Ебаный чай

Холодный пот стекал по спине Коула, пока он стоял посреди тренировочного зала. Гул в ушах был не от удара — он был внутренним, нарастающим, как грохот камнепа в глубине пещеры. Это был не гул. Это был шёпот. Нет, даже не шёпот. Множественные, накладывающиеся друг на друга потоки мыслей, обрывки фраз, образы. «...надо бы потренировать нижний блок...» — мелькнуло чьё-то знакомое, и Коул метнул взгляд на Джея, который с невинным видом отжимался в углу. Подлый экспериментатор. Этот «чай» из кладовой, который они нашли, был явно не для «просветления ума», как утверждала пыльная табличка. «...интересно, что на ужин... надеюсь, не водоросли...» — проплыла спокойная, размеренная мысль Нии. Коул зажмурился, пытаясь отгородиться. Это было невыносимо. Он уже готов был развернуться и уйти в свою комнату, зарыться в подушки и ждать, пока действие дряни закончится, но тут его взгляд упал на Кая. Пиромант стоял у стойки с оружием, якобы придирчиво выбирая себе катану. Его лицо было сосредоточено, обычная легкая хмурость бровей. И тут в сознание Коула ворвалось нечто, от чего у него перехватило дыхание. Это был не поток, а настоящая буря. Яркая, жаркая, хаотичная. И в центре её — он сам. Образы. Четкие, как в кино. Его собственные, но... не его. Его руки, но движущиеся с жестокой, грубой силой. Он видел, как он — Коул — хватал Кая, сгибал ему руки за спину, слышал воображаемый хруст суставов и сдавленный стон. Кай в этих мыслях не сопротивлялся по-настоящему. Он вырывался для виду, но в его мыслях сквозь страх и боль прорывалось что-то иное. Острое, запретное, жаждущее. Коул почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он прислонился к прохладной стене, не в силах отвести внутренний взор от картин, которые рисовало сознание его друга. «...сильнее, давай, сломай, пожалуйста... не останавливайся, даже если я буду плакать, я буду, наверное... заткни мне рот, придуши, чтобы не мешал...» Мысли текли, переплетаясь с физическими ощущениями, которые Коул чувствовал, будто на собственной коже. Боль. Унижение. И всепроникающее, пугающее возбуждение. Потребность быть использованным, сломанным, доведенным до предела. А потом... детали. Те самые, от которых у Коула похолодела кровь. Четкое представление о ребристом металлическом предмете, о тугом кольце у основания... Инструменты контроля, лишения, продления мучения. И сквозь всё это — его собственное лицо в этих фантазиях: холодное, безжалостное, абсолютно доминирующее. — Коул? Ты как, с луны свалился. Голос Кая прозвучал как удар грома. Реальный. Внешний. Он стоял прямо перед ним, скрестив руки. На лице — обычная насмешливая забота. Ни тени того безумия, что бушевало у него в голове. — Я... — голос Коула сорвался. Он смотрел в карие глаза Кая и видел в них отражение своего растерянного лица. А в ушах всё звенело: «...трахни меня, просто уничтожь, сделай так, чтобы я забыл своё имя...» — В порядке, — выдавил Коул. — Просто... голова кружится. От тренировки. — От моих тренировок голова не кружится, а плавится, — усмехнулся Кай, поворачиваясь. — Иди отдохни. Похоже, Джей снова нахимичил с каким-то зельем. «...подойди сзади сейчас, ударь головой о стену и начинай... никто не увидит...» Коул резко оттолкнулся от стены. —Да. Отдохнуть. Нужно. Он почти бежал по коридору, пытаясь заглушить голос в своей голове. Не свой. Его. Самые потаённые, тёмные, извращённые мысли человека, которого он считал братом. Горячим, вспыльчивым, но... чистым внутри. Оказалось, что внутри — бушующий вулкан из боли и жажды подчинения. Коул заперся в своей комнате, в спартанской каменной келье, которая всегда давала ему чувство стабильности. Сейчас и камни казались зыбкими. Он сел на кровать, уткнув лицо в ладони. Что ему делать с этим знанием? С этим... предложением, которое кричало на него из каждого уголка сознания Кая? Он не мог это игнорировать. Не мог притвориться, что не слышал. Эти мысли были слишком навязчивыми, слишком громкими. Они висели между ними невидимой, удушающей завесой. Вечером, за ужином, было невыносимо. Коул сидел напротив Кая и каждый раз, когда их взгляды встречались, в его сознании вспыхивали новые образы. Кай, залитый слезами. Кай, с покрасневшими от удушья щеками. Кай, умоляющий о пощаде, которую он на самом деле не хотел получать. — Коул, ты свою тофу будешь есть или гипнотизировать? — спросил Джей, но его голос доносился будто из-под воды. — Оставь его, — буркнул Кай, отодвигая тарелку. — Он весь день какой-то странный. — Его мысли в этот момент были просты и бытовы: «Надо зайти к Ние, попросить заточку для меча». И это было хуже всего. Эта двойственность. Обычный Кай снаружи — и тот, другой, внутри. Коул не выдержал. Он встал и вышел, не сказав ни слова. Он бродил по монастырю, пока не очутился у двери комнаты Кая. Рука сама потянулась к ручке. Он не стучал. Толкнул дверь и вошел. Кай сидел на краю кровати, чистя клинок. Он взглянул на Коула с удивлением. —Булыжник? Что случилось? Коул закрыл дверь на щеколду. Звук был громким в тишине комнаты. — Я знаю, — тихо сказал Коул. Его собственный голос показался ему чужим. — Что ты знаешь? — Кай насторожился, отложив клинок. — Я всё слышал. Сегодня. Все мысли. Лицо Кая стало непроницаемым. Маска пироманта. —О чём ты? Джей напоил тебя какой-то дрянью, и тебе померещилось. — Не померещилось, — Коул сделал шаг вперёд. Он видел, как глотнул Кай, как напряглись его плечи. Но в его голове... в его голове поднялся настоящий вихрь. Паника, стыд, и под ними — лихорадочная, всепоглощающая надежда. «...он знает, он знает, он знает, сейчас он уйдёт, он будет презирать меня, или... или... пожалуйста...» — Ты думал об этом, — Коул говорил медленно, подбирая слова, каждое из которых обжигало ему губы. — О том, как я заламываю тебе руки. Как я делаю тебе больно. Как ты плачешь. И не хочешь, чтобы я останавливался. Кай вскочил. Глаза его горели — теперь уже в реальности. Не от гнева. От животного страха и возбуждения. —Заткнись. — Зачем? — ещё один шаг. Они стояли почти вплотную. Коул чувствовал исходящий от Кая жар. — Ты же хочешь, чтобы я этого не делал? Чтобы я... использовал это против тебя? Оскорбил? Унизил? Кай задыхался. Он не отводил взгляд, но по его щеке скатилась предательская слеза. Та самая, что лилась рекой в его фантазиях. —Ты... ты не такой. Ты не сможешь. В этих словах был вызов. И мольба. Мысли Кая кричали, смешивались в единый вопль желания и отчаяния. Коул больше не мог это слушать. Он должен был это остановить. Заглушить. Он действовал резко, как и было заказано в тех самых мыслях. Рука с силой вцепилась Каю в волосы, откинув его голову назад. Второй рукой он захватил оба запястья и с силой, от которой Кай ахнул, заломал их за спину. — Вот так? — прошипел Коул ему в ухо. Его собственное сердце колотилось как бешеное, в висках стучало. Это было ужасно. Это было неправильно. Но Кай в его руках обмяк, предательская дрожь пробежала по его телу. Не борьбы. Капитуляции. — Да... — выдохнул Кай, и это был не голос, а сдавленный стон. И тогда Коул увидел его мысли в последний раз ясно, прежде чем его собственные инстинкты и ярость на ситуацию затопили всё. Он увидел тот самый ребристый буж на тумбочке, купленный тайком и никогда не использованный. Увидел кожаное кольцо в ящике стола. Он оттолкнул Кая к кровати. Наконец-то. Мысли, которые мучили Кая месяцами, теперь воплощались в реальность чужими, такими знакомыми руками. Его втолкнули лицом в матрас, не дав отдышаться. Вес Коула, его настоящий, каменный вес, придавил его, лишая возможности двигаться. Кай попытался вырваться — ритуально, для проформы, как и было в его фантазиях. Сильный удар коленом по внутренней стороне бедра заставил его замолчать, пронзив мышцы судорогой. — Тише, — прорычал Коул ему в самое ухо, и от низкого, чуждого голоса по спине пробежали мурашки. Это был не его спокойный, рассудительный булыжник. Это было то самое. Рубашку с него содрали одним резким движением, не стесняясь, швы треснули. Потом — ремень, резко вытянутый из петель, и холодная пряжка на мгновение прикоснулась к оголенной спине. Кай услышал, как Коул обматывает ремень вокруг его сведенных за спину запястий, затягивая туго, до хруста в суставах. Кожа тут же вспыхнула жгучим онемением. Теперь он был точно обездвижен. Тогда пришла паника. Настоящая, животная. То, чего он так жаждал и так боялся. —Коул, стой... — начал он, но ладонь, пахнущая пылью и металлом, грубо легла ему на рот, почти вдавливая лицо в подушку. — Ты же этого хотел. Получай, — голос над ним звучал отстраненно и жёстко. И это было невыносимо правильно. Кай слышал, как открывается ящик тумбочки. Звяканье металла. Его собственное сердце колотилось где-то в горле. Он знал, что там. Ребристый буж. Тот самый, который он купил в тайной надежде и стыдливо прятал. Штаны исчезли со скоростью рубашки. Холодная, смазанная чем-то гелевым сталь коснулась самой уязвимой, интимной части его тела. Процесс был медленным, методичным и невероятно мучительным. Не от боли — хотя и она была, острая, непривычная, растягивающая. А от беспомощности. От осознания, что он добровольно отдал контроль над всем, даже над этим. Коул вводил инструмент с холодной, хирургической точностью, наблюдая, как всё тело Кая напрягается в немом крике. Закончив, он зафиксировал буж специальным зажимом у основания, оставив его внутри — мучительным, постоянным напоминанием о подчинении. Потом был сам процесс желаемого. Без подготовки, без жалости. Кай закричал в ладонь, которую ему так и не убрали с лица. Боль разрывала его на части, сливаясь с невероятным, извращённым чувством полноты. Каждая жёсткая фрикция отбрасывала его вперёд, ремень впивался в запястья, а Коул… Коул молчал. Он работал в полной тишине, прерываемой лишь сдавленными звуками боли и хриплым дыханием. Он держал Кая за шею, пальцы врезались в горло, не перекрывая дыхание полностью, но давя на сосуды. В глазах плясали тёмные пятна, мир сузился до боли, веса на спине и холодной тяжести внутри. Когда напряжение внизу живота стало нестерпимым, волной накатывая к точке невозврата, Коул остановился. Резко. Кай издал жалобный, недоумевающий звук, тело его бессознательно потянулось за отступившим трением. — Нет, — коротко бросил Коул. Его рука отпустила шею и скользнула вниз, к самому основанию. Кай почувствовал, как на него надевают что-то тугое, сдавливающее. Эрекционное кольцо. Холодный латекс, затянутый до предела. Боль от сжатия смешалась с невыносимым, тщетным желанием. — Кончать запрещено, — прозвучал приказ, и в нём не было места возражениям. И началось снова. Теперь с этим двойным мучением: невозможность получить разрядку и постоянное, давящее присутствие инородного предмета внутри. Слезы текли по лицу Кая безостановочно, смешиваясь со слюной на ладони Коула. Он рыдал, молил, бредил. Просил остановиться, кончить, отпустить — и всё внутри него кричало, чтобы это не прекращалось никогда. Коул не останавливался. Он менял ритм, угол, силу. Он кусал его за плечо, оставляя синяки, которые позже сольются в один огромный. Он выдернул буж в самый неожиданный момент, и Кай взвыл от новой волны боли и пустоты, которую тут же заполнила ещё более жесткая сила при которой тело содроглось в судороге. Это длилось вечность. Пока тело Кая не стало влажным, дрожащим комком боли и перевозбуждения, а голос не сорвался в беззвучный хрип. Только тогда Коул, с тяжелым предупреждающим стоном, позволил себе закончить, не снимая кольца с Кая. Последнее унижение, последний акт контроля. Вес с его спины ушёл. Хватка ослабла. Кай лежал, не в силах пошевелиться, чувствуя, как боль накрывает его с головой, слоями: в запястьях, в спине, глубоко внутри, в пережатом, но всё ещё отчаянно пульсирующем месте между ног. Он слышал, как Коул отходит, как открывается вода в раковине. Он не видел отвращения и ужаса на лице своего друга. Он чувствовал только опустошающую, абсолютную, дарованную ему милость. Тишина после была густой, тяжёлой, как влажная глина. Кай лежал, прижавшись лицом к подушке, которая теперь пахла слезами, потом и чем-то медным, металлическим. Каждое дыхание отдавалось болью в боках. Латексное кольцо все еще жгло плоть, тупой, ноющей агонией, которая не давала забыть ни на секунду о том, что произошло. О том, что его тело больше не принадлежало ему. Он слышал шаги. Медленные, тяжелые. Коул вернулся к кровати. Кай зажмурился, готовый к удару, пинку, к чему угодно. Но последовало лишь прикосновение — холодной, влажной тряпки к его спине. Коул молча, с почти клинической отстраненностью, начал стирать с него кровь и сперму. Движения были резкими, безжалостными в своей эффективности. Ткань прошлась по ссадинам от ремня, и Кай вздрогнул, подавив стон. Потом пальцы — все те же, сильные, каменные — коснулись зажима у его бедра. Щелчок. Давящее кольцо ослабло и было грубо стянуто. Новая волна боли, теперь от прилива крови в пережатые ткани, заставила его скулить. Он не мог это контролировать. — Повернись, — приказал голос, лишенный всякой интонации. Кай повиновался, двигаясь как разбитая марионетка. Суставы гудели. Он не смотрел на Коул, уставившись в потолок. Стыд накрыл его с головой, жаркий и липкий, но под ним, в самой глубине, тлели угли облегчения. Свершилось. Коул вытер ему лицо, грубо, не заботясь о нежности. Потом его руки снова нашли запястья. Замок ремня щелкнул, кожаные петли ослабли. Кровь хлынула обратно в онемевшие конечности, и эта боль была самой острой — миллионы игл, вонзающихся под кожу. Кай ахнул, схватившись за предплечья, пальцы едва слушались. Он наконец посмотрел на Коула. Тот стоял над ним, бледный как полотно, с темными кругами под глазами. В его взгляде не было ни триумфа, ни удовлетворения. Только пустота и какая-то ледяная, всепоглощающая усталость. Он смотрел на Кая, как на разбитую вазу, которую сам же и уронил. — Всё? — хрипло спросил Кай. Его голос был чужим, изломанным. Коул содрогнулся, будто от удара. Он отвернулся, сжимая в кулаке окровавленную тряпку. —Что? — это был скорее выдох, чем слово. — Ты… сделал всё? Что было в моих мыслях? Молчание повисло между ними, напряженное, как струна. Коул, не оборачиваясь, кивнул. Один резкий кивок. — Да. Всё. Каждый мерзкий пункт. В его голосе прозвучала горечь, почти ненависть. Но Кай знал — ненависть была направлена не на него. На себя. На ситуацию. На эти мысли, которые вырвались наружу. — Хорошо, — прошептал Кай. Это было не «хорошо, что это случилось». Это было «хорошо, что ты выполнил условие». Как контракт. Как сделку с демоном. Коул резко обернулся. В его глазах бушевала буря. —Хорошо? — он засмеялся, коротко и сухо. — Посмотри на себя, Кай! Посмотри, что я с тобой сделал! Кай медленно приподнялся на локтях. Каждый мускул протестовал. Он посмотрел в сторону зеркала на стене. В тусклом свете предрассветного часа он увидел отражение: бледное лицо в следах, запекшаяся кровь в уголке рта, темные пятна на плечах и шее. Он выглядел опустошенным. Использованным. Он был таким. —Я видел, — просто сказал он. — В моей голове. Ты был… идеальным. Это было слишком. Коул отшатнулся, будто от огня. —Не называй это идеальным! Это было чудовищно! Я был чудовищем! — А я — монстром, который этого хотел! — выкрикнул Кай, и голос его наконец сорвался, полный слез и ярости. — Ты думаешь, мне легко с этим жить? С этими… желаниями? Каждый день быть огнем и силой для всех, а внутри мечтать, чтобы тебя сломали в пыль?! Ты получил лишь одну ночь в моей шкуре, Коул! Попробуй прожить в ней всю жизнь! Он тяжело дышал, грудь вздымалась, растравливая свежие синяки. Коул смотрел на него, и маска пустоты на его лице дала трещину. В глазах появилось что-то вроде понимания. Жестокого, неудобного. — Почему я? — тихо спросил Коул. — Почему в твоих мыслях был именно я? Каю хотелось рассмеяться или зарыдать. Он откинулся на подушку, закрыв глаза. —Потому что ты — камень. Неподвижный, несгибаемый. Ты — единственный, кого я не смог бы сломать в ответ. Даже если бы попытался. Ты — единственная стена, о которую я могу разбиться, не уничтожив ее. Только с тобой… это было бы по-настоящему. Не игра. Наступила тишина. За окном посветлело. Где-то в монастыре прозвучал первый утренний гонг. Коул вздохнул. Звук был бесконечно усталым. —Что теперь? — спросил он. Не «что теперь с нами?», а просто — что теперь. Кай открыл глаза. —Теперь мы идем умываться. Пытаемся скрыть следы. Идем на завтрак. Спасаем мир, если понадобится. — Как будто ничего не было? —Ничего и не было, — Кай медленно, с усилием сел на кровати. Боль пронзила его, заставив стиснуть зубы. — Была… разрядка. Терапия. Ты оказал мне услугу. Неприятную, грязную, но... необходимую. Теперь этот демон высказался. Возможно, он заткнется. Он попытался встать, его ноги подкосились. Коул, не глядя, протянул руку, чтобы поддержать его. Их пальцы соприкоснулись. Кожа Коула была холодной. Кай отдернул руку, будто обжегся. Они смотрели друг на друга — разрушитель и разрушенный, палач и жертва, которые навсегда поменялись ролями и теперь застряли в страшной, немой договоренности. — Это никогда не повторится, — тихо, но очень четко сказал Коул. Это было не обещание. Это был приговор. Кай кивнул, глядя в пол. Где-то в самой глубине, под грудой боли, стыда и облегчения, шевельнулась крошечная, ядовитая червоточина разочарования. Но он загнал ее обратно, поглубже. —Я знаю, — ответил он. — И слава богу. Он заковылял к двери, каждое движение давалось ценой нового воспоминания о прошедшей ночи. Коул не двигался, стоя посреди комнаты, в лучах серого утра, глядя на смятую простыню и тень на стене, которая казалась ему теперь чуждой и страшной. Они вышли в коридор по одному, с интервалом в пять минут, чтобы никто не увидел их вместе. Чтобы начать новый день, в котором им предстояло снова быть героями, братьями, командой. Секретом, который теперь был тяжелее любой скалы, и молчаливым пониманием, которое жгло изнутри сильнее любого пламени.