль. А потом, по своей природе, добавляет: — Теперь ей лучше, с Богом. Розанов выглядит так, будто хочет закатить глаза, но из вежливости останавливает себя. Шейн улыбается. — Ты не веришь в это? — Нет. Я верю, что лучшее место — здесь. Со мной. Бог… Я не так много о нем знаю. — Еще не поздно. 2-я книга Паралипоменон, 30:9. Ибо Господь, Бог ваш, благ и милосерд, и не отвратит лица от вас, если вы обратитесь к Нему. Розанов неловко потирает затылок, не глядя Шейну в глаза, пока не говорит серьезно: — Я не думаю… что я ему нужен. — Бог принимает всех, — искренне говорит Шейн. — Но это же не совсем правда, верно? И снова Шейн теряет дар речи. Для него это немыслимо. В Евангелии от Иоанна Иисус ел даже с самыми погрязшими во грехе. Он защищал прелюбодеек и блудниц от брошенных в них камней. Он встречал людей там, где они были, исцелял их, и каждый был желанным гостем. Шейн не думает, что секс-работник мог бы так же свободно войти в этот приход. С шумным выдохом Розанов поднимается с пола и, встав, протягивает руку, чтобы помочь подняться и Шейну. Тот с благодарностью принимает ее, и его так резко дергают вверх, что они бы столкнулись грудью, если бы не их сцепленные ладони между ними. Розанов — башня. Ему всего восемнадцать, как и Шейну, но он настолько выше и шире его или любого из товарищей Шейна по команде. Ему приходится задирать голову, чтобы заглянуть в темные глаза Розанова. Шейн облизывает губы, и взгляд Розанова стремительно опускается, следя за этим движением. Смутное волнение в животе Шейна превращается в трепет. Тепло разливается до самых пальцев ног и его… Он отпрыгивает назад, выдергивая руку из ладони Розанова. — Спасибо. Доброй ночи. Он не убегает из зала, но это было близко к тому. Он слышит мягкое Спокойной ночи, Холландер от Розанова, когда захлопывает дверь спортзала и прислоняется к ней спиной. Шейн смотрит вниз, потом снова поднимает глаза к потолку. Он полностью твердый. О Господи, помоги ему.

———————————

Канада выигрывает следующую игру. Шейн отказывается даже смотреть в сторону Розанова и получает награду за сопротивление искушению — победу. Он улыбается, когда команды выстраиваются для рукопожатий. Русские усмехаются ему, что только делает его улыбку шире. До тех пор, пока он не останавливается перед Ильей Розановым, который смотрит на него с усмешкой. — Если я не увижу тебя в спортзале сегодня вечером, поздравляю со вторым номером драфта. Шейн сглатывает, сердце подскакивает к горлу. — Пошел нахуй. Не будь так уверен, что первым будешь ты. Усмешка Розанова становится шире, и его большой палец легко проводит по тыльной стороне ладони Шейна, прежде чем он ускользает. Шейн бы застыл, замороженный на месте, если бы не его команда, которая окружила его победными возгласами и вытолкнула со льда. В тот вечер Шейн уже сто раз прочитал “Отче наш”. — … и не введи нас во искушение, — произносит он в сто первый раз, — но избавь нас от лукавого. Аминь. Он не пойдет в отельный спортзал. Он не примет того очевидного приглашения, которое сделал ему Розанов. Может, оно было сделано с чистыми намерениями, может, Розанов не знает о реакции Шейна прошлой ночью, но Илья Розанов — это искушение. Евангелие от Матфея, 26:41. Бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение: дух бодр, плоть же немощна. И сейчас плоть Шейна так, так немощна. Он не доверяет себе встретиться с Розановым в спортзале, но это не значит, что он не может подышать свежим воздухом. По крайней мере, так он говорит себе, зашнуровывая кроссовки в неподходящий для этого час ночи и тихо закрывая за собой дверь, чтобы не разбудить родителей в соседней комнате. Он спускается по лестнице к люку на крышу, который, как сказал Кэм, ночью не запирают и откуда открывается отличный вид на огни города. Он идет длинным путем, чтобы не пересекать коридор со спортзалом, не доверяя себе не свернуть туда. Шейн открывает дверь, и порыв ветра едва не сбивает его с ног. Он натягивает шапку до ушей и выходит на крышу. Он оглядывается: так много огней, не верится, что в такой вторник ночью люди все еще не спят. Он слышит шорох, который списывает на ветер, но потом тот раздается снова. И еще. Он прислушивается. Звучит как смешок. Тихий стон. Шейн поворачивает голову, пытаясь понять, откуда доносится шум. Шейну всегда было сложно противостоять своему любопытству. Оно приводит его за большую антенну, где две темные фигуры стоят очень близко друг к другу. Теперь, приблизившись, Шейн может различить тихие, влажные звуки поцелуев. Он уже готов отвернуться, смущенный тем, на что наткнулся, когда свет города выхватывает профиль мужчины, прижатого к конструкции. Розанов выглядит голодным. Его ухмылка хищная и сексуальная, прежде чем он наклоняется, чтобы поймать губы человека перед ним. Шейн не может сдержаться и тихо ахает. Парня перед ним. Илья Розанов целует парня. И не просто целует, а делает что-то языком, от чего тот второй сходит с ума, практически взбираясь на его огромное тело, чтобы углубить поцелуй. Розанов слышит звук и отстраняется с тихим чмоканьем губ. Шейн понимает, что его заметили, когда лицо Розанова обмякает от удивления. — В чем дело? — спрашивает другой парень и начинает оборачиваться. Шейну следует бежать, но он приклеен к месту. Розанов не отвел взгляд, почти не моргнул. Он ловит подбородок своего партнера, чтобы тот не поворачивался. Шейну кажется, что это вратарь из французской команды. — Ни в чём, — бормочет он. — Продолжай. Вратарь хихикает, придираясь поцелуями к челюсти Розанова, спускается к шее. Падает на колени. Шейн начинает дрожать. Ветра недостаточно, чтобы заглушить звук расстегивающейся молнии. Шейн не видит этого, но он понимает. Он понимает, что у французского игрока во рту член Ильи Розанова. Он слышит булькающие, довольные звуки. Кажется, тот получает от этого даже больше удовольствия, чем сам Розанов, который ни разу не отвел взгляд от Шейна.  Розанов шипит в тот же миг, когда его партнер издает звук, похожий на то, что кто-то поперхнулся. Этот звук отдает прямо в живот Шейна. Он чувствует, как у него поджимаются яйца. Он никогда даже не смотрел порно, по крайней мере, намеренно. Это... Это так... — Ничего страшного, — ласково говорит Розанов тому, кто в данный момент находится у него на члене. — Не обязательно брать его целиком. Дыхание Шейна прерывается. Руки Розанова — те самые большие, с проступающими венами руки, о которых Шейн не мог перестать думать, — погружаются в волосы парня и мягко направляют его. Расплавленная лава, которую ощущал Шейн, прокисает и превращается в нечто огненное. Гнев. Ревность. К Розанову? Нет. К этому французу, который издает такие счастливые звуки вокруг его члена. Розанов, кажется, больше не может держать глаза открытыми. Они закатываются и закрываются, его голова запрокидывается назад, а губы размыкаются для низкого стона, от которого член Шейна дергается в толстовке. — Блядь, — выдыхает он, и Шейн понимает. Он понимает, что сейчас увидит лицо Ильи Розанова в момент оргазма. Розанов выругивается по-русски и пытается отстранить лицо француза — жест милый, если он не хочет, чтобы тот глотал, — но ослабляет хватку, когда становится очевидно, что его партнер горит желанием принять всё. Ревность вспыхивает вновь, безжалостным чудовищем в горле Шейна. Розанов тяжело дышит, добираясь до края, и его голова откидывается в сторону, глаза открываются, чтобы снова встретиться со взглядом Шейна. Его губы непристойно красны от укусов. Глаза стеклянные, широко раскрытые, в них отражаются огни города. Свет играет на крестике, болтающемся у него на шее, и Шейн находит в себе силы дать деру. Ему уже даже не важно, дойдет ли звук открывающегося люка до вратаря. Ему нужно убраться отсюда. Он даже не утруждает себя лифтом. Распахивает дверь в лестничный пролет и сбегает вниз, перепрыгивая через три ступеньки. К тому моменту, как он добирается до своего номера и запрыгивает в кровать, он чувствует себя одной сплошной оголенной нервной клеткой. Уязвимым и обнаженным. — Предайте смерти всё земное в вас, — цитирует Шейн, и голос его дрожит. — Блуд, нечистоту, страсть, злую похоть, которая есть идолопоклонство. Но он всё равно не может остановить свою руку, которая тянется внутрь штанов. Не может сдержать мягкое ах от первого движения, стон от второго, сдавленный всхлип от третьего. И он не может не представлять раскрытый рот и блаженное выражение лица Розанова, пока его собственная рука покрывается спермой. Он не может с этим ничего поделать.

———————————

Шейн сидит на самой дальней скамье, его тело сковано. Прошла неделя с чемпионата мира среди молодежи, и его терзают как навязчивые мысли днем, так и подсознание ночью, питающее его сны. Он не может избавиться от образа Ильи Розанова, от вида вратаря на коленях, от греховных позывов, которые это вызвало. Шейн задается вопросом, заметно ли это со стороны. Он оглядывает зал, но, кажется, никто не посвящен в его похотливые мысли. Он поворачивается вперед и вздрагивает, заставая взгляд миссис Бейтмен, пристально устремленный на него. Нет. Нет, нет, нет. Она знает? Может ли она слышать его нечистые мысли? — Мир тебе, Шейн, — говорит она, протягивая к нему руку. Он делает дрожащий выдох, берет её старческую, костлявую руку и надеется, что она не чувствует, какой он потный. — И духу твоему. После службы Шейн спускается по винтовой лестнице в подвал, где собирается его молодежная библейская группа. Э-Мэн уже успевает умять половину пачки Чизиз и протягивает пакет Шейну, когда тот садится. — Нет, спасибо, — вежливо отказывается Шейн. Он уже чувствует тошноту и без этой жареной сырной закуски, оседающей в желудке. — Хорошо, — Эбби Дойл хлопает в ладоши, чтобы привлечь внимание кружка. — Сегодня мы обсудим семь таинств. Прошу вас присоединиться ко мне в поздравлении Кайлы и Шона с первым причастием! Раздается неслаженный хлопок пальцами. — И они постоянно пребывали в учении Апостолов, в общении и преломлении хлеба и в молитвах. — Аминь, — отзывается группа. — Аминь, — говорит Шейн, с опозданием на долю секунды. Э-Мэн бросает на него взгляд, но Шейн упорно смотрит перед собой. — Теперь, когда причастие принято, скажите-ка, какого следующего таинства нам стоит ожидать? Слышится ропот предположений, и Эбби восторженно кивает. — Верно. Святого брака. Когда они уже не две, а одна плоть. Шейну мерещится видение. Плоти. — В Евангелии от Матфея сказано, что Бог создал мужчину и женщину, чтобы они были партнерами в вере. Это священный институт, требующий безусловной верности. Давайте обсудим. К ужасу Шейна, каким-то образом всплывает тема Закона о гражданском браке Канады, и отзываются о нём неблагосклонно. Никто не смотрит на Шейна, но ему всё равно кажется, что все насквозь видят. Будто неоновая вывеска мигает словами гей, квир, гомосексуал с огромной стрелкой, указывающей на него. — … мерзость, — говорит Дилан Кинг сквозь гул в ушах Шейна. — Преданы будут смерти; кровь их на них самих. Сердце Шейна бьется чаще. Он думает о Розанове. О его счастливой ухмылке, которую сотрут, когда его поволокут в ад. Шейн думает о своей собственной душе, запятнанной смертным грехом похоти. — Канада — светское государство, — слышит Шейн собственный голос. Заткнись, заткнись, заткнись. — Матфей, 7:1. Не судите, да не судимы будете. Все взгляды обращаются к нему. Эбби хмурится. — Деяния, 20:28. Итак, внимайте себе и всему стаду, в котором Дух Святый поставил вас блюстителями. Ибо из вас самих восстанут люди, которые будут говорить превратно, дабы увлечь учеников за собою. Мы призваны быть пастырями веры, Шейн. — Первое послание Петра, 5:1, — парирует Шейн. — Пасите Божие стадо не принуждением, но охотно. В Евангелии от Матфея Иисус не заставляет мужчин или детей верить в него. Если Бог дал им свободу выбора, то и мы должны. Напряжение между Шейном и Эбби стало таким густым, что его можно было резать ножом, но Шейн отказывается опускать подбородок. К счастью, Роуз Лэндри, девушка на год младше Шейна, с прекрасными золотистыми волосами и ослепительной улыбкой, переключает внимание Эбби вопросом об обетах таинства. — Что это было? — шепчет ему Э-Мэн. — Это… Мой друг. Мой друг — гей. Я только что узнал. И, наверное, я чувствую… Эммануэль брезгливо морщит нос: — Да, понимаю. Мне его тоже жаль. — Правда? Шейн почти готов вздохнуть с облегчением, пока тот не продолжает: — Ну, да. Должно быть, это страшно. Знать, что тебя ждет вечное наказание. Может, тебе стоит привести его сюда, показать, что ему не обязательно выбирать жизнь, ведущую к страшным мукам. Шейн ничего не отвечает. Он молчит весь остаток часа, который вынужден провести в комнате с людьми, которых он когда-то считал понимающими его лучше всех. Он их совсем не знает. Неужели они всегда были такими… полными ненависти? Он думает о предложении Э-Мэна — о том, что Розанов обречен на жизнь в вечном огне. Пугает ли его это? Беспокоит ли его, как и Шейна, что он больше никогда не увидит свою мать? Шейн уходит, как только пробивает час, и ни с кем не прощается. Он уже почти в конце улицы, когда сзади раздается голос. — Шейн! Шейн Холландер! Шейн останавливается и ждет, пока Роуз Лэндри не догоняет его, наклонившись, чтобы опереться руками о колени и отдышаться. — Ого. Ты что, спортсмен что ли? — Я… — Да шучу я, — она доброжелательно улыбается. Роуз нравится всем. Все девушки хотят быть на неё похожими, все парни мечтают, чтобы она стала их благочестивой женой, а Шейн хочет… Ничего. Он должен считать её красивой, и правда считает, но не настолько, насколько красивым он находит Илью Розанова. — Слушай, я хотела убедиться, что с тобой всё в порядке. — Всё хорошо, — говорит Шейн, и его страх окрашивается раздражением. — Я просто задал там вопрос. Блять. Надо отдать ей должное, Роуз не вздрагивает от ругательства, как это сделала бы Эбби. Вместо этого она усмехается. — А я задаю тебе ебучий вопрос сейчас. Ты в порядке? — Я… — он замолкает. — Мой дядя — гей, — сообщает Роуз. — Оба моих дяди, учитывая, что они мужья, но… Да. — О. — Ага. И я не думаю, что они за это, типа, попадут в ад. Он предусмотрительно ничего не говорит.  — Ну, я не согласна с тем, что там сказала Эбби. Иисуса преследовали за его убеждения, так зачем нам делать то же самое с другими людьми? Мы ведь даже не знаем наверняка, что наша религия — правильная. В мире буквально миллион разных верований, которые верят в Бога, что, если это мы ошибаемся? — Короче, — заканчивает она, смутившись. — Извини. Я просто… Хотела сказать, что согласна с тобой. Мы должны следовать учению Иисуса и любить ближних без осуждения. Голос Шейна звучит так же тяжело, как сдавлено его горло. — Спасибо, Роуз. Я… Мой друг. Он… Я узнал, что он гей. Он думает, что из-за этого ему нельзя ходить в церковь. Роуз хмурится. — А ты его винишь? Не думаю, что он почувствовал бы себя желанным гостем. Ну типа, представь, что ты гей и слышишь всё то, что там сегодня звучало. — Да, — шепчет Шейн. — Не могу себе представить.

———————————

Шейна выбирают на драфте Вояджерс под вторым общим номером. Было ли больно? Он хотел бы сказать, что нет. Послание к Галатам, 6:4. Каждый да испытывает свое дело, и тогда будет иметь похвалу только в себе, а не в другом. Шейн смотрит, как Илья Розанов держит перед камерами джерси Бостонских Медведей с ослепительной улыбкой, и не может оторвать от неё взгляд. Он чувствует такую… радость за него. Гордость. Он забывает о собственном эго. Он теряет свой греховный завистливый зуд и изумляется той радости, что грозит разорвать ему грудь. Розанов замечает его пристальный взгляд и лукаво подмигивает ему, и только тогда Шейн отводит глаза. Шейн пытается поймать Розанова, чтобы рассказать ему о словах Роуз. Сказать, что он понимает его страхи и что Бог призывает его встретить их лицом к лицу. Евангелие от Иоанна, 14:27. Мир оставляю вам, мир Мой даю вам; не так, как мир дает, Я даю вам. Да не смущается сердце ваше и да не устрашается. Но возможности ему не дают. Розанова облепляют журналисты, и к тому времени, как камеры исчезают, его отец уже крепко держит его за плечо и выводит из зала. — Эй, Розанов! Оба мужчины — Шейн с начинающим краснеть лицом осознаёт, что они оба — Розановы — оборачиваются. Старший бросает в его сторону гадкую усмешку, от которой Шейн вздрагивает, а на лице Ильи читается безмолвная мольба, что-то вроде: не надо. не здесь. Шейн сглатывает. — Увидимся на льду. Его отец что-то говорит по-русски, и Илья уходит. А сейчас Шейн сидит на воскресной службе от начала до конца, держа маму за руку. Он должен был бы ликовать от того, что Юна Холландер согласилась прийти, что она в стенах, которые были для Шейна вторым домом, но почему-то он думает, что лучше бы её здесь не было. Ему не нравятся осуждающие взгляды, которые бросают в её сторону, даже если она, кажется, совершенно их не замечает. Но сегодняшняя месса посвящена Шейну, их герою-земляку, и Юна согласилась присутствовать. — Шейн Холландер, — говорит Отец Эд, — как раз тот благочестивый мужчина, в котором нуждается хоккей. Мама сжимает его руку. — Я впервые встретил Шейна застенчивым, робким ребёнком. И когда покойная миссис Холландер, да упокоится её душа, сказала мне, что Шейн выбрал хоккей? Я сказал: Не может быть! Не мог поверить, что такой скромный ребёнок выберет такой дерзкий, жестокий вид спорта! Зал смеётся, и даже Шейн выдавливает улыбку, когда отец подталкивает его локтем. — Да, — Отец Эд присоединяется к общему смеху. — Я говорил бабушке Шейна о своих опасениях, что спорт может изменить его. Что его могут одолеть гордыня и идолопоклонство, которым поддаются так многие атлеты. Но только не наш Шейн. — Шейн никогда не переставал удивлять меня своим смирением, своей преданностью церкви и своей любовью к распространению слова Божьего. Как нам известно, спорт движется по очень опасному пути. Смех в зале стихает, сменяясь одобрительным ропотом. Мама бросает на него вопросительный взгляд, и Шейн понимает, как сильно сжимает её руку. Он ослабляет хватку и успокаивающе улыбается. — ...мы видим радужную ленту на хоккейных клюшках! — с негодованием говорит Отец Эд, кивая в такт неодобрительному цоканью языков. — Да, да. Дети руководства выставляют свой греховный образ жизни как нечто, чем можно гордиться! Он говорит о Брендене Бёрке, американском университетском хоккеисте и сыне бывшего генерального менеджера Торонто Мейпл Лифс, который совершил каминг-аут всего месяц назад и произвёл эффект разорвавшейся бомбы в медиа. Он выступает за терпимость и открыто говорит против гомофобии, став самым известным человеком, связанным с НХЛ, кто публично раскрыл свою ориентацию. Шейн чуть не заплакал, когда увидел новость. Он задавался вопросом, видел ли это Розанов. И что тот об этом думает. Шейн пропускает мимо ушей остальную тираду Отца Эда. Он игнорирует многозначительные взгляды, которые бросает на него Эбби Дойл, и игнорирует Роуз, которая оборачивается, чтобы послать ему сочувственную гримасу. Он оцепеневший и молчаливый, когда они с родителями садятся в машину. — … чушь собачья, — фыркает Юна. — Какая же это кучка жалких, злобных старых мудаков. — Юна, — предупреждающе говорит отец Шейна, и тот понимает, что папа смотрит на него через зеркало заднего вида. Шейн уставился в окно, наблюдая, как проплывает заснеженный пейзаж. — Знаю, знаю, — мама поворачивается на сиденье, чтобы взглянуть на Шейна. Гораздо более мягким голосом она говорит: — Послушай меня, Шейн. Ты знаешь, что я уважаю тебя и твои убеждения. Но ты всё ещё мой сын. И ни один мой сын не выйдет в мир с ненавистью в сердце. Бог создал каждого по своему образу и подобию, разве не так? Бытие, 5:1. Когда Бог сотворил человека, по подобию Божию создал Он его. — Юна, — снова говорит отец Шейна. — Он тебя услышал. Оставь его теперь в покое, ладно? Благодарный отцу за то, что тот отвел удар, и благодарный маме… Благодарный маме за то, что она такая, какая есть. За то, что она полна любви и терпимости и всего того, что, как утверждает церковь, она демонстрирует, но на деле нет. Шейн прислоняет лоб к холодному стеклу и закрывает глаза, чтобы не дать слезам выкатиться.

———————————

Шейн снова встречает Илью Розанова во время промо-фотосессии для американского спортивного журнала в Бостоне. Это первый раз, когда Шейн путешествует за пределы страны без родителей, и это немного будоражит. Ему девятнадцать, больше чем совершеннолетний по закону, и у него есть бонус за подписание контракта с НХЛ с таким количеством нулей, что он сперва подумал, что это ошибка. Нулей стало меньше после того, как он внес первый взнос за собственную квартиру в Монреале и заказал прошлой ночью так много сервиса в номер, что управляющий лично поднялся пожать ему руку. По другую сторону катка Розанов внимательно слушает человека, которого Шейн принимает за его агента. Агент Шейна где-то… где-то. Он, честно говоря, не очень следил. Слишком сосредоточен на волнении от того, что они с Ильёй Розановым снова наконец в одном здании. Постановщик кадра велит им встать друг напротив друга и катиться навстречу, пока их шлемы почти не соприкоснутся. Предполагалось, что это будет очень-очень серьёзный кадр о зарождающемся соперничестве, но они не могут перестать смеяться. — Ладно, — вздыхает фотограф. — Давайте возьмём перерыв пять минут, пусть парни успокоятся. Шейн откручивает крышку Gatorade и ждёт, когда Розанов подойдёт к нему, даже если от предвкушения он практически выпрыгивает из кожи. Он старается держаться, пока не давится на следующем глотке, и синяя жидкость стекает у него по подбородку. — Класс, — фыркает Розанов, и Шейн краснеет, вытирая рот рукавом своей защитной куртки. — Заткнись. — У тебя ещё немного тут… Розанов тянется, чтобы провести большим пальцем по линии челюсти Шейна. Это пустяк, вообще ничего. Так быстро и так буднично, что никто даже не задумается. Шейн всё равно бросает взгляд по сторонам, проверяя, не заметил ли кто. — Расслабься, — тихо говорит Розанов. — Это не заразно. — Что? А! — Шейн быстро мотает головой. — Я не… это не то… — Я просто шучу, — усмехается Розанов. — Но это был ты на крыше, да? Шейн опускает взгляд на свои коньки, всё его тело вдруг охватывает жар. — Да. Вообще-то, я хотел поговорить с тобой об этом. Когда Шейн снова смело поднимает глаза, глаза Розанова светятся. — Да ну? — Да. Я понял… то, что ты сказал в спортзале. О том, что тебя в церкви не ждут. Это из-за, ну… этого, да? Потому что ты… ну ты знаешь. — Я кто? — Розанов, кажется, получает непозволительно много удовольствия от смущения Шейна, и у того стискиваются зубы. — Гей, — шипит он. — Потому что ты гей. — Я не гей. Голова Шейна дёргается назад. — Чего? Но я же видел тебя… — Раз я трахаюсь с мужчинами, значит, я гей? Какие же вы, канадцы, узколобые. Я и с женщинами тоже трахаюсь. И кем же это меня делает? — О, — глупо отвечает Шейн. — Ну, ты всё равно часть ЛГБТК-плюс. — Океееей, — растягивает слово Розанов. — И? — И я говорил об этом со своей подругой из церкви… — Ты рассказал ей, что видел, как мне на крыше делают минет? — Я… нет, — Шейн бледнеет. — Я сказал ей, что узнал, что мой друг — гей… — А, — Розанов ухмыляется. — Так мы теперь друзья. Как далеко продвинулись-то. — Не мог бы ты заткнуться наконец, — огрызается Шейн и затем делает глубокий, успокаивающий вдох. Он не из тех, кто выходит из себя. Притчи, 14:17. Вспыльчивый может сделать глупость; а человек умышленный тихо терпит. Почему Илья Розанов заставляет его вести себя как полный идиот? — Что я пытаюсь сказать, — продолжает Шейн, когда успокаивается, — так это то, что я понимаю твои опасения… твоё беспокойство. Что тебя не примут. — Понимаешь, да? — В голосе Розанова звучит дерзкая насмешка, и Шейн не может отделаться от ощущения, что над ним подшучивают. — Да. Но это не значит, что ты не сможешь выстроить отношения с Богом. Розанов скрещивает руки на груди. — Бог говорит: не ложись с мужчиной. Это плохо. Как мне иметь с ним отношения? — Тебе не обязательно… — Шейн замолкает, не в силах выдавить слова. Розанов смотрит на него выжидающе, в темных глазах тлеет сдержанная злость. — Не обязательно… что, Холландер? — Потакать своим позывам. Ты не можешь ничего поделать со своей… э-э… квирностью или как там. Очевидно. Не думаю, что это делает тебя грешником. Только если ты не ляжешь с другим мужчиной. — Но тебе нравятся и женщины, ты же сам говорил, — быстро добавляет Шейн, когда глаза Розанова сужаются в гневные щелки. — А это, типа, отлично. Потому что значит, ты можешь быть только с женщинами, разве нет? Последний вопрос прозвучал с такой наивной надеждой, что Шейн сам чуть не поморщился. Розанову не до смеха. Воздух вырывается из его ноздрей на холодном катке, как у разъяренного быка. — Это то, что тебе нужно напоминать себе каждый день, Холландер? — Что? — Что если не потакать этому, это не делает тебя геем. Все тело Шейна цепенеет. Через мгновение он произносит: — Что ты, блять, только что мне сказал? Где-то вдалеке фотограф зовет их вернуться к съемке. Розанов начинает откатываться, но Шейн хватает его за руку. — Слушай, я не... я не такой, как ты. Я не такой. Ухмылка Розанова смягчается до чего-то вроде жалости, и от этого в глазах Шейна начинает печь. Розанов придвигается чуть ближе, чтобы прошептать, и его горячее дыхание на холодном ухе Шейна заставляет того вздрогнуть. — И ты всё равно смотришь на то, как отсасывают мой член. И ты становишься твёрдым. Я видел тебя, Холландер. Для меня есть вещи похуже, чем просто быть геем. Например, быть мелкой, лицемерной сучкой. У Шейна перехватило дыхание. Он чувствует, что может провалиться сквозь лёд от того, как его распирает ярость. — Пошел ты на... — Нет. Думаю, ты бы больше предпочел, чтобы я трахнул тебя. Затем он вырывает руку из хватки Шейна и уходит, оставив того дрожащим, напуганным и жаждущим, чтобы родители были с ним в Бостоне, — чтобы можно было рухнуть в объятия матери. Вместо этого Шейн вынужден вернуться к съёмке. Никакого смеха больше нет, и они заканчивают за один дубль. — Отлично сработано, парни, — говорит оператор. — Вот то самое напряжение, которое нам нужно! Розанов уже исчез со льда. Шейн плетётся в раздевалку, как побитая собака, срывает с себя форму и забирается под горячие струи душа. Он не… Он не такой. Это просто искушение. Как позыв закурить, или проваляться весь день в постели, или солгать родителям. Первое послание к Коринфянам, 10:13. Вас постигло искушение не иное, как человеческое; и верен Бог, Который не попустит вам быть искушаемыми сверх сил, но при искушении даст и облегчение, так чтобы вы могли перенести. И Шейн это перенесет. Пожалуйста, Боже, позволь ему это перенести. Позади него включается душ, и Шейн, повинуясь импульсу, оборачивается. Его взору открывается вид на сильную, мускулистую спину Ильи Розанова. Его узкая талия переходит в бледные полушария мягкой на вид плоти. Сильные, волосатые ноги расставлены, и Шейн видит, как между ними покачивается член Розанова. Он снова поднимает глаза и видит, что Розанов уже смотрит на него многозначительным взглядом, приподнимая бровь в сторону паха Шейна. Блять. Шейн быстро прикрывается, но уже слишком поздно. — Ты не такой, как я? Он не слышит, как подходит Розанов, но внезапно его разворачивают и прижимают к стене. Единственной точкой соприкосновения между ними служит предплечье Розанова, упертое ему в грудь, но Шейн почти теряет голову. Он пытается вспомнить стих, любой стих. Что угодно, лишь бы отвлечь себя от этого. — Смотри, — шепчет Розанов. — Я тоже хочу. Шейн, наперекор здравому смыслу, смотрит. А потом зажмуривается, потому что это слишком. Член Розанова толстый, длинный и так близко покачивается рядом с его собственным, что если Шейн кончит прямо сейчас, всё окажется на бедре Розанова. Розанов не врал. Он возбужден так же сильно, как и Шейн. Шейн задаётся вопросом, ощущается ли он так же, как его собственный. Будет ли он такой же контрастной смесью мягкой кожи и стальной твёрдости, если взять его в руку. Он хочет потрогать. Он так сильно хочет прикоснуться. Это богохульство. Это неправильно. Это… — Потрясающе. Ты потрясающий. Эти веснушки. Они сводят с ума. И затем Розанов отпускает его, делает шаг назад, и Шейн почти скулит из-за потери тепла. — Найди меня, когда примешь себя. Я буду ждать. С этими словами он выключает душ и снова оставляет Шейна одного, напуганного, только в этот раз ещё и с почти болезненной эрекцией.

———————————

Шейну нравится его новая команда. Ему нравится Джей-Джей Буазиу, с которым можно свободно говорить по-французски, и нравится Джастин Гето, их вратарь, который всегда приносит Шейну полезные перекусы после тренировки. Ему нравится капитан Скотт Хантер — уравновешенный и успокаивающий лидер для всей команды. И ему очень нравится Хейден Пайк, который всего на год старше Шейна и сразу взял его под своё крыло. Первые несколько недель было страшно быть так далеко от Оттавы. Он ненавидел просыпаться в одиночестве в такой большой квартире. Он думал завести кота, пока не понял, что слишком часто в разъездах, чтобы быть ответственным хозяином. Теперь он засыпает под звук работающего в гостиной телевизора — чтобы был какой-то шум, но без раздражающего света. Если слегка приглушить слух и закрыть глаза, можно представить, что там есть люди, и он не так одинок. Одиночество пугает Шейна. Он принимает любое приглашение, лишь бы не застрять наедине со своими скачущими мыслями, и поэтому часто оказывается то в доме Пайков у Хейдена и его жены, то исследует Монреаль с Джей-Джеем. За последние несколько недель у Шейна было много времени наедине с собой. Один, один, один. Много времени, чтобы говорить с Богом. Много времени на то, чтобы Бог раз за разом его игнорировал. Много времени, чтобы думать об Илье Розанове. Тот день в душе изменил что-то фундаментальное внутри Шейна. Это сделало его неспособным отрицать истину всего этого: как отреагировало его тело, как отреагировал его разум, как отреагировало его сердце. Он навязчиво гуглит Илью Розанова, чтобы наказать себя. Чтобы читать каждую статью о том, как того видели с кем-то новым под руку. Притчи, 27:4. Жестоко негодование, неукротима ярость; но кто устоит против ревности? Он всё ещё не произнёс слова вслух, но иногда думает о них. Произносит про себя, просто чтобы почувствовать, каково это. Он представляет, как говорит родителям, каждый день — новый сценарий, который он прокручивает снова и снова и снова. Нет. Он не скажет. Его разум устроен определённым образом, и с этим ничего не поделать, но он может поступить так, как предлагал Розанову, — обуздать свои физические позывы. Евангелие от Матфея, 5:27. Вы слышали, что сказано древним: “не прелюбодействуй”. А Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем. Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя; ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не всё тело твое было ввержено в геенну. Эта мысль настолько пугающая, что Шейн пытается игнорировать её целиком. Если он никогда не совершит каминг-аут, если никогда не произнесёт слова вслух, если никогда не поддастся искушению, — он всё ещё сможет вести праведную жизнь. И всё же. После своего прозрения он избегает мессы. Он попробовал ходить в несколько разных приходов в Монреале, но ни в одном не чувствовал себя как дома. А может, это Шейн сам не в порядке. Возможно, его душа отторгается от святых мест из-за его порочности. Сегодня они играли с Бостоном и проиграли. Никто не скажет этого прямо, но Шейн знает, что это его вина. Просто… это была первая встреча с Ильёй Розановым после той фотосессии, и Шейн довёл себя до состояния полной тревожной невменяемости. А вдруг Розанов рассказал людям, что у Шейна встал, пока тот смотрел на его зад? А вдруг он возьмёт микрофон, выйдет на табло и объявит всем, что Шейн Холландер — гей? Шейн срывает с себя носки и засовывает их в свой ящик в раздевалке. Какие-то дурацкие переживания — и они стоили команде игры. Конечно, Розанов ничего такого не сделает, что ему с этого? Но этот страх стоил им игры, и Шейн готовится к очередной ночи наедине со своим чувством вины и стыда. Чья-то рука хлопает его по обнажённому плечу. Скотт Хантер. — Не рви на себе волосы слишком сильно. Это всего одна игра, Холландер. Мы-то уже знаем, что ты можешь надрать Бостону зад. Зад Бостона. Зад, который в Бостоне. Крепкий, играющий мускулами, назвавший его потрясающим. — Прости, я знаю, — Шейн сглатывает и выдаёт капитану дрожащую улыбку. — В следующий раз буду лучше. — Точно, блять, будешь! — кричит на французском Джей-Джей и подсаживается к Шейну с другой стороны скамейки. — А потом ты выебешь Илью Розанова. Шейн давится на вдохе, и Хейден подходит похлопать его по спине. —  Я думаю, ты имел в виду ‘разъебешь’, Джей, — поправляет Хейден, но Джей-Джей не смущается. Он высокомерно задирает нос. — Я сказал то, что я сказал. — Я в порядке, парни, — Шейн прокашливается. — Серьезно. — Это наше первое поражение. Надо бы пойти развеяться, — говорит Джастин, который находит любую причину, чтобы куда-то пойти, и Шейн соглашается только потому, что не готов возвращаться в свою пустую, одинокую квартиру. Так он оказывается внутри Таверны Келли, паба в классическом стиле недалеко от арены. Здесь яблоку негде упасть. Шейну приходится протискиваться сквозь тела, чтобы добраться до стойки. — Три разливных Миллера, — кричит он через музыку, — и одну газированную воду. Пожалуйста. Он платит и возвращается к столу, который заняли его товарищи по команде, чтобы раздать напитки. — Это просто неправильно, — качает головой Хейден, хотя и берёт свой бокал. — Заставлять новичка оплачивать первый раунд. — Следующий за мной, — предлагает Скотт. — Конечно, за тобой. Ты получаешь больше всех нас, засранец. Ты оплатишь следующие три. За столом раздаётся хохот, и Шейн чувствует, как расслабляется, пока рядом с ним не раздаётся стон Хейдена, и Шейн оборачивается на хор неодобрительных возгласов. Первым входит капитан Бостона, разведя руки в шутливо-извиняющемся жесте. За ним следом заходит остальная команда Бостона. — Фига себе, — фыркает Джей-Джей. — Хотят отпраздновать свою победу в нашем городе. Совести у них ни капли. Тем не менее, Джей-Джей первый обнимает защитника Бостона Рональда Пика, который раньше играл за Вояджерс. — Ах ты ж сука, — Джей-Джей треплет его по волосам. — Ты не должен был использовать свои знания против нас! — Может, вашему тренеру стоит поменять схемы, — усмехается Пик. Остальные игроки Бостона и Монреаля смешиваются, и, естественно, Шейн оказывается лицом к лицу с Ильёй Розановым. Тот смотрит на него бесстрастно, не выдавая ни единой эмоции по поводу этой встречи. Шейну же кажется, что на его лице написано, как он относится к встрече с Розановым. Он опускает голову, чтобы скрыть краску на щеках, как вдруг один из бостонцев случайно задевает его плечом, и Розанову приходится подхватить его, чтобы тот не свалился со стула. — Сорян, братан, — бессвязно бормочет тот парень, и Шейн отмахивается. — Эй! Ты же Шейн Холландер. Охренеть. Я надеялся, что мы тебя заберем на драфте. А вместо этого получили этого мудака. — И я тебя люблю, — саркастически отвечает Розанов и посылает воздушный поцелуй. Рука, которой он подхватил Шейна, всё ещё обвита вокруг его талии. Кажется, никто не замечает, но Шейну это причиняет неловкость. Розанов приподнимает бровь, словно бросая ему вызов отойти. Шейн просто делает еще один глоток своей воды. Он не делает ничего плохого. Нет ничего греховного в том, чтобы находиться в тесном контакте с другом мужского пола. По крайней мере, он не может вспомнить стиха, который говорил бы обратное. — Что ты пьешь? — спрашивает парень, который его задел. — Я угощаю. — Слышишь, Хантер, ты свободен! Я возьму еще одного Миллера, Дэннис. — О, я не… — Холландер не пьет, — надувается Джей-Джей. — По крайней мере, с нами. — Чего? — фыркает другой бостонец. — Это противоречит твоей религии или что-то типа того? — Нет, я просто… — Да брось, — упрашивает Деннис. — Дай мне загладить вину за то, как мы тебя сегодня надрали. — Отстань от него, — раздается командный голос, и Шейн с удивлением понимает, что это Розанов. Тот сжимает челюсть, принимая защитную позу, а его рука сжимается на бедре Шейна. — Он просто не хочет стать алкоголиком, как вы, старые козлы. Раздается хор насмешек, но Шейн не может оторваться от профиля красивого лица Розанова. Нет, Шейн, прекрати. Не красивое. Обычное, скучное лицо. — Вообще-то, — наконец отводит взгляд от Розанова Шейн, и тот смотрит на него с вопросом. — Я выпью. Насмешки сменяются ликующими возгласами, и Деннис мчится к стойке, прежде чем Шейн успевает передумать. Розанов снова придвигается ближе и наклоняется, чтобы прошептать Шейну на ухо. — Не делай этого, если не хочешь. Тебе нечего доказывать. Шейн кусает нижнюю губу. — Я хочу. Я… я хочу. Я имею право чего-то хотеть, чтобы это не превращалось в проблему. Розанов отстраняется, чтобы посмотреть Шейну в лицо. Должно быть, он что-то в нём прочитал, потому что кивает и возвращается на безопасное расстояние, и Шейн наконец может снова дышать. Деннис возвращается с шотами, и Шейн сдерживает желание зажать нос. Его чуть не выворачивает, как только жидкость касается языка, и все смеются. — Что это вообще было? — Рампл Минтц, — вытирает со смеху слезу Деннис. — Охренеть. Это было слишком хорошо, Холландер. Ты еще такой зеленый. Шейн хмурится. Это всего лишь один шот, но от него в животе становится тепло, а где-то на периферии ползают мурашки. Он чувствует себя неуверенно и по-детски. Ему почти двадцать, но все всё еще относятся к нему как к мальчишке из Оттавы с восторженными глазами. — Дай мне ещё. — Холландер, — он слышит предупреждение от Розанова. — Ладно, — говорит Скотт Хантер. — Но только еще один. Ты ж, блять, едва совершеннолетний. Шейн благодарно кивает. Скотт, должно быть, понимает, что Шейну… это нужно. Розанов вздыхает и ругается по-русски. К счастью, поскольку в этот раз заказывает Скотт, шот оказывается сладким и идет намного легче. Шейн даже не морщится. Его награждают похлопываниями по спине, а кто-то игриво дергает его за мочку уха. Он ухмыляется. Он чувствует себя частью чего-то общего. Почему Розанов хмурится? От этого его великолепное, сексуальное, горячее лицо выглядит таким… печальным. Ого. Два шота за две минуты действительно влияют на того, кто не пьёт, да? Он не вдрызг, но следующие несколько минут его приятно покачивает. Вместо того чтобы подтрунивать над его верой, собравшиеся команды, кажется, заинтригованы. — Расскажи им тот стих, который ты нам на днях приводил, — говорит Хейден, угостив Шейна глотком своего виски саура. Шейн задумчиво поджимает губы. — Псалом 3:7? Восстань, Господи! спаси меня, Боже мой! ибо Ты поражаешь в ланиту всех врагов Моих; сокрушаешь зубы нечестивых. — Нет, другой! — А. Псалом 137:9. Блажен, кто возьмет и разобьет младенцев твоих о камень! — Господи, — насвистывает кто-то. — Это, блять, блядская жесть. Шейн пожимает плечами. Да, пожалуй, так и есть. — Мне надо в туалет, — говорит он и пробирается сквозь толпу в поисках уборной. Дверь открывается через секунду после него, и внутрь входит Розанов. Шейн хмурится. — Мне реально надо поссать, Розанов. Отвали. — Ладно, — он приглашающе машет рукой в сторону ряда свободных писсуаров. — Ну, так ссы. — Я не могу, когда ты на меня смотришь. Оно, типа, не пойдёт. Я стесняюсь. Розанов матерится на русском и поворачивается лицом к двери. — Лучше? — Ага. Шейн расстегивает ширинку и начинает справлять нужду, когда Розанов снова заговорил. — Что ты делаешь, Холландер? Шейн смотрит на свой член. — Э-э... — Не это, — отрезает Розанов. — Там, снаружи. Ты не пьешь. Так зачем? — Ты, блять, меня не знаешь. — Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь, Холландер. Шейн вздыхает и обратно натягивает штаны. Он подходит к раковине, чтобы помыть руки, а Розанов смотрит на его отражение в зеркале. — Не хочу говорить. Ты будешь смеяться надо мной. — Я и так посмеюсь над тобой. Мог бы хотя бы над правдой. Шейн споласкивает руки и кусает нижнюю губу. — В Оттаве… я думал, что знаю всё. О мире, о себе. Но потом я приезжаю сюда, встречаю тебя и понимаю, что не знаю ни хрена. Евангелие от Луки, 10:12. И всякому, кто скажет слово на Сына Человеческого, прощено будет; а кто скажет хулу на Святого Духа, тому не простится. Шейн никогда раньше не употреблял имя Господа всуе. Оно неловко вываливается у него изо рта, и он ждёт, что его сразят или испепелят, но ничего не происходит. Он всё так же просто стоит в туалете стилизованного паба со своим соперником и рассказывает ему о своих самых сокровенных секретах. — Я не ходил в церковь с тех пор, как переехал сюда, — признаётся Шейн. - Я ходил в церковь каждую неделю с семи лет. Я не пропустил ни одной недели, даже когда мы ездили в Швецию на финал чемпионата мира. Я в буквальном смысле погуглил церковь и пошел туда, хотя не понимал, что они говорят, потому что боялся, что если не пойду, Бог накажет меня. Какого хуя? Розанов ничего не говорит. Однако он запирает дверь туалета, а затем опирается о стойку. У него нет никакого права так хорошо выглядеть в этих облегающих штанах и узкой футболке. Его бицепсы выпирают, когда он скрещивает руки, и у Шейна возникает безумное желание укусить их, а потом зарыться лицом в подмышки Розанова. — Что ещё? — подталкивает его Розанов, возвращая Шейна из похотливых мыслей. — Разве это не пиздец? — спрашивает Шейн, умоляя Розанова понять. — Вести себя определённым образом из-за страха возмездия? Быть послушным только потому, что боишься не быть им? Думать, что твои друзья, семья и любимые люди погибнут в аду, потому что они не такие набожные, как ты. Что тебя пригласят в рай за то, что ты верующий, и тебе придётся оставить их позади. Это пиздец. — Окей, — спокойно говорит Розанов. — Что ещё? Шейн ударяет ладонями по стойке. — И это не справедливо. Бог даёт нам свободную волю, а потом наказывает, когда мы делаем что-то против его слова? Церковь проповедует принятие и терпимость, но если бы они когда-нибудь узнали, что я… — Тшш, Холландер. Ладно. Тшш. У тебя паническая атака. Да, Шейн, блять, знает это. Его сердце колотится, будто он только что пробежал марафон, ноги онемели, а конечности стали такими чёртовски тяжёлыми. Он приседает на корточки, и Розанов тут же опускается рядом, растирая успокаивающей ладонью его спину между лопаток. — Кажется, я гей, — шепчет Шейн, и рука Розанова замирает. — Не гей, как ты. Я не… Я не люблю и женщин тоже. Просто полностью гей. — Ладно, — тихо говорит Розанов. — Это нормально. Шейн понимает, что плачет. Он плачет на полу этой грязной уборной, и люди, наверное, пытаются попасть внутрь, чтобы отлить, но он не может допустить мысли, что они увидят его в таком состоянии. — Это не нормально. Те мысли, что у меня… то, что я чувствую. То, что я чувствую к тебе. Я не могу. Это неправильно. Господи, прости его. Прости его эти греховные влечения. Кем стал Шейн из-за этого человека? Из-за этого прекрасного, обаятельного человека, который затягивает Шейна, как мотылька на огонь? Его природа слаба, Боже. Шейн думает о том, как отреагировала бы бабушка Холландер. Как её старое, изборождённое морщинами лицо исказилось бы от разочарования. Отвращения. Она смотрела бы на него так, словно не знает его, но почему? Разве любовь к мужчине меняет его душу? Разве он вдруг перестал быть полон смирения, честности и верности? Если Бог всегда слушает, слышит ли он Шейна сейчас? Знает ли он, что сердце Шейна разрывается? Как маяк тепла, Розанов притягивает его к своей груди. Тело Шейна в шоке перестаёт сотрясаться. Его никогда так не держали. Его голова укрылась под подбородком Розанова, его покачивают взад-вперёд, как ребёнка. Он вдыхает спортивный, пряный одеколон, который Розанов брызнул, чтобы пойти сегодня праздновать с командой, а вместо этого последовал за Шейном в туалет, чтобы убедиться, что с ним всё в порядке. — Холландер, почувствуй это, — он прижимает руку Шейна к своей груди, и тот с изумлением обнаруживает, что сердце Розанова бьётся почти так же бешено, как его собственное. — Как я могу чувствовать это и быть неправильным? Шейн целовался с несколькими девушками раньше, но это ничто по сравнению с первым прикосновением губ Ильи. Они такие же мягкие, как он и представлял. Это целомудренный и правильный поцелуй, если не считать того, что он происходит между двумя мужчинами, но Шейн всё равно улавливает лёгкий привкус алкоголя на сомкнутых губах Розанова. Розанов не обращается с ним так, как с тем французским вратарём на крыше отеля. Он позволяет Шейну задавать темп и следует за ним. Когда Шейн робко высовывает язык, Розанов отвечает, приоткрывая рот для исследования. Шейн вздыхает и тает в его объятиях. В дверь стучат. — Нам стоит уйти, — говорит Розанов, не отрываясь от его губ, но кажется, ему тоже не хочется расставаться. — Уйти? Куда? Шейн никак не может вернуться к остальным парням. Не с лицом, явно заплаканным, и ещё более очевидной эрекцией. — Ты что, бездомный? — поддразнивает Розанов. — Нет? У меня есть… а. А. Эм, тогда пошли. Розанов не спрашивает, уверен ли он. Шейн благодарен за это, потому что не знает, что бы ответил. Нет, он не уверен, что готов перейти точку невозврата. Да, он уверен, что никогда в жизни не хотел чего-то сильнее. Розанов выводит его из бара, держа за загривок. На улице холодный воздух возвращает реальность в сознание Шейна. Он уже собирается сказать Розанову, что передумал, когда тот использует руку у него на шее, чтобы снова быстро притянуть их рты друг к другу — словно не может удержаться. К ним подъезжает такси, и Розанов усаживает Шейна на заднее сиденье, прежде чем сесть сам. — Адрес? Шейн выпаливает адрес своего жилого комплекса, и когда машина трогается с места, его бросает на Розанова. Розанов не отодвигается. Он продолжает вторгаться в личное пространство Шейна, и тут тот чувствует руку, скользящую по его внутренней стороне бедра, и уже не может вспомнить, почему вообще считал это плохой затеей. Большой палец касается через ткань его твердеющего члена, и Илья одобрительно мурлычет ему на ухо. Шейн сдерживает стон и быстро проверяет, не наблюдает ли за ними водитель, прежде чем кладёт свою руку поверх руки Ильи и плотно прижимает её к своему члену. — Такой нетерпеливый, мой милый, — бормочет он, целуя мочку уха Шейна. Шейн уже протекает сквозь ткань. Он знает, что, наверное, на джинсах образуется влажное пятно там, где головка трётся о ткань, но он ничего не может с собой поделать. Он хотел, чтобы руки Розанова касались его, неделями. Месяцами. Годами? Поездка до квартиры Шейна становится испытанием на терпение. Он боится, что кончит ещё до того, как они доберутся, а если уж он на это решается, то хочет, чтобы это было с Розановым, который делает… Шейн и сам не знает. У него было столько фантазий, вещей, в возможности которых он даже не уверен. Но он хочет всего этого, и хочет этого сейчас же. Как только водитель останавливается, Шейн уже тянет Розанова из машины. Или, по крайней мере, пытается. Розанов настолько больше, что даже спортивная сила Шейна не может сравниться. Он с нарастающим раздражением наблюдает, как Розанов платит водителю и благодарит его. Когда машина уезжает, тот поворачивается к Шейну с приподнятой бровью.  — Ты куда-то спешишь? — Пошел ты, — смущается Шейн. — Мне просто нужно…  Розанов пробирается вперед, как большая кошка. Шейн сглатывает. Их грудные клетки прижимаются друг к другу, и если бы кто-нибудь смотрел сейчас из своего окна, он увидел бы двух мужчин, стоящих неприлично близко, и Шейна, дрожащего от предвкушения. Это должно было бы напугать его — их могли бы узнать, — но, кажется, это только добавляет волнения. Он пульсирует от того, как сильно в этом нуждается. — Что нужно? — мурлычет Розанов, захватывая чувствительную мочку уха Шейна и втягивая её. — Ты, — шепчет Шейн и пытается сильнее прижаться членом к члену Розанова. При всей его кажущейся собранности и спокойствии, он такой же твёрдый. — Мне нужен ты. — Мм. Да, мой любимый, и ты меня получишь. Но я не буду спешить. Я хочу насладиться тобой, Шейн Холландер. Шейн закрывает глаза как раз в тот момент, когда Розанов втягивает его в грязный поцелуй, и его стон прерывается вторгшимся в рот языком Розанова. Шейн прижимает две ладони к его груди и отталкивает. Их губы размыкаются с громким влажным звуком, и глаза Розанова сужаются, но не от гнева. Он хищник, преследующий добычу, которая, как ему кажется, пытается сбежать. Нет. Шейн добровольно убивает себя, ягнёнок для льва. — Не здесь. — Тогда показывай дорогу. Они поднимаются по лестнице, потому что Шейн не доверяет себе быть одному с Розановым в лифте. Ему приходится считаться с соседями, и он не думает, что им понравится увидеть Шейна, перегнутого через перила, пока его трахают в общественном месте. Но от одной этой фантазии у Шейна сводит живот. Ох. Неужели он этого хочет? Не просто чтобы его трахнули, а чтобы им так открыто овладели? Он с трудом открывает дверь; руки дрожат, потому что рот Розанова на его шее, и это мешает сосредоточиться на том, чтобы попасть ключом в скважину. Шейн заходит первым и тут же оказывается прижат Розановым к двери. Голова Шейна откидывается назад и ударяется о стену от силы их поцелуя. Розанов поднимает руку, чтобы прикрыть затылок Шейна, смягчая удар, и использует это, чтобы лучше добраться до его шеи. — Моя спа… ох, — Розанов обхватывает член Шейна и сжимает его. — Моя спальня… внизу по коридору. Розанов быстро целует Шейна в приоткрытые губы. — Да. Покажи мне. Присутствие Ильи Розанова в его пространстве ошеломляет. Шейн так долго ненавидел, насколько огромной и пустой была его квартира, но с появлением Розанова она кажется… меньше. Уютнее. Как будто пространство наполнилось кем-то, кроме тишины. Шейн ведёт его по коридору и замечает, что Розанов идёт позади, медленно рассматривая фотографии на стенах. — Что? — спрашивает он, слегка смущенный и, вообще, как может Розанов стоять там, когда он настолько твёрд? — Это ты? — Розанов указывает на рамку, в которой запечатлён двенадцатилетний Шейн в церковном лагере. Он улыбается, демонстрируя два отсутствующих передних зуба, которые не выросли почти до старших классов. Это воспоминание заставляет Шейна замереть. — Да. Я каждое лето ездил в церковный лагерь. Должно быть, в голосе Шейна что-то прозвучало, потому что взгляд Розанова резко перескакивает с фотографии на его лицо. — Холландер… — Не надо. Пожалуйста, не надо. Розанов протягивает к нему руку, и Шейн идёт навстречу, не в силах противиться той силе притяжения, которую он ощущает к орбите Розанова.  — Я хочу тебя. Так сильно. Так долго. Но я не сделаю того, чего ты сам не хочешь. Мы делаем это, потому что ты тоже хочешь меня. Это не неправильно. Шейн слышит в ответе Розанова мольбу. Пожалуйста, не сожалей об этом. Пожалуйста, не причиняй мне боли. — Почему именно ты? — Шейн кусает нижнюю губу, и та дрожит. — Я не понимаю. Почему именно ты? — Для меня это тоже только ты. И что ещё может сделать Шейн, когда его грудь вот-вот разорвётся, кроме как поцеловать Розанова и потянуть его за собой на оставшемся пути до своей спальни. Их одежда оставляет за собой след, как хлебные крошки. Розанов - полная физическая противоположность Шейну: золотистая кожа, покрытая густыми волосами от груди, ведущими тропой к тёмному завитку у основания его члена. Широкие, мускулистые плечи и массивные, мощные бёдра. Он похож на статую Давида, высеченную из мягкой плоти. Розанов бросает его на кровать и проползает между расставленных бёдер Шейна, целуя и покусывая на пути от его лодыжки до тонкой кожи внутренней поверхности бедра. Член Шейна дёргается, почти попадая Розанову в лицо. Розанов ухмыляется. — Бедные твои яйца, Холландер. Глянь на них. Такие тугие и тяжёлые. Шейн сгорает от стыда, закрывая лицо руками, чтобы не видеть чувственную картину, которую представляет собой Розанов между его ног. Он чувствует, как предэякулят стекает у него на живот. — Заткнись… О, Боже,  — выкрикивает Шейн. Пока он отворачивался, Розанов подполз выше по его торсу и теперь наклоняется, чтобы лизнуть плачущую головку его члена. — Вау. Какое кощунство. Шейн выглядывает из-под своих рук. — Откуда ты вообще знаешь это слово? Розанов не отвечает. Вместо этого он подхватывает ртом член Шейна и берет его в рот. Одной рукой он удерживает ноги Шейна, дрожащие от перевозбуждения, раздвинутыми, а другой перекатывает в ладони его тугие яйца. Шейн постанывает. Рот Розанова издает грязные, влажные звуки вокруг его члена. Там так чертовски тепло и мокро, что Шейну кажется, будто его член сейчас растает. Он вздрагивает и судорожно вдыхает, когда Розанов прижимает сухой палец к его отверстию. — Ты когда-нибудь трогал себя здесь? Шейн стыдливо качает головой. — Это… нормально? Розанов стонет, словно от боли. — Блять. Да, Холландер. Я хочу быть первым, кто коснётся тебя здесь. Показать тебе, как это может быть хорошо. У тебя есть, э-э, смазка? Живот Шейна сжимается. Дерьмо. — Нет. Я… Я, очевидно, не знал, что это случится, так что… — Ничего страшного, — успокаивает Розанов. — У тебя есть лосьон? Шейн кивает, указывая подбородком в сторону примыкающей к спальне ванной. — В ванной, в шкафчике. Розанов спрыгивает с кровати, и Шейн наблюдает за ним: как его член покачивается при каждом шаге, как играют мускулы на его заднице. Невозможно отрицать, что это мужчина. Розанов быстро возвращается, уже выдавливая лосьон на два пальца. Первое вторжение странное и немного болезненное. Розанов останавливается и издаёт тихие успокаивающие звуки. — Расслабься для меня, Холландер. Выпяти задницу. Краснея, Шейн делает, как тот предлагает, и Розанову удаётся пройти первое мышечное кольцо. Честно говоря, ощущение не из приятных, и член Шейна начинает слабеть. Не смущаясь, Розанов проводит языком вдоль его ствола и засасывает головку, пока его пальцы двигаются и исследуют внутренности Шейна, пока... — Что за херня… — Шейн чуть не подлетает на кровати. Если бы не руки Розанова, которые удерживали его, он бы так и сделал. Кончики пальцев Розанова задевают что-то внутри Шейна, от чего всё его тело пронзает фейерверк. Чувствуется, будто эта одна точка соединена с каждым нервным окончанием в теле Шейна. И теперь, когда Розанов её нашёл, он не отступает. Шейн извивается, задыхается, умоляет и кричит. Он не знал, что что-то может быть настолько приятным. Это почти слишком, но и категорически недостаточно.  — Давай, — он умоляет. — Пожалуйста. Давай же. — Уже умоляешь? — Розанов игриво покусывает место, где соединяются бедро и пах у Шейна. — Смотри сюда, Холландер. Рот Розанова отрывается от члена Шейна. Тот хнычет от потери, но звук прерывается долгим стоном, когда язык Розанова присоединяется к его пальцам в дырочке Шейна. Шейн почти забывает, как дышать, всё его внимание сосредоточено на Розанове и атаке на его зад. — Пожалуйста. Пожалуйста, Илья, — Шейн чувствует что ещё немного, и он заплачет. — Я больше не могу. Я не… пожалуйста, мне нужен… — Тшш, тшш, Холландер, — Розанов подползает выше по его телу и прижимается щекой к щеке Шейна. — Хорошо. Прости. Окей. Шейн всхлипывает и прячет лицо в шее Розанова. Он заглядывает вниз и видит, как Розанов намазывает ещё лосьона на свой твёрдый член, его лицо сосредоточено. Похоже, он пытается не кончить от собственной руки.  Шейн с любопытством опускает руку, проводит большим пальцем по отверстию и собирает влагу там. Член Розанова багрово-красный, крайняя плоть натянута и почти полностью отодвинута. Он стонет, затем ругается на ломаном русском, когда Шейн робко подносит большой палец ко рту и слизывает с него застывшее семя. Шейн строит гримасу. — На вкус как лосьон. — Ты такой… — Розанов выдавливает смешок и наклоняется, чтобы поцеловать Шейна. Должно быть противно, учитывая, где только что был Розанов, но почему-то это совсем не беспокоит Шейна. — Я какой? Розанов качает головой. — Чертовски красивый. Чертовски мой. Шейн не уверен, что сказать, поэтому не говорит ничего. Вместо этого он обвивает ногами талию Розанова и притягивает его ближе. Он чувствует тупую головку члена у своего входа, и это его не пугает. Не пугает, потому что это Илья, а Илья позаботится о нём. Шейн хрипит и вздыхает, когда Розанов вставляет свой член в его расслабленное отверстие и входит. Руки, на которых Розанов опирается над Шейном, дрожат. Шейн поворачивает голову, чтобы поцеловать сгиб его локтя и выступающие вены на предплечье. Теперь уже Розанов издает неконтролируемые звуки. Шейну интересно, каково это внутри его тела: горячо? Влажно? Тесно? Он экспериментирует, сжимаясь вокруг члена Розанова, отчего тот шипит и стонет. — Не делай этого, — он умоляет. — Не сейчас, если хочешь, чтобы я продержался. Я и так уже слишком близко. — Ничего, — шепчет Шейн, чувствуя себя сильным, сексуальным и управляющим ситуацией. Это опьяняющее чувство — наблюдать, как Розанов разваливается на части над ним. — Я хочу этого. Розанов отстраняется, прежде чем медленно войти снова. Рот Шейна приоткрывается. Это не похоже на пальцы. Толще. Твёрже. Неумолимее. И беспощаднее, когда Розанов меняет угол бёдер, чтобы давить на то особое место внутри Шейна. У Шейна глаза закатываются. Розанов вспотел, оскалив зубы. И вдруг, к ужасу Шейна, он выходит и сжимает основание своего члена, чтобы оттянуть разрядку. — Чёрт возьми, Холландер. Повернись. Ты слишком сексуальный, я не могу смотреть на твоё лицо. Сексуальный. Шейн чувствует себя сексуальным. Он никогда раньше так себя не чувствовал. Выполняя просьбу Розанова, Шейн поворачивается, опирается верхней частью тела на подушку и приподнимает зад. — Блять, — Розанов стонет. — Твоя дырочка. Такая красивая. Я хочу её, блять, разрушить.  — Да. Да, я тоже этого хочу. Разрушь меня. Шейн вскрикивает, когда рука Розанова опускается, чтобы нанести его заднице шлепок в наказание. От этого его член подпрыгивает и скользит по простыне под ним. — Кто научил тебя так разговаривать? — Пошёл ты, — стонет Шейн, чувствуя, как его пустая дырочка сжимается вокруг пустоты. — Ты, мудак. Шейн оглядывается через плечо, где Розанов ухмыляется, глядя на него сверху вниз. — Да. Никогда не забывай этого. Он нависает над телом Шейна, чтобы снова завладеть его ртом, одновременно вставляя член. Он входит одним резким движением, и его стон вибрирует на губах Шейна. Его стоны звучат как ангельское пение. Его поцелуи ощущаются как небеса. Это самое близкое к нирване, что Шейн когда-либо испытывал. И всё это благодаря члену Розанова, его рукам, впившимся в талию Шейна, чтобы притягивать его к себе, и его мягким губам, требующим от Шейна покорности. Шейн чувствует, что его член уже готов кончить, прежде чем он выстреливает, абсолютно не тронутый, на постель. Его рот открывается в беззвучном крике.  — Ты… Ты уже… О, Боже, Холландер… Шейн чувствует, как пульсирует член Розанова и поток тепла наполняет его. Это так... грязно. Шейну это нравится, до тех пор, пока не перестаёт. Пока Розанов не выходит, оставляя нежный поцелуй на плече Шейна, и его сперма стекает по бедру Шейна. Это грязно, он грязный. О, Господи, что же он натворил? Крепкие руки Розанова обнимают его, вырисовывая узоры на его коже. Звезду, сердце, букву. Шейн благодарен за это, потому что без его прикосновений боится, что может разлететься на части. Его тело кажется разделённым и не принадлежащим ему. Задница восхитительно болит, тело расслаблено и удовлетворено, но ум беспокоен. — Не надо, — тихо умоляет Розанов. Сердце Шейна колотится. — Прости, — его голос такой тихий. — Я не должен был… Розанов вздыхает. Это звучит немного грустно и очень раздражённо, и Шейн отлично это понимает, но ему не становится легче, когда тот убирает руку с его талии и садится. И затем Шейну становится совсем, совсем холодно. Он начинает промерзать до мозга костей. В квартире тепло, а его кожа всё ещё горячая и влажная от их активности, но его зубы стучат. Он обнимает себя сам, защищаясь, но это не помогает согреться. — П-прости, — дрожь заставляет Шейна запинаться. Он хочет, чтобы Розанов, который натягивает носки, посмотрел на него. — Да. Мне тоже жаль. Так жаль, что я мог подумать, будто ты... Он что-то рычит по-русски и в ярости натягивает ботинки и рубашку. Когда тот оказывается полностью одет, Шейну кажется, что он снова может думать. Он садится, опираясь на изголовье кровати, и обхватывает колени руками. — Я просто... Пожалуйста, Розанов. Пожалуйста, не злись. Я просто не могу. Я не... — Не смей, блять, это говорить, — выплевывает он, наконец резко разворачиваясь лицом к Шейну. — Ты не такой, как я? Я не такой, как ты. Я не трахаюсь с людьми, а потом говорю им: ой, я сожалею! Я не говорю им, что то, что мы сделали, неправильно, пока они ещё покрыты моей спермой! Шейн вздрагивает. Напоминание о том, что он, по сути, всё ещё покрыт выделениями Розанова и своими собственными. В другой жизни Розанов взял бы тёплую влажную тряпку и принёс её в постель. Он вытер бы семя и целовал бы влажный след на коже. В другой жизни Розанов всё ещё держал бы его. Он прижимал бы к виску, к щеке Шейна нежные, мягкие поцелуи, прежде чем найти его губы. И тогда Шейн рассмеялся бы, а Розанов перевернул бы их, и вскоре они снова оказались бы перемазанными. Но это не та жизнь. В этой жизни Шейн — сын Божий. Он согрешил, возможно, непростительно, но Господь милостив. Шейн раскается и больше никогда не коснётся плоти Ильи Розанова, но почему это звучит как особый, отдельный вид ада? — Холландер… Шейн смотрит вверх с надеждой. Может, Розанов сможет избавить его от этой неопределённости и чувства вины за то, что привёл его в постель, только чтобы вышвырнуть. Но лицо Розанова такое побеждённое. Шейн никогда не видел его таким, даже когда Бостон проиграл в плей-офф за Кубок. Вот оно — настоящее опустошение. И причиной стал Шейн. Он задерживает дыхание и ждёт новых ударов. Новых оскорблений, обвинений, злости. И он заслужил бы всё это, но Розанов лишь качает головой и уходит из его квартиры. Оставляет Шейна одного, одного, одного. Вечно, блять, одного, без Бога рядом. Шейн накрывает лицо подушкой и кричит.

———————————

— Хей. Шейн завязывает коньки, когда слышит за спиной голос. Он оборачивается и видит Хейдена, уже полностью одетого в уличную одежду, который неловко стоит рядом с его местом в раздевалке. — Хей. — Ты… в порядке? Шейн изо всех сил старается не выдать на лице ничего. Он давно ждал этого разговора, но до сих пор удавалось отмахиваться от беспокойства друга. Не сегодня. Прошло семь месяцев и четырнадцать дней с той ночи с Ильёй Розановым, и с тех пор Шейна терзает чувство вины, но не по той причине, о которой можно было бы подумать. Да, он чувствует раскаяние. Его душа тяжела от бремени его грехов, но не это не даёт ему спать по ночам. Вместо этого его преследует лицо Розанова в тот момент, прежде чем он ушёл из его квартиры. Шейн никогда не заставлял кого-то чувствовать себя настолько ничтожным и выброшенным. Он видит во сне лицо Розанова, и каждую ночь оно искажается во что-то новое. В одни ночи это злость. Розанов из сна выкрикивает в него каждую потаённую неуверенность, которую только может придумать его подсознание. В другие ночи он смотрит, как Розанов разрывается от муки, и Шейн точно знает, что это от разбитого сердца. Он заслуживает всего этого и даже больше. Он принимает это как должное, в качестве покаяния — и за свои греховные действия тогда, и за то, как обошёлся с Розановым после. Когда он видит Розанова на их играх, когда они встречаются на вбрасывании в центре площадки, Розанов никогда не смотрит Шейну в глаза. Шейну хочется умолять его оторваться от шайбы, потому что даже если тот взглянет на него с гневом, Шейн хотя бы снова увидит его прекрасные глаза. Может, тогда он смог бы видеть их в своих снах. Он не позволяет этому влиять на его игру. Это его карьера, ему слишком много платят, чтобы позволить личным переживаниям на неё влиять, и команда рассчитывает на него как на нового капитана, который сохраняет самообладание. Но он также осознаёт, что стал замкнутым. Раньше он принимал любое приглашение провести время с товарищами по команде вне катка, а теперь полностью их избегает. Каждый вечер он возвращается в свою квартиру один, один, один, и позволяет слишком большому пространству наполняться его тоской. Его родители начали беспокоиться. Он слышит это в их голосах, когда они звонят, и когда осторожно предлагают приехать в Оттаву, навестить их. Шейн отказывается. Он не может вернуться в Оттаву, не сейчас. Он не может встретиться лицом к лицу с отцом Эдом или священнослужителями. Так что беспокойство Хейдена он видел за версту, и сегодняшний вечер, наверное, не помог. Вчера умер Брендан Берк. Шейну стало дурно, когда он увидел новость, вспомнив проповедь Отца Эда о безнравственном пути, по которому ведут хоккей, и о том, как Шейн Холландер вернёт людей к Богу. Он увидел фотографию Брендана в статье и увидел в ней себя. НХЛ запретила “тематическую экипировку”, что, как знает Шейн, на самом деле означает, что их лоббировали, чтобы убрать любые намёки на равенство и инклюзивность, которые продвигались. Шейн никогда не обматывал свою клюшку лентой, но в прошлом году это делал Илья Розанов. С гордостью. Запрет вводится подозрительно вскоре после той игры, когда Розанов вышел перед камерами СМИ и заявил о своей бисексуальности. После этого радужная лента исчезает. До сегодняшнего вечера. До того, как умирает Брендан Берк, и Флорида Гейторс выходят на лёд, каждый из которых демонстрирует какой-нибудь мерч в поддержку прайда. Даже их тренер надел разноцветный галстук в знак солидарности с утраченным земляком из Майами. Шейна так переполняли все эти чувства, что он плакал под шлемом. Он думает, что никто не заметил, но был почти уверен, что Хейден слышал его всхлипы. Тот факт, что Хейден подходит к нему сейчас, — доказательство этому. — Вообще-то, — Хейден оглядывает всё ещё полную раздевалку. — Давай пройдёмся. Неохотно Шейн донадевает кроссовки и идёт за Хейденом. Тот ведёт его обратно на арену, где остались только рабочие на заправке, выравнивающие лёд. Шейн смотрит на влажный след чистой поверхности, который они оставляют позади, пока они с Хейденом садятся на трибуны. Хейден засовывает руки в карманы и слегка сутулится на сиденье. — Я хочу спросить тебя кое о чём, но не хочу, чтобы ты обиделся, ладно? — Легче согласиться, пока я не знаю, что ты скажешь, — пытается пошутить Шейн, но Хейден не смеётся. Шейн сглатывает ком в горле, и слюна смешивается с тяжёлым предчувствием в животе. — Хорошо. Обещаю. Хейден делает глубокий вдох. — Ты гей? Шейн закрывает глаза, позволяя вопросу осесть в нём. Семь месяцев назад — блять, вчера — он бы яростно это отрицал. А сейчас? Он просто чертовски устал. Устал от того, что чувствует, будто должен быть десятью разными людьми, чтобы угодить десяти разным людям, и игнорировать единственную настоящую версию самого себя. — Да. Это слово вырывается с лёгким выдохом. Он почти видит, как оно смешивается с туманным дыханием, парящим перед ним. — Окей. Окей, круто. Так… как давно ты… — Гей? — усмехается Шейн. — Наверное, всю жизнь. Это не выбор, знаешь ли. — Нет, — Хейден бледнеет, звуча смущённо. — Типа, как давно ты знаешь? Шейн возвращается мыслями к крыше чемпионата мира среди юниоров… нет, раньше. К встрече с Ильёй Розановым в спортзале. Нет, может, ещё раньше. К тому, как он впервые увидел Розанова лично, ещё до того, как они заговорили — тот кивнул ему после того, как в первый, но не в последний, раз заступился за него перед задирой. — Несколько лет, — отвечает Шейн, гораздо более простой ответ. — Как раз перед моим дебютным сезоном. Хейден насвистывает. — Чёрт. Это долго — хранить такое в себе. Кто-нибудь ещё знает? Он вспоминает губы Розанова на своих. Мягкие, сухие и прощающие. — Да. Я… был с другим парнем. В прошлом году. — О, — Хейден, кажется, понимает. — Так вот почему ты нас избегаешь? Ты чувствуешь, типа, не знаю… себя плохо из-за этого? Из-за своей веры? — Из-за этого. И потому, что я сильно его ранил. После этого я, по сути… сказал ему, что это грех. Что я сожалею об этом. Что это было неправильно и не должно было случиться. — Бля, — вздыхает Хейден. — Это, знаешь ли, по-мудацки. — Знаю. — Вы с ним говорили? После? Или ты будешь как один из тех парней, которые женятся на женщине и занимаются ужасным сексом до конца жизни, чтобы притворяться, что не гей? Шейн изумлённо смеётся. Так приятно смеяться после того, как так долго отказывал себе в счастье. — Чёрт, Хейден. Вот дерьмо. — Сорян, сорян. Я знаю. И, чувак, я полностью уважаю твою веру. Ты же знаешь, да? Но, ну, типа. Есть куча геев, у которых есть отношения с Богом и которые при этом живут, ну… аутентично. Это не значит, что ты попадёшь в ад. — Левит, 20:13, — цитирует Шейн. — Если кто ляжет с мужчиной, как с женщиной, то оба они сделали мерзость: да будут преданы смерти, кровь их на них. Хейден сердито хмыкает. — Да нахуй это всё, бля. Если люди могут решить, что есть морепродукты и смешивать ткани — это нормально, даже если Библия говорит обратное, почему ты не можешь решить, что любить другого парня — это не неправильно? Шейн не отвечает. Это не первый раз, когда ему указывают на лицемерие. Это не первый раз, когда он и сам задаётся вопросом, что делает одни грехи более приемлемыми, чем другие, если все грехи, по идее, должны уводить тебя от Бога. — И ещё, — продолжает свою тираду Хейден. Шейн тронут тем, как сильно злится за него его друг. — Библия. Она была написана миллион лет назад какими-то стариками на языке, на котором мы уже даже не говорим, верно? И кто может сказать, что её правильно перевели? Или что всё это вообще реально? — Но я верю, что это так, — уточняет Шейн. — Даже сейчас. У меня всё ещё есть моя вера, я не могу просто… забыть об этом. Я верю, что Бог любит меня, даже если я гей, потому что он создал меня по своему образу и подобию. Но я также верю, что посещение мессы и принятие евхаристии — часть верности. Хейден надолго замолкает. Заправка уже давно уехала, и лёд отражает потолочные огни арены. Шейн вдыхает запах холода и остатки ароматов с фуд-корта. — Что ты делаешь завтра утром? — наконец спрашивает Хейден. Шейн моргает. — Ничего, наверное? А что? Хейден встаёт и потягивается, подняв руки над головой. Его лицо выражает полную, искреннюю серьёзность. — Мы идём в церковь.

———————————

Шейн так нервничает, что пальцы дрожат, когда он застёгивает рубашку. Это его парадный воскресный наряд: рубашка нежно-голубого цвета и отглаженные хаки. Когда Шейн открывает дверь, он чуть не смеётся. Хейден не в парадном воскресном наряде, но в том, что можно было бы надеть на чёрно-белую свадьбу. — Я переоделся. — Ты так думаешь? На тебе бабочка. Хейден вздыхает. — Неважно. У меня нет времени переодеваться, а служба начинается в десять. Шейн закрывает и запирает за собой дверь. — Куда мы идём? В Сент-Эндрюс? Это ближайший приход к его квартире и единственный, который он посещал больше одного раза за время в Монреале. Ему нравится священник, старейший человек, возможно, во всём мире, который часто теряется в писаниях. — Не. Он рядом. Называется “Все Дети Божьи” или типа того. — Это католическая? Хейден замешкался. — Эм, а это обязательно? — Наверное, нет. Только не протестантская, да? — Не знаю, — стонет Хейден. — Это не было частью моего запроса. — Хорошо, а что было? Хейден не отвечает и удивляет Шейна, не направляясь к своей машине, а начиная идти по улице. — Мы пешком? — Да, как я и сказал. Это рядом. Шейн хмурит брови, и они подходят к небольшому зданию, которое Шейн заметил, когда только переехал в свою квартиру, из-за вывески перед ним: “Бог любит тебя. Без исключений”. Хейден придерживает дверь, и Шейн осторожно заходит внутрь. Здесь нет скамей, но есть составленные в ряд складные стулья. Нет витражного великолепия, но окна закрыты лёгкой цветной тканью. В передней части зала женщина обращается к немногочисленной собравшейся публике. Она чернокожая, лет пятидесяти, с короткими седыми кудрями, одетая в традиционную рубашку духовного лица. Хейден толкает его локтем и указывает на самый последний ряд сидений. Шейн осматривается. Это не те прихожане, с которыми он когда-либо сталкивался. Здесь яркие волосы, пирсинг и эксцентричные стрижки. Две женщины передают друг другу капризничающего младенца, и Шейн гадает, которая из них мать, а потом понимает, что обе. Его сердце начинает биться чаще. — Куда ты меня привёл? Хейден пожимает плечами. — Я загуглил ‘гей-церковь’, и выпало это. Шейн откидывается на спинку стула. Гей-церковь. Разве это не оксюморон? — … И Иисус, цитируя Исаию, провозгласил, что дом молитвы должен быть для всех людей, — говорит пастор. — Он разгневался, найдя людей, которые вели себя как привратники у Бога. Потому что Он призывает всех людей в Свой дом, быть Его слугами. И ничто не может отделить нас от любви Божьей. — К Римлянам, 8:38, — шепчет Шейн. — А? — Хейден наклоняется, думая, что пропустил что-то. Шейн качает головой. — Ничего. Шейн проводит остаток проповеди со слезами на глазах и комом в горле, и вдруг пастор уже произносит завершающие объявления. Шейн моргает. Неужели уже прошёл час? — Сегодня я бы хотела завершить службу стихотворением, — говорит она и переворачивает страницу перед собой. — Иисус в гей-баре. В какой-то момент вечера мальчик коснётся края Его одежды и будет молить об исцелении. Молить о том, чтобы быть чем угодно, только не собой; И Он прострёт Свои усталые от танца, влажные от пота руки. Он приложит ладонь к лицу мальчика и скажет: Мой прекрасный ребёнок, нет ничего в этом твоём сердце, что когда-либо нуждалось бы в исцелении. После службы Хейден заставляет Шейна остаться, пока пастор обходит прихожан. Она целует ребёнка тех женщин и обнимает мужчин, у которых на глазах слёзы, как у Шейна, пока наконец не добирается до них. — Добро пожаловать, — улыбается она. — Вы впервые у нас? — Да, — отвечает Хейден, и Шейн благодарен ему за это. — Я видел вашу рекламу в Фейсбуке. — А вы двое… — Нет! О господи, нет. Ну, то есть он — да, — поправляет Хейден, и у Шейна глаза чуть не вылезают из орбит. — Я женат. На женщине. — Хейден? — А? — Пожалуйста, закрой рот. Пастор смеётся. — Не волнуйтесь, все желанны. Даже женатые и гетеросексуальные. Хейден кивает, его лицо пылает от смущения. — Я просто… да. Он отходит к столу с угощениями, который был накрыт, оставляя Шейна наедине с пастором. — Меня зовут Елена, — говорит она. — И это моя церковь. — Я, э-э, Шейн, — неловко представляется он. Она вежливо улыбается. — Да, я знаю. Мы — очень большая хоккейная семья, мой отец болеет за Вояджерс с детства. — О. — Ваша тайна в безопасности со мной, — заверяет она. — Это же тайна, я полагаю? — Да. Она… новая. — Вы бывали в подобной церкви? Неденоминационной? — Нет. Я, э-э, вырос католиком. Римско-католической церкви. — Для вас это, наверное, очень непривычно. Шейн снова оглядывается. Хейден разговаривает с женщинами, у которых ребёнок, вероятно, о родительстве. Остальные собрались, чтобы поделиться напитками и закусками, и никто не спешит разойтись, как привык Шейн. — Да, довольно непривычно. Но, типа, приятно. Я давно чувствовал… Шейн замолкает. Он не может подобрать подходящего слова. — Потерянность? — Да, — слово подходит. — Очень потерянным. Я давно не был на мессе, по-настоящему. — Мм. Господь близок к сокрушённым сердцем и смирённых духом спасает. — Псалом 34:18, — цитирует Шейн, и Елена приподнимает бровь. — Впечатляюще. Вижу, вы хорошо изучали Библию. — Религия была… есть огромная часть моей жизни, — поправляет себя Шейн. — Она является огромной частью моей жизни. — Для таких, как мы, нередко отдаляться от своей веры, Шейн. Трудно найти дом там, где ты не чувствуешь себя желанным. Шейн сглатывает. Да. Да. Это именно так. Всё, о чём думал Шейн, Елена подтверждает ему. Он не злой и не безнравственный из-за своих вопросов, из-за своего стремления к более глубокому пониманию. Из-за своего желания к Илье Розанову. — … поэтому я и создала эту церковь, — рассказывает ему Елена. — Чтобы у нас снова было место, которое мы можем назвать домом, и чтобы мы могли соблюдать субботу. Мне стоит завершить обход, но, Шейн… Я надеюсь, вы решите вернуться. Шейн кивает, у него ком в горле. — Да. Да, возможно. Елена понимающе улыбается, берёт Шейна за бицепс и мягко сжимает, прежде чем уйти. Её место занимает Хейден, его лицо искажено беспокойством. — Ты в порядке? Извини, если это было слишком. Я просто хотел показать тебе… Шейн обнимает его. Они никогда раньше не обнимались, но это кажется правильным. Хейден — настоящий друг, и тот смущённо хихикает. — Это, конечно, мило, но, учитывая, где мы находимся, думаю, люди неправильно поняли. Шейн отстраняется и видит приподнятые брови прихожан. Но в них нет осуждения, нет отвращения. Они улыбаются. — Ладно. Пошли. Хейден высаживает его у его дома, и Шейн… Шейн чувствует себя легче, чем за последний год. Он хотел бы позвонить Илье и рассказать ему всё. Хотел бы извиниться и убрать эту боль из сердца Розанова. Вместо этого он звонит маме. — Привет, малыш, — она берёт трубку после второго гудка. — Всё хорошо? — Я сегодня ходил в церковь. — Да? Звучишь гораздо лучше, чем в прошлый раз, когда звонил, дорогой, это из-за этого? — Да, и… — Шейн сжимает телефон и смело говорит. — Эй, ты можешь позвать папу? Мне нужно кое-что вам сказать.

———————————

Впервые Шейна и Илью включают в одну команду звёзд. Розанов не знает, но это была личная просьба Шейна. Потому что Шейну нужно поговорить с ним, и, кажется, единственный способ сделать это — насильно. Игры звёзд в этом году проходят в Бостоне, и хотя Шейна встречают достойными аплодисментами, это ничто по сравнению с рёвом, который обрушивается на Розанова, когда тот выезжает на лёд следом. — Тебя любят, — бормочет ему Шейн. Розанов не смотрит на него. — Это мой город. Я выигрываю для них Кубки, они закрывают глаза на мою извращённость. Живот Шейна сжимается от вины. — Послушай… — Ничего из того, что ты скажешь, я слушать не хочу, — огрызается Розанов. — Если ты просто снова будешь говорить мне, какой я неправильный и как ты не хочешь меня касаться, когда я так отчаянно…  — Илья… Розанов резко поворачивается к Шейну, оскалившись от злости. — Ты думаешь, что можешь… — Я сделал каминг-аут перед родителями. Розанов медленно моргает, как сова. Он выглядит действительно… гордым. Злость в его глазах смягчается и становится блестящей, прежде чем снова затвердеть. — И с какой стати меня это должно волновать? Ты разбил мне сраное сердце. — Я и своё тоже разбил, — умоляет Шейн. — Просто… Пожалуйста. Я остановился в Хилтоне. Комната 1410. Я хочу поговорить с тобой. Розанов делает глубокий вдох, и его глаза сужаются. — Если я приду в 1410, пути назад уже не будет, Холландер. Если я постучу и ты откроешь, ты весь мой. Шейн сглатывает. Всё его тело горит — чувство, которого у него не было с тех пор, как они в последний раз стояли так близко. Розанов, судя по всему, правильно прочитав его реакцию, слегка усмехается, прежде чем уехать. Шейн ухмыляется и не отрывает взгляда от Ильи, который делает растяжку, когда слышит за спиной голос Хейдена. — Ты что, блять, издеваешься? Он? — Да, — отвлекается Шейн. — Засунь свой чёртов язык обратно в рот, Холландер. У нас есть игра, которую нужно выиграть. Они действительно выигрывают. Шейн и Илья доминируют на льду, к огорчению другой команды, но на радость публике. Они действуют в унисон, им почти не нужно смотреть друг на друга, чтобы совершать, казалось бы, невозможные передачи. После у них отдельные встречи с прессой. Шейн идёт первым, и они с Розановым касаются друг друга, когда тот занимает его освободившееся кресло. Они обмениваются взглядом, который, заметь его кто-нибудь, ясно рассказал бы, насколько они голодны и нуждаются друг в друге. Места, где их кожа соприкасалась, ещё долго покалывают. Шейн возвращается в свой номер и взбивает подушки. Меняет рубашку. Снова меняет рубашку. Включает телевизор. Включает верхний свет. Снова меняет рубашку. Час спустя он в полном смятении. Он протопал в ковре вмятину и обгрыз ноготь на большом пальце до мякоти. Блять, он не может этого сделать. Кажется, его сейчас вырвет. Ещё недавно он был полон уверенности, а теперь… В дверь раздаётся отчётливый стук. Шейн замирает. Блять, блять. Открыть? Нет. Не может. Одно дело — быть геем, другое — быть со своим карьерным соперником. Никто их не примет, никто не поймёт. Ещё один стук, теперь чуть громче, словно Розанов думает, что Шейн его не слышит. А Шейн слышит только его. Его низкий голос с акцентом. Его стоны и вздохи удовольствия. Звуки, которые Шейн из него вытягивал. Блять. Дерьмо. Последний стук, три быстрых удара один за другим. С оттенком отчаяния. Он хочет, чтобы Шейн открыл. С ними всегда так было. Он всегда давал Шейну власть, всегда позволял ему задавать темп. Говорите что хотите об Илье Розанове; он мудак, он грязный игрок, что угодно. Но он чертовски хороший человек. Он хороший человек и заслуживает большего, чем быть оставленным за закрытой дверью. Шейн бросается к двери и распахивает её, его сердце прыгает к горлу, когда он видит, что Ильи уже нет перед ней. Чёрт. Он не может опоздать. Он бежит по коридору и видит, как спина Ильи в куртке скрывается в дверях лестничной клетки. Шейн бросается за ним, распахивая дверь. — Илья! — кричит он. Слишком громко для эха лестничной клетки. Розанов всего на несколько ступеней ниже и вздрагивает от внезапного шума. Он поворачивается, смотря на него широкими, влажными глазами, и сердце Шейна сжимается. Лицо Розанова напоминает ему его сны, и Шейн клянётся, что никогда, никогда больше не вызовет на нём это выражение. — Шейн, — осторожно говорит он, и Шейн практически спрыгивает вниз по ступеням в его объятия и сцеловывает боль с его красивого лица. — Ты понимаешь, что это значит, — голос Розанова дрожит, пока он почти на руках относит Шейна обратно в его номер. — Да? — Я твой, — шепчет Шейн, целуя его в угол челюсти. — Да. Я твой. Дверь закрывается за ними.

———————————

Отец Эд молчит. Горло Шейна пересохло от разговора. Орган начинает новую мелодию. К удивлению, Шейн её не узнаёт. — Если исповедуем грехи наши, — наконец говорит отец Эд, и голос его звучит сдавленно, — то Он, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши. Но ты должен искренне раскаиваться, Шейн… дитя моё. А это значит, что ты должен удалить из своей жизни всё, что сбивает тебя с пути. Он имеет в виду Илью. Шейн знает это без сомнения. Он говорит Шейну, что единственный путь к отпущению грехов и возвращению в лоно церкви — это удалить Илью из своих искушений. Но Илья — больше, чем искушение. Он всегда был больше, просто Шейн не всегда это понимал. Он — всё. — Твоим покаянием будет пять Актов сокрушения. Боже мой, я всей душой сокрушаюсь о своих грехах. Выбирая зло и не делая добра, я согрешил против Тебя, Которого должен любить превыше всего. Я твердо намерен с Твоей помощью совершить покаяние, больше не грешить и избегать всего, что ведёт меня ко греху. — И ты не будешь желанным на мессе, пока не совершишь покаяние и не отвергнешь нечестивое влияние на свою душу. Понятно? Шейн кивает, даже если Отец Эд едва различает его через решётку. Он всё прекрасно понимает. Он встаёт и вытирает ладони о брюки. Прежде чем уйти, он замирает, положив руку на дверную ручку. — Отец. Отец Эд делает паузу, прежде чем ответить. — Да, дитя моё? — Первое послание Иоанна, 2:9. Кто говорит, что он во свете, а ненавидит брата своего, тот ещё во тьме. С этими словами Шейн выходит из исповедальни. Он окидывает взглядом великолепие зала. Дубовые скамьи, на которых когда-то сидел с бабушкой. Пасхальный подсвечник, к которому он как алтарник подносил пламя. Стол для причастия, где он принимал тело и кровь Христовы. Он больше не узнаёт это место. Он даже не знает людей, которые стоят на коленях в рядах, ожидая своей очереди на исповедь. Он не знает этого места. Знал ли когда-либо? Чтобы начать покаяние, Шейну нужно всего лишь встать рядом с ними на колени и прочитать свои молитвы. Боже мой, я всей душой сокрушаюсь о своих грехах. Выбирая зло и не делая добра, я согрешил против Тебя, Которого должен любить превыше всего. Я твердо намерен с Твоей помощью совершить покаяние, больше не грешить и избегать всего, что ведёт меня ко греху. Он по привычке делает шаг вперёд. А затем, на каблуке, разворачивается и толкает дверь. На улице Шейн чувствует себя свободным. Свободным от бремени вины, которое он так долго носил в себе. Ну, и вот. Отец Эд знает. Вся община скоро узнает, когда Шейн выйдет к прессе, чтобы заявить о своей поддержке возвращения мерча Прайда во время игр, потому что эй, НХЛ, Шейн — гей, и он лучший игрок в чёртовой лиге, и он влюблён во второго лучшего (только не говорите Илье) игрока. Шейн улыбается, достаёт телефон и набирает контакт под шутливым именем Лили — внутренняя шутка между ним и Розановым. Трубку берут на втором гудке. — Солнышко. Ты в порядке? Улыбка Шейна становится шире. Илья дома. В доме его родителей, здесь, в Оттаве, и ждёт, когда Шейн вернётся. Шейн не сказал им, куда идёт, но Илья с тревожным беспокойством наблюдал, как он одевается. Он поцеловал Шейна перед уходом. Но ему больше не нужно нервничать. В сознании Шейна не было сомнений в том, где на самом деле находится дом. — Всё хорошо, — мягко говорит он. — Скоро буду дома, просто хотел позвонить и сказать тебе… я люблю тебя. — Я тоже люблю тебя, Холландер, — искренне отвечает тот. С облегчением. — А теперь иди. Твоя мама надирает мне задницу в Ятзи. Я проигрываю все наши деньги. Шейн слышит на фоне маму, которая смеётся и подшучивает над ужасной стратегией Ильи. — Ладно. Жди меня. — Я всегда буду ждать тебя, мой любимый. Шейн нажимает красную кнопку завершения вызова и прижимает телефон к сердцу, которое разрывается от счастья. Убрав его в карман, он начинает путь от церкви к дому родителей, где его ждёт всё. Он не оглядывается назад.