I love you, I'm sorry

2016 год Ричи тащил Эдди по скользким камням вглубь пещеры, туда, где древние стены сужались настолько, что Оно не могло протиснуться своим непостоянным, текучим телом. Каждый вдох давался Эдди с трудом, воздух булькал где-то в груди неправильно, слишком влажно. Он лежал на холодном камне, бледный как мел, но глаза — те самые глаза, которые Ричи помнил с детства, — все еще смотрели ясно, с той знакомой смесью раздражения и нежности. — Мы кажется уже были в такой ситуации... помнишь..? — едва слышно прохрипел он. Ричи издал смешок — истеричный, надломленный звук, который эхом отразился от камней. Его очки съехали набок, на линзах блестели капли — пот или слёзы, уже не разобрать. В глубине пещеры, там, где заканчивался свет фонарика, раздавался рёв — нечеловеческий, древний, полный ярости существа, которое почти, почти дотянулось до своей добычи. — Помню, — ответил Ричи, и голос его дрогнул. Он вытер слезу тыльной стороной ладони, размазав грязь по щеке. — Ты тогда неделю со мной не разговаривал. Эдди попытался улыбнуться, но получилась только гримаса. Да. Он помнил. Боже, как же он помнил... 1988 год Падение со второго этажа показалось Эдди бесконечным. Время растянулось, как в кошмаре, где ты видишь приближающуюся катастрофу и ничего не можешь сделать. Потом — удар. Жестокий, выбивающий весь воздух из лёгких. Мир закрутился в калейдоскопе боли и пыли. Когда он смог открыть глаза, голова гудела, как будто внутри черепа завелся улей разъярённых шершней. Тело не хотело слушаться — каждая мышца, каждая косточка словно превратилась в битое стекло. Эдди медленно, мучительно сел, морщась от острой боли, пронзившей правый бок. Опустил взгляд вниз. Рука. Его левая рука лежала под неестественным углом, согнутая там, где сгибаться не должна. Когда он осторожно прикоснулся к ней, по телу прокатилась волна боли настолько сильной, что из горла вырвался непроизвольный стон. Кухня была завалена хламом: ржавые банки, осколки стекла, старый холодильник в углу, покрытый толстым слоем пыли и паутины. Эдди не сразу заметил движение. Сначала — просто рука, белая и длинная, машущая в воздухе за пределами его зрения, как приглашающий жест. Потом раздался характерный хлопок — ладонь ударила по дверце холодильника, эхом разнесшийся по комнате. Звук был настолько громким, настолько неожиданным в мёртвой тишине подвала, что Эдди подскочил, а его сердце бешено заколотилось. Ладонь в белой перчатке прижалась к дверце старого холодильника, который стоял в углу. Пальцы медленно скользнули вниз, оставляя влажные следы на ржавом металле. Эдди резко поднял голову. Дыхание стало рваным, прерывистым. Каждый вдох отдавался болью в боку, но он не мог оторвать взгляд от холодильника. Дверцы холодильника со страшным, протяжным скрипом начали открываться — медленно, словно внутри что-то тяжелое, неохотно выползало наружу. Сначала показалась одна рука в перчатке, с длинными пальцами, затем вторая. Голова клоуна вынырнула следом — оранжевые помпоны на костюме, белое лицо с красной улыбкой, глаза, горящие безумным, голодным блеском. Тело выкручивалось из тесного пространства, как из спирали, извиваясь неестественно, с хрустом суставов, который не должен был быть у человека. Пеннивайз встал в полный рост, выпрямившись под низким потолком, и улыбнулся Эдди — широкой, фальшивой улыбкой, от которой кровь стыла в жилах. Это было хуже любого оскала. — Пора летать, — пропел он голосом, в котором смешались детский смех и скрежет костей. Из горла Эдди вырвался сдавленный звук ужаса — не крик, не стон, что-то среднее между всхлипом и хрипом. Он начал отползать назад, волоча бесполезные ноги, прижимая сломанную руку к груди. Пятки скользили по грязному полу, пыль забивалась под ногти. Боль пронзала, как нож, но страх был сильнее. Пеннивайз шёл за ним неторопливо, наступая на пятки. Лицо его искривилось в гротескной пародии на жалость — брови поползли вверх, нижняя губа выпятилась, глаза расширились. Он насмехался. Каждым движением, каждой гримасой он говорил: ты жалок, ты слаб, ты уже мёртв. Пеннивайз поднёс здоровую руку Эдди ко рту, раскрыл губы — собирается откусить, он собирается откусить мне руку — но вместо этого только подразнил, щёлкнув зубами в воздухе. Потом схватил лицо Эдди обеими руками, сжал горло, перекрывая дыхание. Клоун наклонил голову, и из его широко открытого рта потекла слюна — густая, вязкая, падающая на воротник рубашки Эдди. — Какой прекрасный, вкусный страх, — прошептал Пеннивайз почти нежно, и в этой нежности было что-то настолько извращённое, что Эдди почувствовал, как по щекам текут слёзы. Клоун слегка отклонился назад, и улыбка его стала ещё шире, обнажив ряды зубов — жёлтых, огромных, ужасных. Острых, как лезвия. Так много зубов. Слишком много. Челюсть начала медленно раскрываться, пасть расширялась и расширялась, пока не стала чёрной ямой, способной проглотить голову Эдди целиком. — Нет... нет... нет... — шептал Эдди истерично, бессвязно. И вдруг Пеннивайз резко отвернул голову в сторону, словно услышав что-то. Хватка ослабла. Всего на секунду. Но этого было достаточно. — Помогите! Спасите! — заорал Эдди что было силы. Ладонь в белой перчатке мгновенно закрыла ему рот, заглушив крик. Пальцы впились в щёки, вдавились в губы. Клоун всё ещё смотрел в сторону, напряжённый, прислушивающийся. Через мгновение на кухню вбежали Ричи и Билли. Их шаги гремели на деревянных ступеньках, эхо разносилось по всему дому. — Эдди! — крикнул Ричи, влетая в комнату вторым. Мальчики замерли, уставившись на жуткую картину: клоун, склонившийся над их другом, как паук над мухой. — Охренеть, — выдохнул Ричи. — Эдди! Пеннивайз медленно повернул голову к ним. Улыбка вернулась. Широкая. Голодная. — Это недостаточно реально для тебя, Билли? — Голос клоуна изменился, стал мягким, почти печальным. Лицо его исказилось в гримасе ложной грусти — уголки рта опустились, брови сошлись на переносице. — Я тоже недостаточно реален? — О чёрт, — пробормотал Ричи, пятясь назад. — А для Джорджи всё было по-настоящему! — Клоун расхохотался, и смех его перешёл в визг, в рёв. Он отпустил Эдди и резко бросился на мальчиков, пасть раскрылась настолько широко, что казалось, он собирается проглотить их обоих. Крики. Истерический ор. Ричи схватился за плечи Билли, пытаясь спрятаться за друга. Время сжалось до секунды, до доли секунды, до удара сердца. И в этот момент в комнату влетела Беверли. Копьё — импровизированное, сделанное из ржавой арматуры — пронзило лицо Пеннивайза. — ОХРЕНЕТЬ! — снова выдохнул Ричи, на этот раз с облегчением и шоком одновременно. Ричи, Билл и Беверли инстинктивно сделали несколько шагов назад, не в силах отвести взгляд от того, что происходило с клоуном. Рана на лице Пеннивайза не просто кровоточила — она расползалась, как гниющая плоть под солнцем. Кожа отслаивалась клочьями, белый грим смешивался с кровью, а обугленные куски лица медленно поднимались вверх, кружась в воздухе, словно невесомые обломки в безвоздушном пространстве. Глаза клоуна — один все еще горел безумием, другой уже стекленел — смотрели куда-то в пространство потеряв фокус. — Уходим! — заорал Майк с противоположной стороны кухни. Бен, Майк и Стэнли стояли у дверей в коридор, ведущий к выходу, — единственный путь к спасению. Их лица были белее мела, глаза расширены от ужаса. Дети бросились к Эдди, окружая его плотным кольцом. — Эдди! Эдди! Скорее! — кричали они хором, голоса сливались в сплошной гул. — Поднимайся! Эдди! — Давай, осторожно! Быстрее, Эдди! Голоса сливались в какофонию паники. Они пытались поднять его, но Эдди извивался, дёргался, истерически вопил что-то нечленораздельное. — ОНО ДВИГАЕТСЯ! ДОБЕЙТЕ ЕГО! — кричал он, голос срывался на визг. — Мы тебя не бросим! — кричала Беверли, пытаясь обхватить его под мышки. — Осторожно! — Билли держал сломанную руку, боясь причинить ещё больше боли. — ОСТАВЬТЕ МЕНЯ! — завопил Эдди, и в его голосе было столько отчаяния, что у Ричи на мгновение перехватило дыхание. Голоса накладывались друг на друга, терялись в хаосе, в шуме собственного дыхания и стуке сердец. Комната казалась слишком маленькой для такого количества страха. — Блин, надо валить отсюда! — заорал Ричи, оглядываясь через плечо. Оно медленно раскачивалось на месте, издавая звуки, которые не должны были исходить ни из одного живого существа — булькающие, скрежещущие, словно внутри его тела перемалывались кости и рвались связки. — Господи, — прошептал Майк, отступая к двери. Клоун повернулся к ним. Левая сторона лица поплыла, как расплавленный воск. Кожа стекала вниз, обнажая то, что было под ней — что-то красное, влажное, пульсирующее. Зубы торчали наружу уже без всяких губ и щёк, длинные, жёлтые, как у хищника. Из уха, словно антенна, торчало острие копья — арматура прошла навылет, но клоун всё ещё стоял, всё ещё двигался. Истерические крики детей слились в единый вопль, когда Оно сделало шаг вперёд, потом ещё один, разрывая тишину низким, утробным рыком. — БЛИН, ВСТАВАЙ! — Ричи дёргал Эдди изо всех сил. — Нет, нет, нет! — Эдди вопил, извиваясь, пытаясь отползти назад, хотя ноги его не слушались. Глаза его были безумными, зрачки расширены до предела. — Забирайте Эдди, валим! — крикнул Майк, отступая к выходу. — Ребят, осторожней! Оно двигалось медленно, словно наслаждаясь их страхом, смакуя каждую секунду их ужаса. Клоун откинул руку в сторону — плавно, почти лениво — и на ней мгновенно выросли когти. Не просто ногти, а настоящие когти — длинные, изогнутые, острые, как бритвы. Они блестели в тусклом свете, просачивающемся сквозь грязные окна. — НЕТ, НЕТ, НЕТ! — кричал Эдди, дёргаясь с такой силой, что друзья едва могли его удержать. Ричи опустился на колени рядом с ним, схватил за лицо обеими руками, пытаясь повернуть голову друга к себе. — Эдди, посмотри на меня! — заорал Ричи, хватая его за лицо обеими руками, пытаясь повернуть к себе. Но Эдди крутил головой из стороны в сторону, метал взгляд то на Ричи, то на приближающегося клоуна, не в состоянии сфокусироваться ни на чём. — Посмотри на МЕНЯ, черт возьми!— Голос Ричи сорвался, очки съехали ему на кончик носа. — ОНО НАС ВСЕХ УБЬЁТ! — истошно завопил Эдди, захлёбываясь собственным дыханием. Слова вырываются рваными, ломкими звуками, голос срывается, превращаясь в визг. Он дёргается, судорожно вцепляясь в рукава чужой футболки, будто это последнее, что удерживает его от падения в бездну. — Ребят! — донесся чей-то отчаянный голос. — Нет! Обрывки криков, имён, мольб — всё сливалось в хаос. Оно наступало, волоча ноги, издавая нечеловеческий рык, от которого вибрировал воздух. Звук был таким низким, что его чувствовали не ушами, а костями, внутренностями. И тогда Ричи резко, с силой, повернул голову Эдди к себе — так, чтобы тот видел только его глаза, только его лицо, забыв хотя бы на миг об остальном мире. — Эдди! — вырвалось у него хрипло, почти надломленно, пока он вглядывался в глаза друга, пытаясь удержать их на себе. Эдди медленно, словно через силу, перевел взгляд на него. В этих карих глазах, которые Ричи знал лучше своих, плескался чистый, животный ужас — тот самый, что заставляет сердце сжиматься в комок. Руки Ричи дрожали, сжимая лицо Эдди в ладонях, но не от страха перед клоуном. Нет. Он никогда не боялся клоунов по-настоящему. Он боялся другого — потерять Эдди. Навсегда. Эдди попытался отвернуть голову, чтобы снова увидеть приближающуюся тварь, но Ричи не дал. Он дернулся вперед — резко, отчаянно — и впился губами в губы друга. Это не был медленный, страстный поцелуй из тех, о которых мечтают в темноте. Это было признание. Короткое, отчаянное, на самой грани смерти. В нем уместились все годы шуток, подколок, скрытых взглядов, все то, что Ричи прятал за своими дурацкими голосами и вечным трёпом. Все, что он никогда не говорил вслух. Ричи отстранился, но ладони не убрал — продолжал держать лицо Эдди, словно боялся, что оно растворится в воздухе. Эдди дышал тяжело, прерывисто, и теперь его взгляд не отрывался от Ричи — в нем все еще был страх, но уже смешанный с чем-то другим, непонимающим, ошеломленным. — Я люблю тебя, — прошептал Ричи так тихо, что слова едва шевелили воздух между ними. — Мне жаль. Никто этого не услышал. Может, никто даже не заметил поцелуя — все взгляды были прикованы к Пеннивайзу, к его шатающейся фигуре, к тому, как он наступал, наслаждаясь каждой секундой их ужаса. Вдруг раздался ужасающий, булькающий смех — клоун замедлился, тело его дернулось, словно внутри что-то сломалось окончательно. Он резко отвернулся, зацепившись за острие копья, все еще торчавшее из его тела. Лезвие полоснуло Бена по животу — глубокая, рваная рана, из которой тут же хлынула кровь. — Нет! — Бен! Крик вырвался одновременно у нескольких голосов. Бен согнулся, прижимая руки к животу, лицо его побелело мгновенно. Шатаясь, Пеннивайз медленно попятился назад, к двери в коридор. — Надо сваливать отсюда! — Успокойся! — Бен! — Быстрее! — Беверли схватила Бена за руку. — Всё будет хорошо, не ссы! — истерично выкрикнул Ричи, всё ещё не выпуская лицо Эдди из рук. — Уходим! Голоса смешались в один сплошной вопль — паника, боль, отчаяние. Дети бросились к Бену, поддерживая его, таща Эдди, толкаясь в узком проходе. Оно скрылось в темном коридоре под их крики — его смех еще эхом отдавался от стен, но фигура уже растворилась во мраке, словно дом сам проглотил его. 2016 год Эдди сидел, прижавшись спиной к холодной, влажной стене пещеры. Камень был безжалостным, впивался в тело, но Эдди уже не чувствовал этого. Глаза его смотрели в пустоту — расфокусированные, мутные, словно за толстым слоем стекла. — Я никогда не говорил, — начал он тихо, голос был сухим, прерывистым. — Про тот поцелуй. Ричи слабо усмехнулся — уголком губ, без радости. — А что… тут говорить? — Я думал, ты забудешь. Или решишь, что я… просто испугался. — Эдди замолкал на миг, дыхание его стало еще поверхностнее. — Спасибо… Ричи замер. Сердце сжалось. — За что? — Что… не дал мне бояться одному в тот момент. Ричи молча переместился ближе и сел рядом — плечом к плечу, плотно, как в детстве, когда прятались от мира в своем убежище. Он закрыл глаза, прислушиваясь к дыханию Эдди — медленному, слабому, но всё ещё присутствующему. Каждому вдоху, каждому выдоху. Эдди смотрел на него долго. Слишком долго для человека, которому каждый вдох давался с болью. В его взгляде было что-то новое — понимание, медленное и осторожное, как первый шаг по тонкому весеннему льду. Губы дрогнули. Он собрался с силами. Ричи ждал. Он ждал этих слов всю жизнь. Двадцать восемь лет молчания. Двадцать восемь лет страха назвать вещи своими именами. — Я... И не договорил. Ричи вздохнул — тяжело, устало. Возможно, не время. Возможно, Эдди не готов. Возможно, никогда не будет готов, и это тоже нормально. — Всё хорошо, — шепнул Ричи, голос мягкий, успокаивающий. — Я подожду. И вместо тишины начал говорить сам. О чём угодно, лишь бы заполнить пустоту, лишь бы не думать о том, что происходит. Про их первую встречу в убежище, когда Эдди притащил с собой целую аптечку и настоял, чтобы все протёрли руки санитайзером. Про драки за место на старом гамаке, когда они толкались локтями и смеялись. Про купание в карьере, когда Эдди боялся заплывать далеко, а Ричи дразнил его, называя "мамсиком". Слова лились потоком — привычный трёп Ричи, но теперь в нём была отчаянная нежность. Обрывки воспоминаний, глупые шутки, моменты, которые казались незначительными тогда, но теперь были всем, что осталось. Лишь бы не думать. Лишь бы не молчать. Лишь бы голос Эдди не был единственным звуком в этой пещере. Эдди молчал. Его монолог прервал тихий голос Беверли. — Ричи... Ричи открыл глаза, повернулся к ней. Беверли стояла в нескольких шагах, лицо её было бледным, глаза полны слёз. — Ричи... — повторила она дрожащим голосом. — Что? — Ричи нахмурился, в горле уже стоял ком. Беверли подошла ближе, наклонила голову. Её губы дрожали. — Милый... он умер... — последние слова прозвучали так тихо, почти безвоздушно, что Ричи на миг показалось — ему послышалось. Он медленно повернул голову. Эдди всё так же сидел, привалившись к стене, плечом к плечу с ним. Голова слегка склонилась набок, подбородок почти касался груди. Рот был приоткрыт — словно он всё ещё говорил, словно то самое «Я...» так и замерло на губах, не успев вырваться. Глаза полуоткрыты, карие зрачки неподвижны, смотрят в никуда, в темноту пещеры. Кожа приобрела мертвенную бледность — сероватую, восковую, без единого румянца. Грудь больше не поднималась. Ни единого движения. Ни дыхания. Кровь из раны уже не текла — лишь тёмное пятно расползлось по одежде, густое и окончательное. Руки его безвольно лежали на коленях, пальцы слегка скрючены, как будто он всё ещё хотел что-то схватить — жизнь, слова, Ричи. Эдди не промолчал. Он просто не успел ответить. Сил хватило только на начало. Но в глубине души Ричи знал. Всегда знал. И Эдди знал, что он знает. Может быть, этого было достаточно. Может быть, слов и не нужно было. Но боль от этого меньше не становилась. I love you, I'm sorry.