Двое в квартире, не считая собаки

Чей-то радостный лай раздаётся вслед за скрипом входной двери. Мягкое облако тепла, любви и заботы обнимает — в метафорическом смысле — Алису с порога, как только она переступает его и ещё не успевает снять с ног кроссовки, радостно встречая лохматого подопечного и трепля ему за ушком. Пушистое существо давно пора было отвести к грумеру, но они слишком заняты для этого. Всеми делами мира и друг другом. Решение завести собаку приходит обоим спонтанно и обоюдно. В какой-то из дней — одновременно таким же обычным и таким же прекрасным, как предыдущие — Ваня встречает у подъезда пса с растерзанной лапой. Сначала — короткое «Эй, друг, ты чего там?», потом — смелость и осторожность. Ещё чуть-чуть — и они вдвоём переступают порог их общей с Алисой квартиры. А позже, вечером, и она принимает случайного гостя как долгожданного. И, отныне, засыпает с обоими. И всех это устраивает, кстати говоря. Пушистое облако радости, спустя совсем небольшое количество времени, получает кличку Марс. Активно питается не только специально купленным для него собачьим кормом, но и разбросанными — им же — по квартире тапками. Протяжно скулит, когда не получает очередную порцию внимания от обоих хозяев. Но и, кажется, получает от них кое-какое привилегированное право. Будить с утра-пораньше кое-кого на работу: любовным поглаживанием кончика носа языком. Точнее, облизыванием этим самым языком. Алиса и Ваня будто всю жизнь провели не только друг с другом (несмотря на поначалу разные привычки в быту), но и с Марсом (названным так, к слову, исходя из цвета шёрстки — существо было рыжее, что не могло не роднить его с девушкой). Настолько большое чувство питали они к новому «сожителю». Было это оттого что оба, втайне, мечтали о питомцах — с раннего детства. Или вследствие их новообразовавшегося, почти семейного, увлекательного ведения быта. В котором, словно, не хватало кого-то вроде маленького ребёнка. Неважно. Не потому, что оба были к чему-то такому готовы. А, скорее, по той простой причине, что та нежность и любовь в каждом взгляде, касании и невидимой помощи, что они дарили друг другу, должна была, в итоге, оказаться спроецированной на кого-то третьего. И этим «кем-то», непосредственно, оказался Марс. Почему именно Марс? Так захотела Алиса. С ней Ваня уже давно предпочитал (и не видел, честно сказать, прямой потребности) не спорить. Ещё с того дня, как они решили жить под одной крышей. Опьянённые своей радостью и диким, необузданным желанием все часы в сутках делить на двоих (тем более, что ему-то, вроде, идти было и некуда: после побега из своей квартиры в своей реальности). Да ещё с той секунды, как он увидел её по ту сторону в зеркале, точнее. Марсианин. Марсик. Марсюша. Марси. Марсельеза — как, отлично от других, быстро пришедших на смену первому и единственному имени, ласковых прозвищ от лица хозяйки, любил называть его Ваня. Так вышло, что вместе с пушистым «чудовищем», которое завелось в их скромной, но уютной обители, в ней же завелись милые, но валяющиеся, с этого момента, в каждой комнате игрушки. Собачьим кормом, в свою очередь, пахло лучше и отчётливее, чем дорогим ароматизтором, которые обожала и на регулярной основе покупала Алиса. А обязанность гулять с псом теперь торжественно делилась поровну, вынуждая выходить с ним ровно в семь ноль-ноль, как по графику. На ставшие, закономерным образом, припорошенными первым снегом, ещё сонные улицы. Ещё одна почётная миссия. Помимо той, что заключалась в ежедневном выносе мусора то одной, то другим. По суровому и не терпящему поблажек, чередованию. — Ну что, собака? — любовно погладила Алиса Марса за ушком, на что тот сначала сморщился, а потом довольно завилял хвостом. — Где наш хозяин? Хозяин был уже на месте. Ждал свою любовь и пушистое существо из коридора. Долго звать не пришлось. Ещё пара долгих мгновений — и Алису окутало облако-номер-два своими сумасшедшими привязанностью и теплотой. Иван Лебедев. И как только появилось это чёртово зеркало, и почему так поздно?.. * * * Ваня был как подъём за сигаретой в шесть утра. Потому что очень захотелось курить. «Спи-спи» — говорит он ей. А сам встаёт, натягивает клетчатые домашние штаны, берёт сижку, зажигалку и выходит на лестничную плошадку, выпуская тонкой струйкой дым, озираясь по сторонам в поисках первого утреннего весеннего солнца. Пока его дама сердца видит последние красочные сны. А затем — встанет, следуя его примеру, и пойдёт готовить завтрак. Ибо, всё равно, из них двоих у неё это лучше получается. Ваня — это та самая затяжка, которую сделать уже больно. До скрипа в лёгких. Но она зачем-то нужна. Потому что неохота вот так вот заканчивать. До хруста в рёбрах от его смеха и от того, что ты уже подхватил и смеёшься в ответ. От того, как сильно он зажал тебя и твоё хрупкое тело аккурат между собой и полом. Как хочет защекотать тебя до смерти. Как целует. Когда уже так много, но хочется ещё. И она себе это позволяет. Ведь, отныне, он — её, и им любить уже никто не запретит. Ваня был той самой некомфортной подругой, которая шутит неловкие шутки, не стесняясь и чувствуя себя, при этом, крайне уверенно, как всегда. Которая является, с одной стороны, душой компании, а с другой — неловким центром притяжения. В конце концов, все расходятся по углам и остаются при своих компаниях, не желая больше слушать её дурацкие рассказы, смех над собственными изречениями и какие-то зашкварные анекдоты и приколы из интернета, припорошенные сверху неоднозначным чувством юмора рассказчика и комментариями, от которых, сплошь и рядом, краснеют уши. Та самая подруга, с которой сначала не по себе в совместном обществе. Зато потом вы становитесь как попугаи неразлучники, как сиамские близнецы, как люди, что ходят всё время вместе, понимают друг друга с полуслова и, по итогу, шутят об одном и том же — на языке, который другим непонятен. А вам и не нужно. Вам достаточно такой узкой компании в виде собственных отражений. Ваня — это какая-то дохлая яичница, взамен которой вы всё равно закажете раф на кокосовом в ближайшей кофейне за углом, до которой, сперва, нужно добежать. Потому что сборы преврашаются в квест, пока вы оба — молодые, дурашливые, влюблённые и... вам нечего одеть, потому что вся одежда в стирке, а вы давно не проверяли это, потому что заняты друг другом и псом. Вдобавок — по хрустяшему круассану и... пачке чипсов. Последние — из магазина напротив, что, наверняка, пригодятся при совместном просмотре фильма вечером, за компом. Проектор, на котором он с особой радостью включал Алисе советскую классику — «Вия», — используется в особых случаях. Когда настроение — крайне романтичное, а масштаб просматриваемого по величине чувств и эмоций в кадре, соизмеримый с их собственными, не помещается в скупой экранчик у парня на коленках. Сидящего в обнимку с любимой девушкой у них на кровати. Ваня — это странные, очень странные свидания. Попить в смокинге (она — в вечернем платье) чай на крыше; прогуляться по набережной, пробегая, зачем-то, при этом, спонтанно, целый марафон вдоль линии берега уже потом, после пяти-десяти минут прогулки спокойным шагом; стоять в ванной, под струёй воды, резвиться, направлять струю по очереди то на себя, то на неё, смеяться, глотать эту воду, совершенно мокрыми стоять и улыбаться, отбиваясь и нет от назойливых брызг; потом сидеть, кутаясь в старый плед, всё на той же кровати, в поисках нового фильма, который они бы ещё точно не смотрели (всё прежнее изучено и затёрто до дыр), попивая снова чай из горячей чашки, что согревает руки. А потом, отложив и устройство, на котором, в очередной раз, поддались киношному искушению, и тот самый плед, и всё, что могло бы отвлекать и мешать в такой важный момент, сливаться в волнующих объятиях, в говорящем за себя поцелуе, в медленном сумасхожденьи и упоеньи друг от друга, забывая, на чём вообще остановили просмотр... Ваня — это Питерское солнце. И он же — ленивый дождь. Никуда не пойти, потому что уныло и зябко. Затеять перестановку в комнате, играть на гитаре несуществующие, выдуманные песни, обнимать Алису, смущать взглядом из-под полуопущенных ресниц и ждать, когда девушка снова попадёт к нему под бок, чтобы залюбить и зацеловать до невозможности. Или остановиться на простом чмокании в лобик или в висок. Или в кончик носа. Везде, где дотянется. Или буквально вытащить свою половинку на улицу: в то время, как у неё настойчиво горят дедлайны. Идти под руку в парке, есть мороженое, обсуждать каждого встреченного голубя на дороге, валяться на траве, глядя в небо и считая летящих в их сторону или прочь птиц, потом — возврашаться, напевая под нос заевший в голове мотивчик, передавая его, с гордостью, Алисе. Теперь она знает, что будет петь ближайшие два, а то и три дня. Если не неделю. Ваня — это громко. Иногда — до безумия тихо. Его неумелые, но искренние и сердечные признания. По-простому банально и невероятно привычно. Словно вы всю жизнь готовили себя для этой встречи. Ваня — это нестандартные комплименты в духе: «Ну теперь я понял, почему сегодня дождь по прогнозу обещали. Как почему? Потому что ты слишком сногсшибательна, такой красоте можно только позавидовать и сорвать нам все планы». Это именно то, что он произносит (и что рождает на лице Алисы огромную улыбку) перед их дальнейшим свиданием, состоящим из прогулок по центру, вечером, под аккомпанемент местных уличных музыкантов, шум воды за оградой и будничные диалоги проходящих мимо людей. Ваня целует её открыто и не ожидая подходящего момента. Мало ли, сколько вокруг изумлённой публики — всем должно быть наплевать. Он целует свою девочку, и мир подождёт сколько нужно. Хоть мгновение, хоть — всю жизнь. Ваня — это смотреть на неё после пробуждения, от чего она всегда смущается, смешно морщит носик и переворачивается на другой бок, в надежде получить рваные, но такие нужные остатки сна. Его такое положение дел не устраивает, и он, непременно, пытается разбудить Алису окончательно, на что та ещё больше хмурится, но недолго. Всё заканчивается борьбой подушками и прелюдией, которой он втайне добивался. Но это — его секрет. Ваня — это всё ещё страх привязанности. В один из дней, когда всё до неправдоподобного хорошо, чтобы быть самой реальностью, он заранее чувствует что-то неладное в своей связи с окружающим. Не с чьей бы то ни было стороны и подачи — с его. Это — только его загоны, вновь претворившиеся в жизнь. И чуть не разрушившие его, совсем иную, светлую, красочную, полную взаимной любви и правильных её маркеров, линию. Ваня всё ещё боялся прямолинейности в выражении чувств, хотя сам предпочитал прямое и открытое взаимодействие. Лёгкую и не отягощающую, как бы про между прочим, коммуникацию на расстоянии вытянутой руки. Кто же знал, что поводом для разочарования в самом себе и главным триггером послужит его... День рождения. День, по сути своей, ничем не примечательный. И остался бы таковым, если бы не Ванин «загул» в его же заслуженный праздник. * * * Излишнее внимание к себе он всегда терпел снисходительно, но с недоверием. После некоторых проблем в семье, что дали толчок его постоянно роящимся в голове сомнениям относительно собственной ценности и нужности, вдобавок — после отвержения той девушки, с которой готов был «и в горе, и в радости» (как минимум, пока они счастливы и влюблены, пусть даже не до старости), как будто в гроб его неуверенности вбили последний гвоздь. Ваня окончательно и бесповоротно закрылся в себе, не давая кому-либо шанса сделать его «своим» на длительную — и, не Дай Бог, вечную — перспективу. Только Алисе это как-то удалось. Он совершенно спокойно принял эту мысль, что больше не один, и больше в её осмыслении не нуждался. Как ему казалось... Её искренний, со стремлением принести настоящую радость и приятные впечатления от единственного дня подобного рода в году, сюрприз застал парня врасплох. Он понял, что никто и никогда не делал ему ничего подобного (даже в его смелых фантазиях). Сначала Алиса поздравила любимого дома. Скромно, но с душой. Свежеиспечёнными шоколадными кексами с воткнутыми свечками «27» . После того, как он со смехом их задул, не без её помощи (потому что обоим так захотелось), настала часть подарка. Она давно знала, что Ваня хотел новую игровую приставку и не могла пройти мимо этого желания и не удовлетворить его тогда, когда он стал полноправным именинником. Уже тогда Ваня почувствовал укор совести, что не устроил ничего подобного Алисе на её «дэрэ». Его скудное воображение не играло ему на пользу даже в таких вопросах, когда нужно было всеми силами напрячь голову и постараться прочесть мысли другого человека. Или, хотя бы, попытаться устроить ему классный праздник с учётом ваших графиков, денежных средств, ритмов жизни и предпочтений. Тогда они не очень шумно посидели в какой-то кафешке возле дома, запив ароматным листовым чаем пару кусочков одного из тортов, что имелся в меню заведения. Улыбаясь и разговаривая о чём-то отвлечённом — как всегда, как о ежедневных заботах и планах, так и на далеко идущее будущее, — дошли до квартиры, там ещё немного посмотрели фильм, вечер за которым давно откладывали, и... уснули в объятиях друг друга, готовясь завтра встретить такой же день. Полный суеты и обыкновенных, будничных задач в расписании. Как, впрочем, и в минувшем дне. Не то чтобы он не хотел ничего дарить Алисе или забыл или растерялся. Нет. Он просто не умел. Проявление заботы для него казалось непостижимым ритуалом, освоить который, словно, не под силу простому парню, привыкшему отвечать только за себя и радовать самого себя — посильно. Тогда рыжая прелестница и словом не обмолвилась, что её что-то не устроило или она обижена. Вовсе нет. Он побоялся спросить. Мало ли, какой разговор за этим последует? Так прошло два месяца. Пока не пришла его дата. Подкралась незаметно и выскочила, как чёрт из-за угла. Нарушив всё стройное течение жизни и её миролюбивый уклад. Согласившись, что вечером, часам к девяти, они встречаются в пабе, в котором Алиса приготовила небольшую «программу», после чего оба с удовольствием вернутся в родные пенаты и продолжат «кутить» уже в масштабах квартиры (куда их волна веселья занесёт), Ваня, почесав затылок, пошёл на дневную смену в своём баре. Нужно было подменить друга до вечера. Потом он договорился. В завершении дня всё было слишком идеально. До того момента, пока Лебедев, прямо из паба, где они с Алисой уже чуть меньше часа справляли его торжественное событие, не улизнул в дверь, ведущую на задний двор, а оттуда — на пыльные, но живые и необходимые ему, в данный момент, Питерские улицы... Дышать стало, почему-то, нечем. Отвратительно и мерзко. Не от того, чем он занимался в компании лучшей девушки на свете и ещё парочки приятелей, которых она пригласила с его согласия. От самого себя. На звонки он, предусмотрительно, не отвечал. Не хотел, чтобы его побеспокоили и вырвали из спасительной прогулки наедине с собой обратно, в шумное пространство местного паба, в ненужные — ему — традиции и формальности. Он готов был просто взять Алису в охапку, забрать все свои деньги, вложенные уже в десяток выпитых не им коктейлей, попрощаться с громкой музыкой, танцами, алкоголем и наигранным смехом. И сбежать куда глаза глядят. Хоть на край света. Лишь бы не изображать естественную и ненарочитую улыбку (которая, по итогу, всё равно такой не была) и не испытывать тревожного желания расстаться со всем и со всеми, что находятся вокруг — в стремлении отдаться какому-то более непривычному, но тихому месту. Где будет отчётливо слышен поток гнусных мыслей и как сердце непослушно бьёт в набат. И Алисе, само собой. Но, вместо этого, сжираемый диким чувством вины и убеждением, что «всего это не заслужил» (а, на самом деле, такого его поведения не заслужила она), брёл по пустеющим с каждым часом от людей тротуарам. Периодически останавливался, чтобы посмотреть на воду; как играют в свете луны и красующихся звёзд водяные блики; как шумит она, принося покой. И не знал, когда вернётся домой и что ей скажет. Знал только, что всех его слов и самых печальных взглядов не хватило бы, чтобы передать то, что он ощущает и что хотел бы загладить. А там — как получится. Всё равно этот внезапный променад по набережной не может продолжаться вечно. Рано или поздно придётся столкнуться лицом к лицу со своими страхами и уязвимостью в попытке объясниться. А пока он смахнул панель уведомлений и увидел, что уже давно на его телефон не поступало ни одного пропущенного звонка. Последний был оставлен где-то спустя сорок минут, как его след простыл там, где ещё недавно, вроде, было круто и мноообещающе. * * * Квартира встретила Ивана пугающей тишиной. Он сначала уже успел придумать себе лишнего. Но потом увидел её: спящую, мирно расположившуюся на их общей кровати в спальне... Подошёл тихо, чтобы не разбудить. Даже сначала думал не беспокоить и вовсе поспать в другом месте (если получится уснуть) — на диване в гостиной. Но жажда прильнуть к девичьему, явно беспокойному, что считывалось и сквозь сон, телу, оказалась сильнее. Да и, как оказалось, необходимость восстановиться, больше не медля ни секунды — исключительно у неё под боком!, — пусть и беспокойным, но спасительным сном. Ваня осторожно ложится на соседнюю от Алисы половину. Размеренное дыхание девушки на левой части кровати успокаивает, приводит мысли в порядок и заставляет немного прийти в себя, заземлиться и ощутить, как, на самом деле, спокойно и по-настоящему хорошо в этом уголке планеты. Рядом с ней. И как чертовски здорово, что они сумели выбраться из параллельных миров. Разрубить эту стену, точнее, зеркало, что стало преградой между ними. Алиса смогла. И он был бы последним болваном, если бы решился, пусть даже не по своей воле, а по воле бессознательного в нём, потерять этот долгожданный покой и чудесное равновесие в отношениях с самым прекрасным человеком во всём Питере. Да и вообще — во Вселенной. Она, видимо, услышав его и распознав его присутствие с этой секунды, зашевелилась в полудрёме и, повернувшись навстречу, положила свою руку парню на плечо, а ногу осторожно закинула на его. Ваня чуть улыбнулся, глядя ей в глаза. Вернее, на то, как они, полузакрытые, пытались разглядеть его в темноте. Даже во сне она была очаровательна, чёрт возьми. Как же ему повезло. Нереально сильно. — Ваня? — в полголоса проронила Алиса, то ли просыпаясь от его телодвижений в постели, то ли от того, что лежала уже слишком долго и устала ждать. Ожидание смерти подобно. И за прошедшие чуть больше, чем два часа она вкусила это в полной мере. — Ты где так долго был? Она начала соображать чуть лучше и слегка приподнялась на подушке, опираясь на неё локтём и кладя щёку на собственный кулак. Будучи ещё не совсем вменяемой, пусть и после незначительного дрёма, ей не сразу удалось «переключиться» на окружающую действительность. Комната, за исключением слабого света от прикроватной лампы, была затронута лишь магическим сиянием луны сквозь оконные шторы. Вся царящая обстановка придавала некого романтизма ситуации, хоть и обстоятельства для романтики были, немного, не те. Она. Иззождавшаяся и передумавшая всё, что угодно на свете, места себе не находившая в его отсутствии. Однако, сейчас — лишь безумно скучающая и готовая простить ему всё, лишь бы прижаться к его груди и заснуть так, вдвоём, ни о чём не помня. Но, всё равно, мечтающая выяснить, что пошло не так. И в какой момент их связь, нерушимая со дня обнаружения друг друга по две стороны одного, объединяющего зеркала, дала трещину. Как и оно само. Когда она, наконец, решила со всем покончить и разбила причудливый предмет. Что стал для них событием и сблизил их и, вместе с тем, поначалу, отдалял друг от друга. Он. Наверное, никогда ранее не способный чувствовать то, что чувствовал сейчас благодаря его личному провидению — рыжей хозяйке квартиры. Которой они теперь, на законных основаниях, владеют вдвоём. Засомневавшийся и утонувший в этих сомнениях. Что всё, когда-нибудь, может опять пойти плохо, и тогда он останется уже не один с разбитым сердцем. Как в той истории с девушкой, что отвергла его симпатию и предложение руки и сердца. Но уже разбив сердце и той, которую любит больше жизни... Ваня мечтал никогда не сделать ей больно. Но сегодня, получается, сделал. Как ни старался, ни давал себе обещание, что «всё будет по-другому». И оно было. Правда было. Если бы не его собственная несдержанность и ошибка. И вот, они — в той точке, когда нужно по-хорошему поговорить, всё выяснить, разобраться. Больше не допускать подобного и больше не терять, чтобы найти. Кого-то другого. Уже — не его и не её. Чего ни в коем случае нельзя было допустить. Но лунный свет так потрясающе падает на изголовье кровати, затрагивая тонкой полоской их с Алисой и скомканное, у ног, одеяло... Ваня запускает пальцы в её взлохмаченные волосы, она глупо, хоть и скромно улыбается, льнёт к нему, поддаётся на провокацию (хоть это совсем и не она — он просто не может перед ней устоять, ну совсем никак), прижимается, теперь, ещё ближе... И кажется, будто уже ничего и не надо. Всё наладилось. Устаканилось. Всё потом. А сейчас — только отблески луны, его стремление к ней и к другому будущему («теперь точно») и её невыраженный ранее трепет, именно в таком качестве, как в эту минуту. И его робкое: — Прости... Я тут. У нас всё хорошо. Спи. И она, почему-то, слушается. И верит. Может, потому, что всё и впрямь хорошо? На кровать забирается Марсик, пристраиваясь между ними. Ваня гладит его пушистую голову. И впервые за день ровно выдыхает. А всё остальное может подождать до завтра. Как и настоящий праздник, который ещё обоим предстоит: благодаря вложениям и не терпящей, в дальнейшем, возражений с чьей бы то ни было стороны, сносящей всё с ног, инициативе. В которой оба, на этот раз, будут непреклонны, последовательны и чутки к запросам партнёра. А остальное — всего лишь остальное. Как и дни в году, когда они могут делать друг друга невероятно счастливыми. Неважно, День рождения это, Новый год или обычное Питерское утро, в которое они проснулись вместе. Как всегда. И Алиса правда всё понимает. И не держит обиды. Она готова слушать и прислушиваться. Даже несмотря на то, что видит этот мир по-другому. И несмотря на свой неугасающий, по части желания сделать приятное и подарить запоминающийся на долгие годы, насыщенный впечатлениями день, заразительный пыл. И он обязательно воспользуется частью той энергии, что передаётся ему от неё. И сделает так, чтобы в следующий День рождения — что, к слову, состоялся раньше положенного: по его инициативе «загладить вину за прошлый» — она точно не грустила. Но она и тогда не грустила. Ведь рядом был он. И это была гарантия всего. И когда-нибудь, она надеядась, сможет стать такой же гарантией для него. Хотя она давно уже стала. И совсем скоро он и вовсе перестал молчать об этом. Что бы то ни было.