Memento vivere

Пожалуйста, будь моим, пожалуйста, будь моим смыслом,

Мы одни на целой земле, в самом сердце моих картин.

Целый мир придуман, целый мир придуманных истин,

Я нуждаюсь в твоём тепле, я хочу быть смыслом твоим.

Flёur — будь моим смыслом

❂❂❂

Альба — злая сталь, изящная тонкая трость-клинок, звенящая, танцующая в бою. Если бы у них было время, Женевьева не отводила бы глаз. Но такой возможности нет, и Джен — двойные кастеты с клинками, тяжелые удары, чистая белая ярость, швыряющая оземь — бросается следом за ней. Странный неврон, шустрый, вертлявый, приплясывающий на месте, атакует так, что их сносит потоком хромы до самого края скалы. Ещё пара метров и всё, что останется, это очередной дневник «для тех, кто придет после нас». Женевьева рычит и встряхивается, косит глазами на Альбу — та призывает пистолет, которым страшно не любит пользоваться из-за грохота, бьющего по мозгам, как она говорит. Но когда выбор стоит между смертью и звоном в ушах, то по факту о выборе речи не идет. Альба сгущает хрому, прицеливается и стреляет. Раз, другой, третий — в сустав локтя, в плечевой, в короткую тонкую шею под нелепо большой головой. Четвертый выстрел попадает прямо в то, что у неврона вместо лица, и он отшатывается, открываясь для основной атаки: Альба кивает Джен, та согласно скалится, а после они срываются на бег и бьют, вкладывая всё, что у них осталось, в последний, решающий удар. За спиной у них смерть, за спиной неврона — несколько их погибших подруг и друзей, а прямо перед носом шанс дожить до вечера, и они не планируют его упускать.

❂❂❂

— Merde, — устало шипит Женевьева, привалившись к дереву. Кора колет спину даже через форменный китель экспедиции, но это дает ощутить себя живой, так что она не жалуется. — Merde, — соглашается Альба; она сидит на корточках перед поверженным невроном и что-то записывает в журнал, время от времени ручкой тыкая труп куда придется. — Ты знала, что у этой разновидности невронов при воздействии холодом возникают настоящие ожоги? — Нет. Это полезная информация? — Пока не знаю. Хорошо бы заранее передать дневник Гюставу и Люнэ, может, вообще вернемся в город незадолго до Гоммажа. Джен ухмыляется. — А ты оптимистка, я смотрю? Когда определишься, сообщи. Ты знаешь, где меня найти. Альба закатывает глаза. Руки чешутся швырнуть в бледную ехидну какой-нибудь камушек или ветку, но несмотря на заинтересованность невроном она устала так, что лишний раз не хочет шевелить даже пальцем. Она упрямо заканчивает запись — это нужно сделать сейчас, ведь потом опять что-нибудь произойдет, отвлечет, найдется что-то более важное, и информация канет в небытие — поправляет очки и встает, чтобы присоединиться к Джен, которая уже расстелила их спальники и принялась разводить костер. — Спасибо. — За что? Я тоже хочу есть и спать. — Но ты не обязана заботиться о том же для меня. Джен насмешливо фыркает, будто услышала несусветную глупость, и на этом их маленький диалог заканчивается.

❂❂❂

Сидеть у костра уютно, но окаменевшие до статуй тела участников этой экспедиции лежат совсем недалеко, и расслабиться после тяжелого боя сложно: мысли то и дело соскальзывают куда-то не туда, а взгляды — на знакомые лица, застывшие где в страхе, а где в спокойном смирении и принятии неизбежности. — Как думаешь, мы умираем до конца? После нас останется хоть что-то? Кроме дневников, лепестков и окаменелых трупов, я имею ввиду, — Джен без особого энтузиазма жует паёк, запивая водой, набранной из ручья, и смотрит в огонь. Альба пожимает плечами. Ее глаз не видно за бликами на очках. — Остается, пока о нас помнят, неважно, дневники это, или воплощение в портретах, или даже душа. Вот только… Джен мрачнеет. — Вот только в конце концов помнить будет некому, — она поднимает голову. На монолите сияет число тридцать четыре, и сидящая под ним Художница почему-то выглядит не чистым злом, как принято считать в Люмьере, а воплощением сожаления. — Именно. Так что нет смысла думать об этом — мы сделали достаточно для тех, кто придет после. Художницу мы все равно не одолеем, не с нынешними силами. — Но ты ведь и не за этим шла сюда, да? — Да. Я просто хочу увидеть и узнать как можно больше перед тем, как умру. — Но зачем? В чем смысл? — А в чем был смысл целовать меня на пристани перед отплытием, а? — Альба елейно улыбается, приподняв брови; Джен краснеет, отводит глаза и какое-то время молчит. — Ладно, я поняла, о чем ты. — То-то же. Не забивай голову, нам осталось не так много, чтобы тратить это время на ерунду. — Как скажешь. Тогда иди сюда, — Джен слегка двигается на своем спальнике и приглашающе распахивает одеяло, которым укрывается. — Боги, и почему мы раньше не говорили так открыто? — Альба невесело смеется и ныряет к ней объятия. Несмотря на дыхание смерти, отравляющее воздух и сердце, тепло чужого тела утешает. Они возятся, устраиваясь удобнее, и в конце концов Джен прижимает Альбу к себе спиной, обхватывая руками поперек тела и слегка сжимая её бедра своими. Альба откидывает голову назад, на крепкое плечо, накрывает ладонями чужие прохладные ладони, гладит пальцами по сбитым костяшкам. Они потеряли много времени, но, если постараются не умирать, то у них впереди ещё почти целый год.

❂❂❂

Дневник лежит в самом начале, в нише под скалой, за ужасной, наполненной смертью пещерой. Люнэ и Гюстав медлят, прежде чем активировать голосовое сообщение над тщательно запакованным блокнотом. — Экспедиция тридцать четыре, Альба Гудвин. Это копия дневника, так что вы либо уже все знаете, и мы просто передаем привет, либо мы умерли по пути назад и вас ждёт немного сюрпризов. Мы с Джен записали всё, что нашли, наслаждайтесь. — Надеюсь, Люнэ выжила, иначе вам придется несладко — в записях Гудвин сам черт ногу… — Де Вилар! Слышится легкая возня и сдавленный, но искренний смех. Люнэ бледно улыбается и качает головой. Её глаза подозрительно блестят, и она отворачивается ненадолго, проводя пальцем под нижним веком. Гюстав понимающе касается её плеча. Шорохи и возня замолкают, голос Альбы на записи снова четкий. — Если мы и правда ничего не довезли назад, то, Люнэ, Гюстав, для меня честью было работать с вами. Мне жаль, что нам было отмерено так мало, но я не хотела потерять последний шанс на изучение континента. Надеюсь, этот год без меня вы потратили с толком. — Береги Маэль, папаша, если она все же поехала с вами, — снова влезает Женевьева, и Гюстав бледнеет. Теперь наступает очередь Люнэ поддерживать его. — Мы найдем ее, — шепчет Люнэ в паузу в записи. Гюстав не слишком в это верит, но кивает. Если уж эти двое неугомонных смогли столько пройти и вернуться назад, чтобы оставить послание, то и у Маэль есть шанс. В конце концов, именно с Альбой она тренировалась в фехтовании. — Технически, Гюстав скорее ее брат, для отца он слишком молод. — Зануда. — Хамка. — Брюзга. — Невежа. — Ханжа. — Троглодитка. Наступает тишина, и кажется, будто запись закончилась, но через несколько секунд раздается непривычно мягкий голос Женевьевы. — И я тебя люблю, Гудвин. От неожиданности Гюстав таращит глаза и начинает кашлять, и не менее удивленная Люнэ не сразу понимает, что на записи тоже слышится кашель. — Ты невыносима, де Вилар, — та довольно смеется. — Ладно. Нам пора. Идем к лодке. Удачи, экспедиция тридцать три. — Удачи. Запись прерывается, теперь окончательно. Ни Люнэ, ни Гюстав не решаются прервать тишину. Они подбирают дневник и ещё долго идут вперед молча, преследуемые живыми голосами своих погибших подруг.

❂❂❂

— Никогда не понимала, почему Гоммаж похож на праздник. Цветы эти все, выступления, беготня, смех. Это же похороны. Альба смотрит на неё и щурится. Утреннее солнце поднимается за спиной Женевьевы, мешая разглядеть её мрачное лицо, а светлые кудри сияют, как нимб на старинной картине. — А ты хочешь, чтобы на похоронах все рыдали и убивались? Женевьева пожимает плечами. — Не уверена. Но это всё равно ощущается неправильным. Хотя я не знаю, что было бы правильным. — Ну да. Они стоят на балконе, смотрят на море и держатся за руки. Где-то там, вдалеке, за километрами воды, лежит копия дневника — их прощальный подарок новой экспедиции. Альба не стала перезаписывать голосовое послание, и ее не пришлось уговаривать — даже такая зануда понимала важность момента. — Маэль сказала, что Гюстав собрался отнести Софи цветок для венка, — вдруг говорит Альба, и теперь Джен непонимающе смотрит в ответ. — Хорошо, что он решился. Плохо, что только сегодня. — И хорошо, что вовремя решилась ты. В отличие от меня. Благодаря тебе у нас было время. Лицо Джен по-прежнему в тени, и Альба никак не может понять, какое на нем выражение. Пожалуй, это и к лучшему, потому что Гудвин чувствует, как от неловкости начинает припекать щеки. — Мне показалось, или Альба Гудвин только что лично признала, что в чем-то облажалась? Альба недовольно хмурится и едва успевает открыть рот, когда Женевьева склоняется к ней. Ее губы мягкие и немного шершавые — слишком часто обкусывает, чтобы они успевали зажить — а дыхание теплое, почти горячее в раннем люмьерском утре. Альба быстро забывается и тонет в этом тепле, в ладонях, которые обнимают её лицо, в запахе цветов, морской соли и свежих слоеных булочек, в мягких кудрях, щекотно касающихся кожи. Женевьева аккуратно снимает с неё очки, убирает в карман и гладит пальцами веснушки на ее скулах. Она целует, целует, целует, пьет её дыхание, касается губами уголков рта, щек, глаз, переносицы и снова рта. — Джен, — спустя целую вечность выдыхает Альба и вжимается в неё всем телом, и Женевьева обнимает её крепко и жарко. — Bebe, — шепчет Женевьева. Она достает её очки, со всей аккуратностью, стараясь не залапать, водружает на вздернутый веснушчатый нос и напоследок оставляет на лбу Альбы мягкий поцелуй. Та цепляется за ее запястья, пытаясь продлить касание. — Идем вниз. Нужно попрощаться. И я хочу увидеть, как Гюстав будет крутиться вокруг Софи. — И ещё мы позавтракаем. — Хорошо. — И вернемся сюда. — И вернемся сюда.

❂❂❂

Пятна закатного солнца ползут по стене, возвещая конец дня и конец множества жизней. Альба тяжело дышит и мягко касается чужого лица, расцвеченного румянцем. Дужка очков больно впивается в висок, прижатый к подушке, но её это мало заботит. Самое главное — ясно видеть серые глаза, затопленные быстро пульсирующим зрачком, довольные, ненасытные, прекрасные глаза. — Что? — Женевьева улыбается и ловит губами чужие пальцы, прихватывает зубами самые кончики. — Ты такая красивая. — Как и ты. — И я счастлива, что успела сделать всё, что хотела. — Как и я. — Мне не о чем сожалеть. — И мне. — Но почему тогда мне так грустно? — Альба продолжает улыбаться, но вдоль переносицы стекает пара прозрачных капель. Она плачет. Женевьева ни разу не видела её слез. — Не знаю, — шепчет она, осторожно касаясь влажной кожи. Альба поднимает на неё взгляд, зеленый, яркий, как никогда. — Я знаю, Джен. — Что? — Знаю, что ты младше меня. — Что?.. Женевьева чувствует себя так, будто её окатили ледяной водой, но Альба не меняется в лице и продолжает грустно улыбаться. — Узнала на корабле. Деймиен напился и проболтался. Ты не обязана была ехать со мной. Ты не обязана даже ехать с тридцать третьей. — Альба… — Помолчи, mon cœur, — Альба прижимает пальцы к чужим губам, мягко и настойчиво. — Я хочу сказать, что понимаю тебя. Сначала я была в ярости, было сложно смириться, что у тебя ещё столько времени, а ты спускаешь его в трубу. Но потом я поняла. Ты сделала свой выбор, как и Маэль. И я так благодарна тебе. Яркая полоска солнца на стене сужается и медленно ползет к потолку; в комнате сгущается все больше теней. Сердце Женевьевы колотится, как безумное, она прижимает к губам чужую ладонь и целует в самый центр. — Почему ты не сказала, что знаешь? — А почему ты не сказала, что младше? — Не хотела… — … Зря тратить время. Я тоже. Где-то бьют большие часы, с набережной доносятся голоса. Кто-то плачет, кто-то нервно смеется, кто-то кричит и кого-то зовёт. Альба чувствует странный зуд по всему телу, словно кожа вот-вот обернется стаей бабочек и разлетится в разные стороны. Она снимает очки, кладет их на тумбочку и прикрывает глаза. Слезы чертят соленые полосы по щекам. — Я люблю тебя, mon cœur. Поцелуй меня напоследок, хорошо? У Женевьевы нет ни единой причины отказывать. Она наклоняется и касается соленых губ. Ещё почти целую минуту она чувствует чужое теплое дыхание, а после пальцы, обнимающие её за шею, обращаются ворохом лепестков.

❂❂❂

Гюстав, уже одетый в форму экспедиции, быстрым шагом идет по темному коридору. Ему плохо, но боль постепенно смещается в сердце, притупляется, перестает колоть так остро, что сложно дышать. У него ещё есть дело — Альба попросила его зайти после Гоммажа в их с Джен квартирку, забрать кое-какие вещи, а ещё, если получится, и саму Джен. — В смысле… — Она младше. Не знаю, зачем ей было лгать, но она на год младше тебя. Деймиен и твоя сестра знали, остальные нет. Гюставу хочется задать ещё миллион вопросов, но если кого и спрашивать, то саму Джен или его сестру, а это может подождать. — Хорошо. Но… — Просто предложи ей. Не знаю, захочет ли она ехать с вами, но она отлично сражается. Ты бы видел её в бою с невронами, — голос Альбы становится мечтательным, и она одергивает себя, — Или она может остаться и тренировать остальных. Мне все равно, что будет её причиной жить. Она заслуживает получить от оставшегося времени всё хорошее. Заслуживает остаться в памяти. Она… — Я понял, Альба, — Гюстав сжимает ее плечо. Ему не по себе от того, что он видит. Подруга ещё никогда не выглядела такой безоружной и тонкокожей, как сейчас. — Я сделаю все, что смогу. — Спасибо, mon ami.

❂❂❂

Гюстав уже подходит к двери, когда слышит сухой щелчок взводимого курка. Он не успевает понять до конца, что происходит, но ужас охватывает его до самых кончиков пальцев, которыми он дергает на себя дверную ручку. На фоне окна он видит силуэт Женевьевы, поднявшей пистолет к виску. — Джен, нет! Крик Гюстава заглушает грохот выстрела.

❂❂❂

— Почему ты передумала? Только не говори, что промазала, это бред — Люнэ тихонько тренькает струнами, настраивая гитару. Женевьева рядом с ней не сводит глаз со звездного неба. Тихий шелест волн и скрип досок уже кажутся ей родными. — Я не промазала. Но в последний момент вспомнила её глаза и то, как она ненавидела пустую трату времени. А у меня этого времени ещё много. И я тоже… не хочу тратить его просто так. Я бы отдала его, если бы могла, тебе или Гюставу, но раз не могу, то… Она замолчала. В голове все ещё звенело из-за выстрела у самого уха. Но дурь этот выстрел из головы вымел — всплеск адреналина хорошо помог прочистить мозги. Хороший способ, главное не злоупотреблять. — Я рада, что ты здесь, — Люнэ отвлеклась от струн и погладила её напряженную спину. — Нам всем поможет твой опыт. И Гудвин тоже была бы рада. — Пожалуй. Пожалуй, стоило еще пожить, чтобы узнать побольше. В конце концов, они с Альбой прошли не так уж и далеко, вдвоем было сложно. А теперь вместе с ней в экспедицию отправились лучшие, и в их распоряжении — самые последние разработки Гюстава с люминой и пиктосами. Это… Вдохновляло. Рядом заиграла Люнэ, и на палубе быстро образовался тесный полукруг из участников экспедиции. Две тройки мозолили глаза на монолите, рябили на повязках чужих форменных курток, виднелись на собственном плече. Под языком загорчило, и Женевьева запела в голос вместе с Люнэ, пытаясь заглушить новую волну боли в груди. Впереди снова ждал континент.