жизнь тебя проиграла стуже
20 декабря 2025 г., 02:07
Дни после возвращения из Изнанки сливались в одно серое, тягучее пятно. Стив Харрингтон пытался жить. Он вставал, принимал душ, иногда даже завтракал.
Волонтёрство казалось хорошей идеей. Помогать другим. Чувствовать себя полезным. Не сидеть в четырёх стенах и не слышать, как в тишине звенит эхо его собственных мыслей. Он раздавал еду в пунктах помощи для тех, кто потерял дома в «землетрясении», помогал разбирать завалы. Но каждый раз, проходя мимо стойки с листовками «Помогите найти пропавших», его взгляд цеплялся за одно и то же лицо.
Эдвард «Эдди» Мансон. 21 год. Последний раз видели..
Фотография была старой, школьной, но улыбка на ней была той самой — широкой, чуть кривой, с задорным блеском в тёмных глазах. Улыбка, которая обещала приключения и не признавала авторитетов. Стив чувствовал, как по его телу разливается волна тоски, такой острой и физической, что от неё перехватывало дыхание. Он отворачивался, делал вид, что что-то ищет в кармане, и шёл дальше, но холод уже проникал внутрь, заставляя сердце биться тяжёло и неровно.
Вечера были худшими. Он запирался в своей комнате, не включая свет, и садился на пол, прислонившись к кровати. Сидел и смотрел в одну точку в темноте. Туда, где на комоде всё ещё стояла кассета с Master of Puppets, которую он так и не вернул.
Он проигрывал в голове тот последний день снова и снова. Словно прокручивал плёнку с дефектом, надеясь, что в этот раз финал будет другим. Гул Изнанки, крики, визг демобатов. Эдди на земле, хрипящий, истекающий кровью. Собственный голос, хриплый от слёз и отчаяния: «Эдди! Эдди, нет!»
Но был и другой момент, за час до конца. Когда всё вокруг рушилось, но они на миг застыли, вырвавшись из самого пекла. Эдди сделал шаг вперёд. Его губы дрогнули, будто он собрался что-то сказать. Что? Что-то, что так и останется навеки неизвестным. Они не поговорили. Они разошлись. Разошлись окончательно.
Боль от этого была особой породы. Она грызла изнутри. Они не забрали его тело. Оставили там, в том кошмарном мире, среди тварей и пепла. Он представлял, как оно лежит там, одинокое и забытое всеми, кроме демогоргонов. Эта мысль сводила с ума. Он не смог дать ему даже достойного прощания. Ни настоящей могилы, ни памятника, ни даже уверенности, что его глаза закрыли.
Стив знал, что не он один страдает. Видел опухшие от слёз глаза Дастина; видел молчаливую, каменную скорбь Сэм, которая перестала слушать музыку и целыми днями сидела в гараже, что-то паяя или просто глядя в стену. Он знал, что их боль настоящая.
Но ему казалось — нет, он был в этом убеждён — что его собственная рана была иного свойства. Не трещина, не порез, который со временем затянется шрамом. Это было тотальное разрушение. Его сердце, всё, что он с таким трудом начал строить после Нэнси, после всех прошлых драм, — всё это разлетелось на осколки в тот момент, когда жизнь покинула тёмные глаза Эдди Мансона.
Он пытался говорить с Робиной. Она сидела с ним, обняв за плечи, и говорила что-то о времени, о том, что боль притупится, но Стив лишь смотрел на неё пустым взглядом. Она не понимала. Никто не понимал. Эдди был для него не просто парнем, который погиб, пытаясь спасти их. Он был.. противоядием. От одиночества, от скуки, от самого себя — того Стива, которым он был раньше. Эдди видел в нём что-то, чего не видел никто, даже Нэнси. Что-то настоящее, под всеми этими слоями причёски и показной крутости. Что-то, что знал с самого детства.
А теперь этого не было. И Стив чувствовал себя призраком в собственном теле. Он ходил, говорил, дышал, но внутри была только пустота, наполненная леденящим ветром с той стороны, и острые, режущие изнутри осколки того, что он больше никогда не услышит крик «Харрингтон!» с таким смесью фамильярности и восхищения, от которого теплело в груди.
Он ложился в постель и смотрел в потолок, пока за окном не начинало светать. Иногда ему казалось, что он слышит в тишине отдалённые, искажённые аккорды гитары. Или видит в углу комнаты движение тени, которая на миг принимает очертания знакомой куртки с нашивками.
Но это были только тени. Только память. А тело Эдди осталось там. И вместе с ним, как казалось Стиву, навсегда застряла в Изнанке и какая-то самая важная, живая часть его самого.
Одно единственное, самое дорогое, воспоминание накатывало, как прилив, и с каждым разом становилось всё более невыносимым. Оно было ярким, почти осязаемым, а потом начинало выцветать по краям, терять чёткость звуков, но не силу удара. Стив лежал в темноте, стиснув зубы, и позволял картинке разворачиваться снова.
Тёплый свет лампы в небольшом домике на краю леса. Воздух пахнет пылью, старым деревом и безопасностью, ненадёжной и хрупкой. Стив сидит, склонившись вперёд, рука прижата к перевязанному животу, где рана ещё жгёт. Рядом, на том же диване, вплотную — Эдди. Их плечи почти соприкасаются. Между ними не было той ледяной стены лет необщения, неловких встреч в коридорах школы. Было просто присутствие. Тяжёлое, насыщенное невысказанным, но настоящее.
Они только что выбрались из очередного круга ада. И сейчас, в этой тишине, это молчаливое соседство значило больше, чем любые слова примирения. Стив почувствовал, как что-то внутри, долгое время сжатое в тугой комок, начало болезненно и медленно расправляться. Он наклонился, чтобы поправить повязку, и резкое движение задело край нагрудного кармана потрёпанной, джинсовой жилетки, которую он накинул поверх голого тела.
И тогда это случилось.
Маленький стеклянный кулон на тонком кожаном шнурке выскользнул из кармана и, звякнув, упал на деревянный пол, покатившись к ногам Сэм, сидевшей напротив в кресле.
Всё замерло. Стив застыл в полупоклоне, его кровь отхлынула от лица. Он знал, что это. Он чувствовал это, даже не глядя. Их общая клятва. Их кровь.
Но это была не его жилетка.
Сэм медленно наклонилась, подняла кулон. Стекло холодно блеснуло в свете лампы. Она не смотрела на кулон. Её взгляд, тяжёлый и понимающий, был прикован к Стиву. В её глазах читался не вопрос, а констатация факта, от которой становилось трудно дышать.
— Стив? — её голос прозвучал тихо, но в тишине он грохнул, как выстрел.
Он мотал головой, почти панически, губы пытались сформировать отрицание, оправдание, ложь — что угодно. Но слова застревали в горле. Его взгляд, предательски, сам по себе, метнулся к Эдди.
Тот сидел неподвижно, его лицо было скрыто падающими прядями волос. Но его руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки, костяшки побелели.
— Это не моё.. это.. — прохрипел Стив, чувствуя, как жар стыда и паники заливает его с головы до ног.
И тогда Эдди поднял голову. Его тёмные глаза, обычно такие оживлённые, сейчас были глухими, как уголь. Он посмотрел прямо на Стива, и в этом взгляде было всё: и боль, и злость, и какое-то дикое, невыносимое откровение.
— Это моя жилетка, — сказал Эдди, обращаясь к Сэм, но всё так же гляда на Стива, и его голос был низким, ровным, без единой нотки привычного бахвальства или шутки. Он сделал крошечную паузу, будто собираясь с силами. — Это мой кулон.
Слова повисли в воздухе. Они смотрели друг на друга — Стив, с его нарастающей, животной паникой, и Эдди, с его каменной решимостью. В этом взгляде передалось всё, что они никогда не осмеливались сказать.
И Стив не выдержал. Он вскочил так резко, что боль в животе пронзила его, как нож. Не сказав ни слова, не глядя больше ни на кого, он развернулся и почти выбежал из комнаты. Дверь захлопнулась за ним с таким грохотом, что задребезжали стёкла.
Дверь за спиной Стива тихо скрипнула и захлопнулась. Он не обернулся, зная, кто это. Знакомые, небрежные шаги поскрипывали по старому дереву крыльца. Стив стоял, упершись руками в перила, и смотрел в черноту ночи, чувствуя, как стыд и ярость бушуют у него внутри. Воздух между ними был густым, наэлектризованным невысказанным.
— Я никогда не.. не забывал о нашей дружбе, — голос Эдди прозвучал сзади, тихо, почти срываясь. В нём не было привычной бравады. Была какая-то новая, неуверенная хрипотца. — Что бы ни случилось.. я всегда хранил его. В отличие от..
Стив резко обернулся. Боль в живоне дёрнула, но он её проигнорировал.
— В отличие от меня? — его голос прозвучал резко, срываясь на повышенные тона. Всё накопленное отчаяние выплеснулось наружу. — Я не выбрасывал его! Он.. он разбился. Разбился в ту ночь, когда мы с Сэм убегали от чёртовых собак, ещё до того как она уехала.
Он помнил тот хруст в кармане. Резкую, колющую боль не от падения, а от осознания, что связь, такая хрупкая и вещественная, разлетелась на осколки. Он потом долго и безуспешно пытался склеить их суперклеем в своей комнате.
— Я не забывал тоже, — продолжил Стив, уже тише, но с той же яростью, направленной теперь внутрь себя. — Потому что..
— Потому что это невозможно, — договорил за него Мансон. Он стоял в нескольких шагах, его лицо было скрыто тенью от козырька крыльца, но Стив чувствовал на себе тяжесть его взгляда.
— Да. Потому что невозможно забыть дружбу, когда ты рос с этим человеком, — слова полились сами, горячие и неотредактированные. — Когда перевязывал ему ссадины и шишки после дурацких падений с велика. Когда прятался от дождя с ним в гараже и слушал первые, ужасные аккорды на гитаре. Что бы ни случилось потом.. такое не стирается. Оно остаётся..
— Но... — начал Эдди, и в его голосе прозвучало что-то уязвимое.
— Но я боялся, — выдохнул Харрингтон, сдаваясь. Он оторвался от перил и сделал шаг к парню. — Боялся признать, что был не прав. Что наговорил тогда кучу гадостей из-за злости, из-за тупого стадного чувства. Перегнул палку. Боялся, что уже ничего не исправить.
Он стоял теперь прямо перед ним, близко, вдыхая знакомый запах сигарет и дешёвого одеколона.
— Только ли этого? — спросил Эдди. Его голос был всего лишь шёпотом, но он прозвучал громче любого крика. Он не отводил глаз, и в его тёмных, обычно таких насмешливых зрачках, Стив увидел отражение собственной давней, тщательно скрываемой паники. Он зажмурился на секунду, как будто готовясь к прыжку в ледяную воду.
— Нет, — прошептал он. — Нет. Я боялся.. принять то, что было ещё более неправильным, чем мой собственный поступок. Я не понимал, чёрт возьми, почему не могу.. почему я сравниваю тебя и Сэм, или любую девочку в платье с косичками, а в итоге.. в итоге меня тянет только к пацану в драных джинсах и с дурацкими нашивками. Это же неправильно. Это страшно. — Признание, вырвавшееся наружу, повисло в ночном воздухе, хрупкое и оголённое. Стив чувствовал, как дрожат его руки.
— А как же Нэнси Уиллер? — спросил Эдди после паузы, и в его тоне не было издевки, было лишь старательное, почти болезненное любопытство. — Она ведь девочка. Ты же был от неё без ума.
— Нэнси.. — Стив с горечью усмехнулся. — Нэнси нравилась мне. Очень. Она была умной, красивой, сильной.. но.. — он искал слова, пытаясь объяснить необъяснимое. — Но это было не то. Не то безумие. Не то чувство, когда ты готов на любую хуйню, лишь бы услышать, как этот идиот смеётся. Не то.. спокойствие, когда вы просто молчите рядом, и этого достаточно. С Нэнси мне всегда нужно было быть кем-то. Лучшей версией себя. А с тобой.. — он замолчал, не в силах продолжить.
А с тобой можно было просто быть Стивом. Глупым, напуганным, неидеальным Стивом. И это было достаточно.
Они стояли в сантиметрах друг от друга, и годы обиды, непонимания и тоски трещали по швам под тяжестью этой новой, страшной откровенности.
Эдди немного помолчал. Казалось, тени на его лице стали глубже, впитав в себя признание Стива, его страх, его неправильность. А потом уголки его губ дрогнули, и на них расцвела та самая, знакомая, бесшабашная, чуть кривая ухмылка. Та, от которой у Стива всегда теплело в груди, а сейчас — выбило весь воздух из легких.
— Ты конченый мудак, Стив Харрингтон, — выдохнул Мансон, и в его голосе не было ни злобы, ни обиды. Было что-то вроде горького, изумленного облегчения. Как будто он только что услышал самую долгожданную и самую нелепую правду в мире.
Стив не ответил. Не было слов. Было только это — ухмылка, которая разбила последние остатки льда внутри него, и невыносимая, животная потребность закрыть расстояние.
Он преодолел последние сантиметры между ними одним стремительным шагом. Его руки, крупные, сильные, привыкшие держать биту, но сейчас дрожащие, вцепились в Эдди. Ладони прижались к его щекам, пальцы впились в кожу у висков, в спутанные волосы. И Стив поцеловал его.
Это было отчаянно, голодно, мокро. Стив вложил в него всю свою злость на себя, весь свой страх, всю тоску этих пустых лет и безумную, ослепляющую радость от того, что Эдди здесь, что он позволяет это.
Эдди на секунду застыл в шоке, его тело напряглось. А потом — ответил. Его руки взметнулись, вцепившись в бока Стива, в мятый материал жилетки, притягивая его ещё ближе, ещё плотнее. Он отступил под натиском, спиной нащупывая опору, и через мгновение его лопатки с глухим стуком ударились о стену дома. Стив прижал его к ней всем весом, не разрывая поцелуя.
Это был вкус сигарет, крови, с прикушеной губы, и чего-то невыразимо своего, запретного, сладкого. Это был звук их прерывистого, спутанного дыхания, скребущегося о стены. Это было ощущение того, как мир, который всегда был чёрно-белым и неправильным, внезапно взорвался всеми цветами хаоса, и единственной точкой опоры в этом хаосе были губы Эдди, его тело, прижатое к стене, и его пальцы, которые теперь впивались Стиву в спину, будто пытаясь достать до самых костей.
Они целовались, как будто пытались задохнуться друг в друге. Как будто этот поцелуй мог стереть все годы разлуки, все обиды, всю боль. Как будто он мог вернуть назад то, что было потеряно, и исправить всё, что было сломано. И в этой дикой, неконтролируемой ярости чувств была странная, совершенная правильность, против которой уже не было никаких аргументов.
Что-то щёлкнуло. Может, в сознании Стива. Может, просто сдал старый гипсокартон под спиной Эдди. Но напряжение, яростное и отчаянное, внезапно сменилось чем-то иным. Поцелуй не оборвался, но его характер изменился. Он стал глубже, медленнее, но не менее жадным. Из битвы он превратился в исследование, в празднование.
Стив оторвался на сантиметр, просто чтобы перевести дух, его лоб прижался ко лбу Эдди. Он чувствовал, как тот тяжело дышит, его горячее дыхание смешивалось с его собственным.
— Ты.. — начал Стив, но голос сорвался. Он попробовал снова, прошептав прямо в его губы. — Ты тоже конченый мудак, Мансон.
Эдди хрипло рассмеялся, и этот звук, знакомый и такой новый в этой близости, заставил Стива улыбнуться самому.
— Первоклассный, — пробормотал Эдди в ответ и снова потянул его в поцелуй.
На этот раз всё было по-другому. Руки Стива соскользнули с его щёк на шею, затем одна опустилась на его плечо, а другая упёрлась в стену рядом с его головой, загораживая его от всего мира. Эдди в ответ запустил пальцы в его волосы, сминая ещё идеальную, что было странно для пережитого за день, причёску, и Стиву было на это плевать. Ему было плевать на всё.
Чужой язык скользнул по нижней губе, спрашивая разрешения, и Стив с готовностью открылся ему. Вкус стал ещё интенсивнее, ещё интимнее. Это было пошло. Глубоко, влажно, откровенно пошло. И Стив обожал каждую секунду. Он прижался бедром к Эдди, и тот ответил ему тем же, тихим стоном, который Стив почувствовал больше, чем услышал.
Они целовались так, будто изобретали это заново. Будто никто и никогда до них не целовался вот так — у стены дома, пахнущего краской и старым деревом, под тусклым светом одинокой лампочки на крыльце, с синяками, царапинами и вкусом крови на губах. Это был их личный, беспорядочный, идеальный мир.
Эдди оторвался, чтобы перевести дух, его губы были опухшими и блестящими.
— Знаешь, что самое ироничное? — выдохнул он, его глаза блестели в полумраке.
— Что? — прохрипел Стив, не в силах оторвать взгляд от его рта.
— Я годами строил из себя крутого парня, который ни от кого не зависит, — Эдди усмехнулся, и в этой усмешке была вся его уязвимость. — А всё, чего я хотел.. это чтобы самый популярный засранец в школе прижал меня к стене и пустил слюни.
Стив фыркнул, смех вырвался из него неожиданно и легко.
— Не «пустил слюни», — поправил он, снова приближаясь, чтобы провести языком по его нижней губе. — Это называется «страстный поцелуй», придурок. Учи матчасть.
— Ой, извини, ваше высочество, — пробормотал Эдди, но его сарказм растворился в новом поцелуе, в котором Стив захватил инициативу, ведя его уже увереннее, с той самой, забытой харизмой короля Стива Харрингтона, направленной теперь на единственного зрителя, который когда-либо по-настоящему имел для него значение.
Это было глупо, неправильно и совершенно, абсолютно идеально. И где-то в глубине души, под слоями страха и стыда, Стив понимал, что, возможно, это был первый по-настоящему правильный поступок в его жизни.
–
В ту ночь Стив сидел на полу перед шкафом, скрестив ноги, как ребёнок. На его коленях стояла картонная коробка, пахнущая пылью. Он перебирал фотографии, и каждый снимок был маленьким ударом по открытой ране. Вот они все трое — ему, Эдди и Сэм лет семь, максимум восемь. Они сидят на крыльце дома Рассел, все в царапинах и с широкими, беззубыми улыбками. Сэм смеётся, зажав в руке какого-то пластикового монстра, Эдди корчит рожу, а он, Стив, смотрит в кадр с серьёзным, важным видом, положив руку Эдди на плечо. Следующий снимок — они немного старше. Эдди с гитарой, которую явно не может держать, Стив в первых своих «крутых» солнечных очках, Сэм с подбитым глазом, после драки с хулиганами из соседнего района, которые обозвали Эдди. Они всё ещё вместе. Нерушимо. Потом на фотографиях осталось двое — он и Сэм. Эдди исчез из кадра. Разрыв уже произошёл, но они с Сэм ещё держались друг за друга. А потом — только он. Один. На вечеринке у бассейна. С нейтральным выражением лица, которое должно было выглядеть круто, а теперь казалось просто пустым. И на самом дне коробки, под слоем забытых бумаг, маленький прозрачный пакетик с замком. Он взял его в руки. Пакетик был лёгким, но в нём лежала тяжесть целого мира. Мелкие, острые осколки стекла, сквозь которые проглядывали бурые, давно потемневшие пятна. Их кровь. Три капли, навеки смешанные, а теперь — навеки разбитые. Тот самый кулон. Который он, пятнадцатилетний, сжал в ладони так сильно от боли и ярости после падения, что стекло врезалось в кожу, смешивая свежую кровь со старой. Который он пронёс весь путь домой, чувствуя, как осколки впиваются ему в ладонь. Из-за которого он потом, запершись в ванной, ревел беззвучно, давясь слезами, потому что мальчики не плачут, а он только что разбил единственное физическое доказательство, что они когда-то были семьёй. В груди защемило так остро и физически, что он ахнул. Боль была тупой, разрывающей, идущей из самого центра пустоты, которую он носил в себе. Стив откинул голову назад, ударившись затылком о стену. Он зажмурился, изо всех сил стараясь втянуть воздух, сжать челюсти, сдавить веки — сделать что угодно, чтобы остановить предательский жар, подступающий к глазам. Не вышло. Первая слеза прокатилась по виску и исчезла в волосах. Потом ещё. Он сжал пакетик с осколками в кулаке, чувствуя, как стекло впивается через пластик, но боль от этого была ничтожной по сравнению с тем, что рвалось изнутри. С резким, сдавленным звуком, похожим на рычание, он отшвырнул коробку в сторону. Она ударилась о ножку кровати, и фотографии веером рассыпались по полу, запечатлевшие улыбки, которые теперь казались насмешкой. Он встал, пошатываясь, переступил через разлетевшиеся воспоминания и почти выбежал из комнаты. Ванная была следующим логичным убежищем. Местом, где можно было изолироваться от мира. Он щёлкнул выключателем, и резкий свет люминесцентной лампы болезненно ударил по глазам. Стив подошёл к раковине, упёрся руками в холодный фаянс и поднял голову, встретившись со своим отражением в зеркале. Тот, кто смотрел на него, был незнакомцем. Бледное, осунувшееся лицо. Тени под глазами, которые не проходили, сколько бы он ни спал. Глаза, обычно такие уверенные, теперь были красными, влажными и полными такого немого отчаяния, что ему стало страшно от самого себя. Он попытался умыться, плеснув холодной воды в лицо, как будто мог смыть это выражение, смыть боль. Вода смешалась со слезами, каплями стекая по щекам и подбородку. Он снова посмотрел в зеркало. Стало только хуже. Теперь он выглядел не просто несчастным, а разбитым. Насквозь. Его руки снова сжали край раковины, суставы побелели. Горло сдавило спазмом, и тихий, надорванный звук вырвался наружу — не плач, а стон загнанного зверя. Он опустил голову, не в силах больше видеть своё отражение, и позволил телу содрогнуться в беззвучных, но от этого не менее яростных рыданиях. Вода из-под незакрытого до конца крана капала в раковину, сливаясь со слезами. Капля за каплей. Как осколки разбитого стекла. Как осколки его самого. Когда Стив вернулся в комнату, ветер гулял по ней, раздувая шторы призрачными парусами. Он был почти уверен, что прикрыл окно. Почти. Дрожь пробежала по его спине, не от холода, а от внезапного, леденящего осознания неправильности. Фотографии, которые он в отчаянии разбросал по полу, теперь были аккуратно собраны в коробку. Коробка стояла ровно по центру стола, но дом был пуст. Он проверял. Он был один. Паника, острая и животная, ударила в виски, прежде чем он успел что-либо осознать. Из тени за дверью шкафа метнулось движение — неестественно быстрое, смазанное. Ледяная, сухая ладонь с острыми, как бритва, когтями прижалась к его рту, заглушая любой звук. Другая рука обхватила его талию, и всё его тело было прижато к нечеловечески крепкому, ледяному телу за его спиной. Холод просочился сквозь все слои одежды, пробирая до костей. Запах ударил в ноздри — сырой, глинистой земли из глубины могилы и резкий, медный запах крови. Свежей и старой одновременно. Стив попытался вырваться, но его мышцы, сильные от бесчисленных схваток, оказались беспомощны. Его сердце колотилось, готовое вырваться из груди. И тогда прямо в ухо, в самое ухо, куда когда-то шептали детские секреты, просочился шёпот. Голос, искажённый шелестом, будто из старого радио, но.. узнаваемый до мурашек. — Не помню, когда ты последний раз плакал.. Кажется, лет в десять, когда я рассёк себе колено до крови на ржавом гвозде. И вот опять. И опять из-за меня. Эдди. Стив замер. Разум отказывался верить, но тело, всё его существо узнало этот тон, эту горькую, самоуничижительную интонацию. Сила, сковывавшая его, ослабла ровно настолько, чтобы он мог резко обернуться в её ледяных тисках. Он столкнулся лицом к лицу с тем, что когда-то было Эдди Мансоном. Тот стоял, всё ещё держа его за талию. Улыбка играла на его бледных, почти синих губах, и когда они приоткрылись, Стив увидел длинные, острые клыки, неестественно белые на фоне мертвенной кожи. Глаза, когда-то тёмные и озорные, теперь горели тусклым, как тлеющие угли, красным светом. В них не было жизни, но в них была осознанность и боль. «Что ты такое?» — хотел выкрикнуть Стив, но из горла вырвался только хрип. — Ты не можешь.. — Могу, — перебил его Эдди, и его голос звучал чуть яснее, но от этого не становился менее чужим. Он был похож на эхо из глубокого колодца. И тогда Стив заметил детали, которые сводили с ума. Среди спутанных тёмных волос, в которых запутались сухие листья и паутина, изгибались два небольших, но отчётливых чёрных рога а за его спиной, сложенные, но всё равно массивные, виднелись кожистые крылья. Не цельные, а рваные по краям, будто их изодрали когти или пули. Крылья летучей мыши, выросшие из лопаток того, с кем он когда-то делил сэндвичи. Это был кошмар. Материализовавшийся ужас из самых тёмных уголков его сознания, одетый в обрывки памяти о друге. Но когда этот.. этот призрак смотрел на него, Стив видел в этих красных глазах не просто голод или злобу. Он видел знакомую насмешку, приправленную бесконечной усталостью, и что-то ещё.. что-то, от чего комок встал в горле и сдавил грудь так, что забылось про страх. — Видишь? — прошептал Эдди, его ледяной палец медленно провёл по щеке Стива, смазав следу от высохших слёз. Прикосновение жгло холодом. — Я же говорил, конченый мудак. Даже мёртвым не могу оставить тебя в покое. — Как? — выдохнул Стив. Эдди пожал плечами, и это движение было таким его — небрежным, чуть покачивающим всем телом, — что у Стива сердце ёкнуло и забилось чаще. Оно болело и пело одновременно. — Изнанка не отпускает так просто, Харрингтон. Особенно тех, кого она считает своими. — Он склонил голову набок, и его красные глаза, светящиеся в полумраке комнаты, изучали Стива с такой мучительной интенсивностью, будто пытались запечатлеть каждую черточку. — А ты.. ты всё ещё плачешь из-за меня. Даже сейчас. Даже когда я.. вот такой. Он отпустил его талию, но пространство между ними не стало безопаснее. Вместо этого его холодные, шершавые от грязи и чего-то ещё пальцы поднялись и с невероятной, почти пугающей осторожностью стёрли новую слезу, выкатившуюся из чужого глаза. Прикосновение было ледяным, пронизывающим до костей, но в нём была такая нежность, такая знакомая, заботливая нежность, что у Стива подкосились ноги. Он едва устоял. — Это действительно ты? — прошептал он, его собственные руки поднялись, замерли в воздухе, дрожа. Он боялся прикоснуться. Боялся, что это мираж, что пальцы пройдут сквозь холодную плоть, и он останется один в тишине с разбросанными фотографиями. — Или это.. ещё одна его уловка Векны? — Искра настоящей, острой боли промелькнула в алом свечении глаз Эдди. — Он пытался, — тихо, с каким-то странным уважением к силе врага, признал он. — О, как он пытался сделать из меня очередного своего щенка. Но я.. — губы с клыками растянулись в усмешке, горькой и в то же время невероятно дерзкой, — я всегда был слишком упрямым для дрессировки. И у меня были.. якоря. По эту сторону. Он не назвал их. Но его взгляд, скользнувший на фотографии в коробке, на лицо Стива, сказал всё. И дальше.. Дальше последние остатки здравого смысла, которые Стив с таким трудом цеплял после всего пережитого, просто испарились. Растворились в этом холодном воздухе, наполненном запахом земли, крови и него. Доказательства были не в словах. Они были в этой усмешке. В этой боли во взгляде. В этой абсолютной, невозможной реальности его присутствия. Он не помнил, кто сделал первый шаг. Кажется, они двинулись навстречу одновременно. Поцелуй был не таким, как тогда, на крыльце. Он был отчаянным, голодным, но и боязливым. Стив, не привыкший к клыкам, поцарапал себе губы, почувствовав вкус собственной крови, солёный и медный. Эдди замер на секунду, его тело напряглось, и в глазах вспыхнул дикий, нечеловеческий голод. Его руки, сильные и цепкие, притянули Стива ближе, так близко, что холод от его тела стал проникать сквозь одежду, смешиваясь с жаром. Они споткнулись, отступили, и Стив почувствовал, как они рухнули на матрас в спутанном клубке конечностей и одежды — Стив на спину, а Эдди сверху, оседлав его бёдра. В полумраке, освещённом только лунным светом из окна, Эдди был.. потусторонне прекрасен. Жуткий. Смертоносный. Рога отбрасывали причудливые тени на его высокие скулы, крылья, расправленные инстинктивно для баланса, создавали тёмный ореол вокруг него и он сводил с ума. Руки Стива, наконец преодолевшие паралич, взметнулись вверх. Они шарили по его спине, ощущая под тонкой тканью футболки хребет, рёбра, неестественную прохладу кожи. Потом поднялись выше, к основанию рогов. Стив прикоснулся к одному из них, опасливо, кончиками пальцев. Рог шершавым, будто покрытым мелкими чешуйками. Эдди резко вздрогнул всем телом и издал тихий, перехваченный звук, больше похожий на стон. Его крылья взметнулись и снова опали. Стив замер. — Больно? — Н-нет.. — выдохнул Эдди, его голос дрожал. — Наоборот.. Ободрённый, Харрингтон повторил движение, проведя ладонью по изгибу рога, затем перешёл к другому. Каждое прикосновение заставляло Эдди вздрагивать, его бёдра непроизвольно двигались навстречу Стиву, а из груди вырывались тихие, сдавленные стоны. Он выгибал спину, как кот, и это движение было неестественно грациозным, пугающе эротичным. Затем Стив опустил руки ниже, к крыльям. Он коснулся кожистой мембраны у самого основания, там, где она крепилась к лопаткам. Эдди ахнул, его тело выгнулось дугой, а крылья расправились во всю ширь, на мгновение заслонив собой потолок, прежде чем снова беспомощно опасть на спину. — Боже.. — прошептал Стив, ошеломлённый. Его собственное возбуждение стало почти болезненным. Он обнаружил, что рога и крылья — это не просто атрибуты монстра. Это были части Эдди. Самые уязвимые, самые чувствительные. Его эрогенные зоны. И Стив был первым, кто прикоснулся к ним. Возможно, единственным. Он снова поцеловал его, уже увереннее, и его руки продолжили исследование, лаская, поглаживая, узнавая это новое, пугающее, невероятное тело того, кого он думал потерял навсегда. Каждый вздох, каждый стон, каждое дрожание крыльев были подтверждением. Это был не сон. Это был не призрак. Это был Эдди. Его Эдди. Вернувшийся из самого ада, чтобы найти его. И сейчас, в этой тишине, между холодом смерти и жаром жизни, Стив понял, что готов последовать за ним куда угодно. Даже в самое сердце тьмы. Эдди сидел на его бёдрах, медленно, почти гипнотически двигая тазом, и каждое движение передавало твёрдое, отчаянное возбуждение Стива прямо сквозь слои ткани. И именно тогда, в этот момент предельной уязвимости, вампир наклонился. Его губы коснулись чужой шеи, а затем — острый, ледяной кончик клыка провёл по коже, чуть выше ключицы. Стив вздрогнул всем телом, но не отпрянул. Наоборот. Он замер, а потом медленно, очень медленно повернул голову, обнажая шею ещё больше, подставляя её под эту смертоносную ласку. Жертва, приносящая себя в дар добровольно. — Если ты голоден.. — прошептал Стив, его голос был хриплым от желания. Эдди оторвался, его красные глаза смотрели на него с мучительной борьбой. — Я могу пить кровь животных.. или ещё не остывших трупов, — сказал он, и в его тоне звучало отвращение к самому себе. — Я так и делаю. Это.. поддерживает существование. — Ты боишься не остановиться, если попробуешь? — Стив смотрел ему прямо в глаза, не отводя взгляда. Эдди закрыл глаза, его крылья нервно задрожали. — Знаешь, я не приближаюсь к живым людям, потому что боюсь своих инстинктов. Боюсь, что стану им — настоящим монстром. Но я.. я долго наблюдал за тобой и за Сэм. Меня тянуло «оттуда» сюда, именно к вам. Я думаю, всё из-за.. — он не договорил, но его взгляд скользнул в сторону стола, где лежала коробка с осколками. Стив понял. Кулон. Их кровь, смешанная много лет назад. Она всё ещё связывала их, даже сквозь границу миров, даже сквозь смерть. Он не сказал больше ни слова. Просто ещё раз повернул голову, предлагая шею, приглашая, доверяя. Полностью и безоговорочно. Эдди замер на секунду, и в его глазах бушевала последняя битва — между голодом, страхом и той самой, неубиваемой частью его, которая была просто Эдди, другом Стива Харрингтона и Саманты Рассел. С тихим, почти благоговейным выдохом он снова наклонился. Его клыки, острые как бритва, нашли нужное место и пронзили кожу. Боль была острой, но быстротечной. А потом.. потом пришло ощущение, от которого у Стива в глазах потемнело. Не просто всасывание. Это было единение. Чувство, будто что-то жизненно важное, сама его сущность, вытекает из него и впитывается тем, кого он больше всего любил и потерял. Это было не больно. Это было экстатично. Он громко, на всю комнату, застонал, его тело выгнулось, а руки вцепились в талию Эдди, не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе. Шея всегда была его слабым местом, эрогенной зоной, но то, что делал Мансон.. это было за гранью. Это было соединение на таком примитивном, животном уровне, что его сознание просто отключилось. Волна наслаждения, в тысячу раз более мощная, чем от любого прикосновения, накатила на него и смыла всё. Он кончил прямо в одежде, судорожно, с тихим криком, его тело билось в конвульсиях под холодным телом Эдди. Но для Эдди.. для Эдди это было иным. В тот миг, когда первая капля крови коснулась его языка, мир перевернулся. Она была не такой. Не тухлой, не пресной, не просто тёплой жидкостью. Она была жизнью. Концентрированной, яркой, знакомой до боли. Вкус был медным и сладким, но в нём была и музыка, и солнечный свет, и запах дешёвого лака для волос, и звук смеха в гараже. Она была Стивом. Он вжался в его тело, отрываясь от шеи с резким движением, будто обжёгшись. Его расширившиеся до предела зрачки уставились в глаза Стива. На миг — всего на миг — в его голове воцарилась тишина. Вечный, навязчивый шёпот Изнанки, голос Векны, всегда звучавший где-то на заднем плане, словно далёкое радио, — исчез. Обрыв. Полная, оглушительная, благословенная тишина и лёгкость. Такая лёгкость, как будто с его плеч свалилась гора. И сила. Не просто утоление голода. Чувство, будто эта малая доза, несколько глотков, дала ему больше энергии, чем обескровленный труп десятка животных. Он чувствовал себя.. почти живым. Почти целым. Он смотрел на Стива, на его запрокинутое лицо, полузакрытые глаза, на капли крови, стекающие по бледной шее. И на его собственные руки, которые всё ещё держались за него, но теперь дрожали уже не от голода, а от чего-то невыразимого. — Чёрт, Харрингтон.. — выдохнул Эдди, и его голос, всегда такой хриплый, сейчас звучал чище, яснее, полным немого изумления и благоговейного ужаса. — Что же ты со мной делаешь?–
С того момента между ними установилось новое, немое соглашение. Ночное. Тайное. Порочное в самой своей сути, но ставшее для них единственной возможной формой спасения. Процедура отточилась до автоматизма, словно ритуал. Стив возвращался домой, запирал дверь, и первым делом его взгляд устремлялся к окну в спальне. Он не просто открывал его. Он оставлял ровно такой зазор, чтобы просунулась рука. Потом ставил на подоконник пустую жестяную банку из-под газировки — незаметный для посторонних сигнал: «Можно. Я жду». Первые ночи были наполнены напряжённым ожиданием. Стив ложился, но не спал, прислушиваясь к каждому шороху за окном, к скрипу веток, к далёкому лаю собак. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться. Он боялся. Боялся того, что может вползти в комнату. Боялся, что не сможет контролировать ситуацию. Боялся собственного желания, которое становилось всё навязчивее с каждым разом. А потом появлялся Он. Не всегда в одно и то же время. Иногда до полуночи, иногда под утро. Бесшумная тень, проскальзывающая в щель окна и замирающая в темноте комнаты. Сначала только силуэт с рогами и сложенными крыльями. Потом — красные точки глаз в мраке. Эдди никогда не набрасывался. Он стоял у кровати, словно давая Стиву последний шанс передумать, прогнать его. Стив просто смотрел на него, а потом откидывал одеяло или слегка поворачивал голову, обнажая шею. Это был его выбор. Каждую ночь заново. Эдди подходил. Его движения были всё менее угловатыми, более плавными. Он садился на край кровати, и холодное сияние его кожи контрастировало с теплом простыней. Он не торопился. Иногда они просто сидели так в тишине, и Эдди рассказывал шёпотом о том, что видел в Изнанке, или вспоминал что-то из старой жизни — какой-то абсурдный случай из школы, глупую шутку Сэм. Его голос, лишённый привычной истеричной энергии, звучал тихо, устало, но в нём всё ещё теплился огонёк того старого Эдди. А потом наступал момент. Стив замирал. Эдди наклонялся. Острые клыки, уже знакомые, впивались в одно и то же, аккуратно заживающее место на шее. Боль была теперь всего лишь коротким уколом, предвестником того невыразимого чувства, которое следовало за ней. Это было не просто питание. Это было причастие. Каждая капля его крови, которую принимал Эдди, казалось, на миг стирала грань между живым и мёртвым, между этим миром и тем. Стив тонул в этом ощущении, его пальцы впивались в простыни или в холодные плечи Эдди, его дыхание сбивалось. И главное — Эдди никогда не злоупотреблял. Он пил ровно столько, сколько было нужно, чтобы утолить самый жгучий голод и поддержать связь с этой реальностью. Ни капли больше. Потом он аккуратно зализывал ранку — его слюна, как выяснилось, обладала лёгкими целебными свойствами, и следы быстро затягивались, — и отстранялся. Его глаза, обычно горящие голодом, становились чуть яснее, в них появлялось что-то вроде покоя. Иногда после этого они просто лежали. Эдди, невероятно лёгкий, устраивался рядом, его крыло могло непроизвольно накрывать Стива, как одеяло из кожи и теней. Они не говорили. Просто существовали вместе в этой тишине, пока за окном не начинало сереть. Тогда Эдди бесшумно исчезал так же, как и появился, а Стив, с дырой в душе и странным умиротворением в теле, наконец засыпал тяжёлым, безсновидденческим сном. Днём Стив был мастером маскировки. Он носил водолазки или рубашки с высоким воротником, даже когда было жарко. Отводил взгляд, если кто-то слишком пристально смотрел ему в лицо, а он, казалось, стал ещё бледнее. Отшучивался, когда Робин спрашивала, почему он всё время выглядит уставшим. «Бессонница», — бурчал он, и это была правда, но не вся. Он скрывал всё: холодок, который шёл от него по утрам, крошечные, почти невидимые точки на шее, которые он тщательно маскировал тональным кремом, украденным у матери. Скрывал странную, новую живость в своих глазах, которая вспыхивала только в полной темноте, когда он ждал. Скрывал сам факт того, что каждую ночь в его спальню проникало существо из мира кошмаров, и что он не просто позволял этому — он жаждал этого. Это была их тайна. Порочная, опасная, невозможная. Мост, протянутый через пропасть смерти, по которому мог пройти только он. И Стив знал, что если кто-то узнает — Джойс, Хоппер, Дастин, — они сочтут его сумасшедшим или одержимым. Или того хуже — решат, что Векна нашёл новый способ мучить их всех, используя его как приманку. Но он не мог остановиться. Потому что в эти часы между полночью и рассветом, когда холодные руки обнимали его, а губы приникали к его шее, он не чувствовал себя сломанным. Он чувствовал себя нужным. И в своём новом, ужасном обличье Эдди по-прежнему был единственным, кто видел его настоящего. Не бывшего короля школы, не неудачливого няньку, не солдата в бесконечной войне. Просто Стива. Задыхающегося, виноватого, живого Стива. И это стоило любой лжи, любого риска, любой капли крови. Со временем ритуал изменился. Перерос себя. Приход Эдди перестал быть только актом выживания — физического для него, эмоционального для Стива. Между «можно» и «пора уходить» образовалось пространство, которое они начали заполнять иначе. Сначала — разговоры. Не только шепотом о кошмарах Изнанки, а настоящие разговоры. Эдди, растянувшись на кровати рядом, мог тихо ржать над какой-нибудь нелепой ситуацией, которую Стив наблюдал днём. Стив рассказывал о том, как Дастин пытался объяснить ему очередную теорию о коммунистических шпионах в Хоукинсе, или как Робин влезла в очередную словесную перепалку с кем-то. Это были обрывки нормальной жизни, которые Стив приносил ему, как дары, и Эдди принимал их с жадностью, будто они были теплее любой крови. Потом появились прикосновения. Сначала неловкие, осторожные. Стив мог провести пальцами по тыльной стороне чужой ледяной ладони, лежащей между ними на простыне. Эдди в ответ мог коснуться кончиком когтя его запястья, обводя вены. Это было исследование новых границ. Границ между холодом и теплом, между жизнью и её отсутствием. А однажды ночью, после того как Эдди напился и зализал ранку, его рука не убралась. Она осталась на шее Стива, большой палец провёл по линии челюсти. Стив замер, а потом медленно повернулся к нему. Их взгляды встретились в темноте, и в красных глазах напротив, помимо голода и усталости, вспыхнуло что-то иное. Что-то знакомое и пугающее в своей неуместности. Желание. Стив ответил на него поцелуем. Не таким, как в первый раз, отчаянным и полным ярости, а медленным, вопрошающим. Эдди ответил с такой же осторожностью, но вскоре осторожность испарилась. Их тела прижались друг к другу на широкой кровати — одно горячее, готовое вспыхнуть, другое холодное, но отвечающее тем же внутренним напряжением. Так началось новое. Ласки. Сначала через одежду, робкие, будто они снова были подростками, боящимися сделать что-то не так. Потом смелее. Одежда мешала, и они избавлялись от неё, не глядя, в темноте, будто стыдясь самих себя и этого безумия. Мысль о том, что могло быть дальше, была настолько безумной, что у неё даже не было имени. Спать с вампиром? Это звучало как сюжет дешёвого фильма ужасов, над которым они бы с Эдди и Сэм ржали до слёз в её гараже. Но смеха сейчас не было. Была только всепоглощающая, слепая потребность. Стив обнаружил, что холодная кожа Эдди — не просто холодная. Под ней была энергия, странная, неживая, но мощная. И эта энергия откликалась на его прикосновения. Когда он водил ладонями по его спине, крылья Эдди вздрагивали и издавали лёгкий, шелестящий звук. Когда он касался рогов, всё тело вампира содрогалось, и из его груди вырывался тихий, прерывистый стон, так похожий на те, что Стив помнил.. но теперь окрашенный новой, ледяной вибрацией. И Эдди.. Эдди учился. Его холодные руки, сначала неуклюжие, становились увереннее. Он узнавал, от чего Стив задерживает дыхание, а от чего вздрагивает. Узнал, что след от клыков на внутренней стороне бедра Стива заставляет того выгибаться в немом крике. Узнал, что можно целовать не только шею, но и грудь, и живот, и ниже, оставляя везде холодные, влажные следы, которые на горячей коже казались обжигающими. Даже мертвец испытывал возбуждение. Оно было иным — не таким пылающим, более сосредоточенным, почти хищным, но от этого не менее интенсивным. Его холодное тело «горело» изнутри этой странной, вампирской страстью, и Стив чувствовал это каждый раз, когда их тела сливались. Это было одновременно жутко и невероятно эротично. Осознание, что он, живой, заставляет это — существо из загробного мира — терять голову, терять контроль, было самым мощным афродизиаком, какой он только мог вообразить. Они становились настойчивее. Горячее. Тихое сопение и шёпоты в темноте сменялись приглушёнными стонами, которые Стив глушил в подушку, а Эдди — в его плечо. Постельное бельё сминалось, холодное и горячее сплетались в один клубок отчаянной, запретной близости. А потом наступал рассвет. Эдди, ещё дрожащий от остаточных судорог или просто лежащий, прижавшись к Стиву холодным лбом, неизменно поднимался. Он одевался в темноте, его силуэт становился снова угловатым, монструозным. Он бросал последний взгляд на Стива, который лежал, уставший, опустошённый и на удивление спокойный, и бесшумно исчезал в предрассветных сумерках. И Стив оставался один, с запахом сырой земли и секса в комнате, с едва заметными синяками на бёдрах и новой, крошечной ранкой на шее. Он чувствовал себя опустошённым и в то же время наполненным до краёв. Преданным и предателем. Живым как никогда и стоящим одной ногой в могиле. Но он знал, что завтра ночью окно снова будет приоткрыто. Жестяная банка снова займёт своё место. И он снова будет ждать. Потому что эта порочная, смертельная связь была единственным, что заставляло его чувствовать себя живым. И для Эдди, казалось, это было единственным, что удерживало его от полного превращения в монстра. Они были якорем друг для друга в океане безумия, пусть даже этот якорь был отлит из льда, стали и запретной страсти.–
Той ночью в доме Харрингтонов царила непривычная, почти осязаемая свобода. Пустые комнаты эхом отдавались от их движений, и не нужно было прикусывать губы, заглушая стоны в подушку. Можно было позволить звукам вырываться наружу — громко, не стыдясь, отдаваясь моменту полностью. Позиция была новой, отчаянно уязвимой и невероятно возбуждающей для обоих. Стив лежал на кровати, высоко подняв бёдра, уткнувшись лицом в прохладную наволочку. Его спина была выгнута, представляя себя целиком на милость того, кто находился сзади. Каждый резкий, глубокий толчок заставлял его тело подаваться вперёд, а из груди вырывались сдавленные, хриплые звуки. Эдди, находящийся позади, чувствовал всё с обострённой вампирской чуткостью. Не только физическое — жар, плотно обхватывавший его, судорожные сокращения мышц спины у Стива под его ладонями, но и волны почти болезненного наслаждения, что исходили от Харрингтона и бились в него, как тёплые волны. Его собственные холодные пальцы лежали на округлостях чужих ягодиц, время от времени поглаживая, сжимая, чувствуя, как под кожей играют мышцы в такт их бешеному ритму. — У тебя слишком хорошая задница, — прошептал Мансон, наклонившись так, что его холодные губы почти коснулись раскалённого уха Стива. Его голос был низким, пропитанным сарказмом и явным восхищением. — Это поэтому ты был королём школы? Все просто мечтали о ней? Стив фыркнул в подушку, пытаясь собрать мысли, расплывающиеся от каждого движения. — Для мертвеца ты слишком много болтаешь, — выдохнул он, чуть повернув голову, чтобы бросать слова через плечо. В его голосе была та же знакомая, дерзкая нотка, но сбитая частым дыханием. Эдди замер. Резкая остановка была почти болезненной после такого темпа. В тишине комнаты было слышно только их прерывистое дыхание. — Оу, правда? — протянул парень, и в его тоне зазвенела опасная игривость. — Но сколько не говори, а перекричать тебя я не смогу. И он вогнал себя снова, с такой силой и резкостью, что их тела громко шлёпнулись друг о друга. Из груди Стива вырвался не стон, а высокий, скулящий, абсолютно бесстыдный крик. Он вжался лицом в подушку, пытаясь заглушить звук, но тщетно. Его пальцы вцепились в простыни, вырывая их из-под матраса. Он не мог контролировать эти звуки — они вылетали сами, дикие, раздавленные, полные такого отчаяния и наслаждения, что граница между ними стёрлась. Эдди снова задвигался, уже не останавливаясь, находя этот яростный, безудержный ритм, который сводил Стива с ума. — Уверен, — продолжил Эдди, его голос был теперь ровным, но каждое слово било точно в цель между лопаток Стива, — что ни одна девчонка, которую ты трахал, будучи королём школы, не стонала так, как это делаешь ты. Ни одна. Это было провокацией. Признанием. Констатацией факта. Стив был слишком разбит, слишком поглощён ощущениями, чтобы что-то отвечать. Он мог только стонать, скулить, взвизгивать на особенно глубоких толчках, его тело полностью отдалось на чужую волю, который знал каждую его чувствительную точку, каждую уязвимость и использовал это не для разрушения, а для того, чтобы разобрать его по косточкам и собрать заново — кричащим, дрожащим, живым. — Что, король? — Эдди наклонился ещё ниже, его холодное дыхание обжигало кожу на шее Стива. — Тихо стало? А то я слышал только, как ты скулишь, как щенок. Или это новый школьный гимн? Стив попытался что-то выговорить, но вместо слов получился лишь прерывистый, захлебывающийся выдох, когда Эдди сменил угол, намеренно задевая ту самую точку внутри, от которой потемнело в глазах. Его тело выгнулось дугой, беспомощно и требовательно. — Давай же, — прошептал Эдди, его движения стали чуть медленнее, но оттого ещё более невыносимо точными, выжимающими каждую каплю ощущений. — Докажи, что ты ещё можешь говорить. Скажи, кто тебя сейчас имеет. Это было слишком. Унизительно. Ослепительно. Стив оторвал лицо от подушки, чтобы глотнуть воздуха. Губы его были влажными, глаза затуманенными. — Ты.. — выдавил он, голос сорванный до хрипоты. — Чёртов.. демон.. Эдди рассмеялся — низко, глухо, довольное рычание прямо у него над ухом. — Ближе, но нет. Попробуй ещё. С чьим членом внутри ты так громко орёшь, Стив? Имя, произнесённое таким тоном, в такой ситуации, сработало как спусковой крючок. Стив почувствовал, как новая, ещё более мощная волна накатывает снизу, сжимая его изнутри. — Эдди! — вырвалось у него громко, отчаянно, почти как молитва или проклятие. — Эдди, Эдди, чёрт.. Дальше слова окончательно потеряли смысл, превратившись в поток бессвязных, хриплых стенаний, имён и матерщины. Он кончил так интенсивно, что всё тело затряслось в судорогах, ослепляющая белая вспышка застелила сознание. Он рухнул на матрас, полностью разбитый, едва чувствуя, как Эдди находит свой финал с низким, удовлетворённым стоном, впиваясь когтями в его бёдра. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Их тяжёлое дыхание постепенно замедлялось. Эдди осторожно опустился рядом, его холодное тело прижалось к раскалённому боку Стива. Крылья, которые инстинктивно расправились в пылу, теперь мягко опустились, частично накрывая их обоих тёмным, прохладным пологом. Стив лежал, уткнувшись в подушку, чувствуя, как бешеный пульс постепенно успокаивается. Всё тело ныло приятной, глубокой усталостью, а между лопаток щекотало — там, где прикоснулись перепонки крыла. — Ладно, — наконец прохрипел Стив, не поворачивая головы. — Ты выиграл этот раунд, Мансон. Эдди фыркнул, его пальцы лениво провели по мокрому от пота животу Стива. — Я всегда выигрываю, Харрингтон. Просто раньше ты не был достаточно умен, чтобы это признать. Стив повернул голову и встретился взглядом с алыми глазами, в которых теперь плескалась не хищная жажда, а та самая, знакомая, задорная усмешка. Только теперь она была оттенена чем-то древним и тёмным. И от этого становилась только острее. — Заткнись, — беззлобно буркнул Стив и потянулся к нему, не для страсти, а просто чтобы прижаться губами к холодному плечу, к шраму. Эдди лишь тихо рассмеялся, обвивая его рукой и притягивая ближе. За окном всё ещё была ночь. Длинная, тёмная, принадлежащая только им. И Стив, впервые за долгое время, не хотел, чтобы она заканчивалась. Они лежали на боку, лицом к лицу. Пространство между ними измерялось сантиметрами, заполненными общим дыханием — у Стива ещё горячим и частым, у Эдди уже почти бесшумным, прохладным. Стив впитывал каждую деталь этого нового, но такого родного лица: тень ресниц на бледных щеках, едва заметную сеточку тончайших сосудов под тонкой кожей у висков, линию губ, всё ещё слегка припухших. Его рука, лежавшая на подушке между ними, медленно пришла в движение. Пальцы скользнули по скуле, провели по линии челюсти, зацепили прядь чёрных, вьющихся волос. Эдди прикрыл глаза, его длинные ресницы отбросили тени. Он не уклонялся, позволяя Стиву исследовать. Пальцы поднялись выше, к вискам, к тому месту, где начинала виться непокорная чёлка. И коснулись основания маленького, острого, чёрного как смоль рожка. Он просто провел подушечкой пальца по его шероховатой, но неожиданно тёплой поверхности. Эдди вздрогнул всем телом. Вздрогнул резко, почти судорожно, и из его груди вырвался сдавленный, хриплый звук. Его крылья за спиной непроизвольно дёрнулись, натянувшись, словно от ветра. Стив замер, но не убрал руку. — Чувствительно? — тихо спросил он, его голос был низким, грубым от недавних криков. Эдди не открыл глаз. Его лицо было искажено странной гримасой — между болью и наслаждением. Он дышал глубже, как будто пытаясь совладать с ощущениями. — Невыносимо, — прошептал он, и в его голосе не было привычной бравады. Была только голая, уязвимая правда. Пауза. Потом, ещё тише. — Продолжай. Стив медленно, осторожно повторил движение. На этот раз он обвёл весь рог по спирали, от основания к острому кончику. Эдди аж подпрыгнул на месте, его нога резко дёрнулась, задевая Стива. Тихий, срывающийся стон застрял у него в горле. Его рука, лежавшая на Стиве, вцепилась в его предплечье. — Боже.. — выдохнул Эдди, наконец открыв глаза. Они были алыми, но не пугающими, а широко раскрытыми, полными потрясения. — Это.. это как огонь и лёд одновременно. Прямо в мозг. Стив, заворожённый реакцией, повторил прикосновение к другому рожку. Эдди закинул голову назад, обнажив горло, по которому пробежала судорога. Его крылья затрепетали, с силой шлёпнувшись о матрас. Он выглядел абсолютно беспомощным, разобранным на части одним лишь касанием. И абсолютно прекрасным в этой утрате контроля. Стив придвинулся ближе, пока их лбы не соприкоснулись. Он продолжал ласкать рожки, уже более уверенно, находя ритм, от которого Эдди начинал мелко дрожать. — Так вот где твоя ахиллесова пята, Мансон, — прошептал Стив прямо в его губы. — Или, точнее, ахиллесовы рожки. — Заткнись, — простонал Эдди, но в его тоне не было ни капли злости. Он был слишком поглощён ощущениями. — Просто.. не останавливайся. Он исследовал эту новую, чувствительную территорию, пока Эдди не застонал уже не от боли, а от нарастающего, нового витка возбуждения, пока его холодные руки не потянулись к Стиву, не начали снова жадно скользить по его спине, бокам, ягодицам, требуя больше. Раскинув крылья Эдди перекатился на спину. Его алые глаза в полумраке горели неутолённой жаждой, смотря прямо на Стива. Ледяные, цепкие руки обхватили Харрингтона за талию и потащили его на себя, усаживая верхом на собственные бёдра. Стив, послушный и разгорячённый, позволил этому случиться. Голый, всё ещё липкий от их предыдущего соития, он осел на Эдди, почувствовав под собой твёрдую, холодную плоть и вновь вставший, требовательный член, упёршийся ему между ягодиц. Стив вздохнул, низко, с хрипотцой. Его собственное тело, уставшее и перегруженное, отозвалось на этот контакт новой, ленивой волной желания. Он упёрся ладонями в холодную, мраморную грудь под собой, чувствуя под пальцами шрамы. Его взгляд скользнул вниз, по торсу, к месту их соединения, а потом обратно в красные, горящие глаза. — Ненасытный, — прошептал Стив, но в его голосе звучало одобрение. — Мёртвые многого не хотят, — парировал Эдди, его руки скользнули с талии Стива на его бёдра, крепко обхватив их. Когти слегка впились в кожу, обещая синяки. — Но то, что хотят.. хотят вечно. И он двинул бёдрами вверх, не входя, просто трением, грубым и прямым. Стив аж подпрыгнул на нём, стон сорвался с его губ сам собой. Он откинул голову, закрыв глаза, позволяя ощущениям накрыть с головой. Его руки на груди Эдди сжались в кулаки. — Так покажи, — выдохнул Стив, открыв глаза и глядя на него сверху вниз. В его позе, в его взгляде была власть, которую Эдди сам ему и отдал. — Покажи, что ты хочешь. Не просто говори. Ухмылка тронула чужие губы. Он не стал больше ждать. Одной рукой он направлял себя, другой — крепче придерживал Стива за бедро. И медленно, неотрывно глядя ему в глаза, вошёл. — Кто здесь главный? — прошептал Эдди, его голос был низким, вибрирующим. Его руки, скользнувшие с бёдер Стива, теперь поднялись выше. Одна ладонь с острыми, но сейчас не впивающимися когтями прижалась к его животу, чувствуя, как напрягаются мышцы. Другая поднялась к его груди. Большой палец грубо, без предупреждения, провёл по левому соску. Заставляя вздрогнуть всем телом, ощутив прилив жгучей чувствительности. Потом Эдди зажал сосок между указательным и большим пальцем, сжал — сначала легко, потом сильнее, закручивая плоскую, затвердевшую плоть. Острая, яркая боль, тут же переплавляющаяся в волну сладкого огня, ударила Стиву прямо в низ живота. Он застонал, откинувшись руками на бёдра Эдди, выставляя напоказ свою грудь, живот, полностью открываясь. — Тихо, — скомандовал Эдди, не отпуская сосок, его бёдра продолжали своё методичное, глубокое наступление снизу, каждый толчок бил точно в цель. — Я ещё не закончил. Пальцы на соске ослабли, сменив болезненное сжатие на грубое, разминающее трение. Но тут же его рука переметнулась к другой груди, повторив мучение, заставляя выгибаться, то пытаясь бежать от боли, то жадно насаживаясь на неё глубже. Его кожа под прикосновениями ледяных пальцев горела. Темп нарастал. Стив чувствовал, как знакомое, неумолимое давление копится у него внизу, сжимая всё внутри. Он был на грани, его стоны стали высокими, скулящими, молящими. — Эдди, я.. я сейчас.. — Нет, — отрезал Эдди. И в этот момент его свободная рука, рванулась вниз. Когтистая, холодная ладонь обхватила напряжённый член у самого основания, сжала железной хваткой, перекрывая пульсацию, буквально придерживая надвигающийся оргазм. Стив взвыл — это был звук чистой фрустрации и невыносимого возбуждения. Его тело затряслось, пытаясь добить, но сильная рука не давала, сжимаясь ещё туже, заставляя удовольствие биться в тупик, нарастая болезненной, распирающей волной, которой не было выхода. — Прошу.. — вырвалось у Стива сквозь слёзы, катившиеся по щекам. Он беспомощно дёргался на члене Эдди, судорожно сжимаясь. — Дай.. отпусти.. Эдди смотрел на него снизу, его красные глаза пылали тёмным торжеством. Он замедлил движения бёдрами, делая их невыносимо мелкими и глубокими, одновременно ослабляя хватку на доли секунды, давая Стиву почувствовать, как близко тот был, чтобы снова сомкнуть пальцы, отбрасывая его назад. — Скули, — приказал Эдди голосом, полным грубой нежности. — Скули для меня, Стив. Ты так прекрасен, когда теряешь контроль. Бесстыдно, громко, захлёбываясь, Стив скулил. Его тело было покрыто испариной, каждый мускул дрожал от напряжения. Он был полностью в чужой власти, разобранный на части, не дающей забыть, кто является причиной всего этого безумия. Только когда слёзы потекли по щекам Стива ручьями, а его стоны превратились в сплошной, надрывающийся вопль, Эдди, наконец, разжал руку. Одновременно он сделал последний, сокрушительный толчок бёдрами вверх. Освобождение было взрывным. Стив кончил с таким сильным, почти болезненным спазмом, что всё его тело свело судорогой. Его крик сорвался в тишину комнаты, чистый и разбитый. И в этот же миг, почувствовав дикие внутренние сокращения Стива, Эдди нашёл своё завершение, вонзившись в него до предела и замирая, впитывая каждую дрожь, каждую судорогу этого отданного ему тела. Стив рухнул на холодную грудь, безвольный, истощённый, ещё дёргающийся в остаточных конвульсиях наслаждения. Эдди обнял его, сложив крылья тёмным, защитным пологом. Его когтистая рука, та самая, что только что причиняла такую пытку и блаженство, теперь нежно провела по мокрым от пота волосам Стива. — Живой ещё? — прошептал Эдди, и в его голосе, лишённом теперь хриплой страсти, снова проступили знакомые, язвительные нотки. — Еле-еле, — пробормотал Стив в его холодную кожу. — Ты.. чудовище. — Спасибо, — парировал вампир без тени раскаяния. — Но, кажется, тебе нравится. Стив не стал спорить. Спросил другое, не открывая глаз: — Как это.. чувствуется? Для тебя? Пауза. Эдди, казалось, обдумывал ответ. — Как.. возвращение к жизни, которой уже нет, — наконец сказал он тихо. Его пальцы на мгновение замерли в чужих волосах. — Ты горячий. Внутри и снаружи. Твоя кровь.. это не просто еда. Это вспышка. Как глоток самого крепкого виски, от которого темнота внутри отступает. Ненадолго, но отступает. А когда ты так.. — он слегка сжал его бедро, — когда ты кончаешь, это.. похоже на ударную волну. Чистой, нефильтрованной жизни. Она проходит сквозь меня. На секунду я почти чувствую, как должно было биться моё сердце. Стив приподнялся на локтях, чтобы посмотреть ему в лицо. В красных глазах Эдди не было лжи. Была лишь странная, отстранённая грусть и остаточное сияние от недавней близости. — И это.. не причиняет тебе боль? — спросил Стив, его палец сам собой потянулся к шраму на шее Эдди. — Причиняет, — признался Эдди, и его губы тронула кривая усмешка. — Но это хорошая боль. Как напоминание. Что я ещё могу что-то чувствовать. Что я не просто тень. Стив опустил голову, прижавшись лбом к его лбу. Холод встретился с жаром. — Ты для меня не тень, — просто сказал он. — Ты более реален, чем всё остальное в этом проклятом городе. Эдди закрыл глаза, его ресницы, чёрные и длинные, отбросили тени на бледные щёки. Он казался уязвимым, почти человечным в этот миг. — Стив, — его голос стал ещё тише. — Я чудовище, которое не может жить среди людей. Стив почувствовал, как что-то холодное сжимается у него внутри. Он понимал это, конечно, но слышать это.. — Моя комната. Шторы плотные, тебя никто не увидит— быстро сказал он, как будто мог отогнать реальность предложением. — Я могу.. я могу сделать хоть что-то? Эдди открыл глаза и посмотрел на него с той самой старой, насмешливой нежностью. — Мой герой, — прошептал он. — Всегда пытаешься всех спасти. Даже мертвецов. — Особенно этого мертвеца, — огрызнулся Стив, но его голос дрогнул. Он снова опустился на чужую грудь, обхватывая его холодное тело руками, как будто мог удержать его здесь силой одной только воли. — Ты никуда не денешься. Ты вернулся. Теперь ты застрял со мной. Эдди рассмеялся — тихо, беззвучно, и его грудь вздрогнула. — Кажется, это я тебя к себе приковал, Харрингтон. Буквально. Когтями и всем прочим. — Заткнись, — пробормотал Стив, но прижался ещё ближе. Они лежали так, слушая, как ветер за окном стихает, предвещая приближение утра. Скоро придётся двигаться, прятать следы. Скоро наступит день, и один из них будет вынужден исчезнуть. Но пока была ночь. И пока Стив чувствовал под щекой холодную, неподвижную грудь и слышал тихий, нечеловеческий шорох крыльев, складывающихся вокруг них в защитный кокон, ему было всё равно. Он держал в объятиях свою самую страшную и самую прекрасную тайну. И на этот раз он не собирался её отпускать.
