Привычка

      Питер не мог не смотреть.       Черт!!! Да он пробовал, клятву себе давал, нацепил на свое запястье резинку и шлёпал ей по тонкой коже всякий раз, как только невольно залипал, но отучить себя пялиться не мог абсолютно.       Блядский ад и все его демоны!       Он — приличный мальчик из хорошей семьи и не должен так говорить, но все воспитание и самоконтроль летит к черту, едва розовый, влажный язык мелькает между губ его обожаемого наставника.       Тони этого, конечно, даже не замечает.       Его губы — сухие, немного обветренные, а сам он — сгусток неутомимой энергии, фонтан невероятных идей и человек абсолютно нарасхват. Ему и поесть-то бывает некогда, не то что… Про гигиеническую помаду он явно даже не слышал, а возможно — убил бы любого, кто только вздумал бы ему о ней рассказать. Поэтому привычка облизывать губы — прочно в его жизни.       Питеру крыть нечем. Не самая странная и не самая опасная привычка. Абсолютно безобидная. Совершенно не заслуживающая внимания…       Розовый росчерк скользит по нижней губе и чуть замирает у левого уголка губ. Тони напряжённо думает, что-то просчитывая в развернутой перед ним на голоэкране схеме. Чуть хмурится, и его язык плавно скользит на верхнюю губу, медленно обводя ее. У Питера пересыхает во рту и увлажняется в трусах. Грёбенные суслики, это же совершенно невыносимо! Он действительно идиот, если рассчитывал как-то привыкнуть, смириться и, самое главное, отучиться смотреть. Это невозможно. Все равно как если бы вам запретили думать о розовом кролике.       Тони — наставник, учитель, человек-легенда и, с некоторых пор — его друг. Он сам так сказал, ввергнув в пучину едва контролируемого восторга. Его дружба — самое драгоценное, что есть у восемнадцатилетнего Питера и потерять ее — сравнимо с потерей половины собственного сердца.       Абсолютно смертельно.       Тони хочется до белых мух в глазах, до дрожи в пальцах и полного отключения рассудка. Зажмурившись, он щелкает опостылевшей резинкой по вспухшей, воспалённой коже на запястье. Регенерация не справляется, если делать это по сто раз на дню.       Питер никогда не осмелится даже неровно вздохнуть в неправильную сторону, но никто не может запретить ему представлять. Многочисленные «что было бы если» множатся у него в голове тысячами сценариев — от сопливо-романтичных, до жестко-неприличных, но непременно все они начинаются с поцелуев в которых участвует нежный, влажный, сто процентов умелый язык.       В реальности Питер может только изувечить собственное запястье.       — Паутиномет? — хмурится Тони, кивая на покрасневшую кожу. — Отчего не сказал сразу?       — О, нет, нет, — Питер инстинктивно, по-детски прячет руку за спину и буквально чувствует, как краска заливает лицо и шею. — Костюм идеальный. Просто… э…       Врать Тони трудно, практически невозможно. Его темные, засасывающие глаза — настоящий рентген, особенно если все внимание фокусируется на жертве.       — Просто что? — Тони не раздражён и не злится. Он вни-ма-тель-ный. Как и всегда в общении с Питером. Но эффект от его внимательности обратный — Питер часто теряет нить беседы.       — Эм. Привычка. Дурная. Отучаю себя. Знаете, есть такой способ — как только придет в голову — щелкни резинкой. Вроде бы должно закрепить негативную реакцию через боль.       — Дурная? — брови взлетают, глаза чуть прищуриваются, буквально сканируя каждый сантиметр тела. — Насколько дурная? Пит, ты же понимаешь, что в некоторых случаях резинки бывает недостаточно?       — О. Нет! Нет, Тони, нет! — сообразив, о чем тот подумал, Питер отчаянно трясет головой. — Ничего запрещённого! Эм… Я… Я… Я ногти грызу! А это ужасно по-детски ты же понимаешь, стоит отучаться.       От откровенной лжи печет за грудиной, словно от изжоги. Питер не-на-ви-дит врать. А уж врать Тони — отдельный вид мазохизма.       — Да? Разве ты их грызешь? Я не замечал.       — Ну вот видишь. Резинка помогает, — натянуто улыбается Питер и отходит к своему столу. Оправдание так себе. Можно было бы придумать куда как лучше, если бы у него не плавились мозги от этого пристального абсолютно и целиком принадлежащего ему взгляда.       Ладно. Все равно любая ложь в данном случае лучше правды. Он не замечает задумчивого взгляда Тони себе в спину и едва уловимого движения пальцами, отправившего запрос в его личную систему искусственного интеллекта.       Пару дней проходит как обычно, а к вечеру третьего в споре о том, будет ли лучше заменить ткань нового костюма на более плотную, прямо посередине разговора, Тони вдруг хватает его за руку, разворачивает к себе лицом и облизывается, глядя Питеру прямо в глаза.       Условный рефлекс, успешно выработанный за последние недели, толкает вторую руку потянуться к той, что захвачена ладонью Тони и щёлкнуть проклятой резинкой.       Они оба замирают. Тони скашивает глаза на запястье Питера и чуть заметно кивает самому себе. Питер чувствует, как собственное сердце проваливается куда-то в желудок.       Идиот.       Он — клинический идиот, если решил, что сможет обмануть Тони Старка, скрыть от него что-либо. Теперь тому все известно. На самом деле, ему, очевидно, известно уже давно, просто сейчас он Питера подловил на горячем, убеждаясь окончательно.       Стыд кружит голову, на этот раз кровь отливает от лица, в ушах шумит, а тыльные стороны ладоней словно бы колют сотни иголочек, Питер выдергивает свою ладонь из ладони Тони и, медленно развернувшись, идёт к своему столу. В голове только одна мысль — сегодня его последний рабочий день в Башне, потому как больше тут находиться он просто не в силах. Отношение к нему после вскрывшейся неприятной правды уже никогда не будет прежним, а принять жалость вместо дружбы не позволит гордость.       — Прости, — негромко говорит Тони за его спиной. — Я постараюсь больше так не делать, не нужно калечить руку.       Питеру кажется, что сбывается самый худший его кошмар.       — Я соберу вещи, когда вы уедете на конференцию послезавтра, — чужим голосом говорит Питер. — Можно я уйду сейчас?       Он не знает почему это говорит. Технически, Тони никогда не запрещал свободное посещение, сам будучи человеком очень творческим с безалаберным представлением о режиме рабочего дня. Другое дело, что Питер стремился проводить рядом каждую свободную минуту.       Его просьба — это не о времени.       «Отпусти меня» — стучит молоточками в голове. «Отпусти меня из своей жизни, отпусти мою душу, мое расколотое пополам сердце. Молчи, пожалуйста! Не говори ничего, потому что я не выдержу пространных поучений о том, что мы не пара, ты — не гей, а я — ещё встречу в своей жизни подходящего человека. Умоляю — только мол-чи!».       Наверное, его внутренний крик настолько громкий, что Тони его слышит. А может быть, просто не знает, что сказать, все же Питер — не очередная женщина в бесконечном списке его постельных побед. Тони молчит, но подходит ближе, Питер буквально спиной чувствует его присутствие, торопливо пихая в рюкзак незаконченные наброски.       — Пит…       Он зовёт его как раз тогда, когда рюкзак собран, и Питер резко разворачивается к двери. Проворно поймав за руку, Тони дёргает его на себя.       Он мог бы вырваться.       Никогда не используя свою силу в быту, Питер мог бы счесть ситуацию единственным исключением из правил. Если бы не рефлекс «никогда не применять силу к Тони» не был бы намного сильнее, чем дурацкая резинка на запястье.       Тони же держит крепко, перехватив как раз ту самую ладонь с резинкой, без применения силы не обойтись.       Многочисленные сценарии у Питера в голове, полностью исчерпали себя, но такого там не было точно. Ни разу в жизни он не представлял, как Тони возьмёт его за руку и прикоснется губами к истерзанному резинкой запястью, скользнув языком по одному из припухших рубцов.       В животе что-то ухает и ворочается, просыпаясь. Пульс колотится везде: на висках, шее, руках, а уж под уверенными ласкающими губами — грохочет набатом. Разряды проносятся внутри, жалят, волнуя кровь. Место, где касаются губы, жжет, как от огня. Не то чтобы больно, а жарко, до испарины. Питер пытается что-то сказать, но с губ срывается только едва слышный хрип. Он видит перед собой склоненную к его руке темноволосую макушку и никак не может понять, осознать до конца происходящее.       От Тони не пахнет его туалетной водой, впервые Питер так близко и так ярко ощущает его естественный природный запах — травяной с горчинкой, нотка морского прибоя. Очень чистый, очень мужской запах, кружащий голову.       Когда он отрывается от его запястья, заглядывая в лицо, Питер уже мало что соображает. Просто пялится на такие близкие движущиеся губы, которые произносят какие-то звуки, рождают какие-то слова. Зрелище завораживает так, что глаз не отвести. Жаль, общий смысл ускользает. Питер просто пялится, не в состоянии включить мозги. И вдруг, Тони, случайно, по привычке, облизывается. Питер ясно понимает, что это — случайность, потому что тот сразу замолкает, сбившись. А Питер, практически теряя голову подаётся вперёд, потому что, наверное, ему можно?       Потому что губы на его запястье — кое-что ему задолжали.       Тони перехватывает его на полпути. Так искренне, так нежно, так осторожно, словно ему действительно это важно, и Питер пьет с его губ нежность, заботу, дыхание, жизнь. Казалось, лучше быть уже не может, но губы Тони приоткрываются, впуская его дыхание глубже, и в него толкается что-то невообразимо нежное, влажное и горячее. И Питер стонет от облегчения. Что-то внутри него — холодное, чужое, почти убитое, недоверчивое — плавится и тает без следа. Он подается навстречу, открываясь, и этот невозможный язык скользит навстречу. Нет, не врывается. Он входит деликатно, словно спрашивая разрешение, тягуче и неторопливо, сильно и глубоко, зная, что делает, познает его, обласкивает, утверждает своим.       И Питер отвечает на каждое движение и открывается, плавясь от безграничной сладости и неги, охватившей и поработившей его. Он слышит стоны, прерывистое дыхание и знает, что оно их общее, разделённое напополам, принадлежащее им вместе. Его мягко и ласково ведут за собой, мир вдруг дрожит и переворачивается, на секунду он чувствует невесомость, а после его спина вжимается во что-то мягкое, и Тони накрывает его тело сверху.       Питеру кажется, что он знал эту тяжесть всегда. Он, невинный, ещё не решил, как лучше — быть сверху или подчиниться, принять властную требовательность движений от тяжёлого, сильного и горячего тела или самому проявить инициативу? Но долго думать совершенно невозможно, потому что Тони не сомневается — он уже пьет его снова, вжимается в него и ласкает так жарко, нежно и сильно, что то, что Питер ощущает, становится одним единым наслаждением.       Изнеможением.       Истомой.       Жаждой.       А потом его губы неожиданно оставляют, но Питер не успевает испугаться, потому что они спускаются ниже. Лёгкие прикосновения влажной полосой обжигают шею. А затем эти же губы остановившись возле ключицы, стремясь застолбить территорию и выставить флаг впиваются сильнее, оставляя яркую метку. Ощущения бьют через край и, выгнувшись, Питер неожиданно кончает, задохнувшись криком, чувствуя, как дрожит во взаимном освобождении тело на нем.       Тони не двигается, но и не давит своим весом, опираясь на локоть. Словно укрывает своим телом, заслоняя собой от мира, даже если это — всего лишь стены в пустой мастерской. Его сердце колотится, как сумасшедшее, вопреки ожиданиям, не сбавляя темп. Питер, выплывая из нирваны, чуть хмурится, прислушивается к этой нездоровой какофонии, а после кладет ладонь Тони на грудь.       — Что? — едва слышный шепот в пустой мастерской слышен отчётливо.       — Привычка дурная? — не глядя на него, говорит Тони. — Или я все понял правильно?       — Привычка, — счастливо вздыхает Питер, пытаясь притянуть его к себе ближе. — Самая правильная, самая лучшая привычка! Не избавляйся от нее, пожалуйста.       — И чтоб я больше не видел этой резинки, — ворчит Тони, но послушно укладывает голову Питеру на грудь.       Его сердце наконец-то замедляется.