Вырванные страницы дневника Бориса Романова

      Отец привил мне привычку вести записи в личном дневнике — не ради праздного удовольствия, но для упорядочивания мыслей и объективной непредвзятости при анализе собственных слов и действий. Ещё он говорил, что перо может обратиться ножом, и я только сейчас в полной мере осознал смысл этой фразы. Описанные ниже воспоминания, бесценные для моей памяти, оказались слишком личными и компрометирующими, посему я принял непростое решение — вырвать их и надежно спрятать, чтобы ни единая душа не могла прочесть эти строки. 2 мая 1822       Весна в Гатчинских лесах, где мне довелось гостить в имении старого военного товарища Яна фон Берга, дышала свежестью. В прозрачном, ещё холодном воздухе пахло прелой листвой, талым снегом и далёкой, едва уловимой горечью распускающихся почек.       Я питал особую слабость к ритуалам весенней охоты — глухарь и тетерев на току не были труднодоступными мишенями, но всё же требовали выверенных движений и определённой меткости, чего стабильно недоставало Павлу и Степану — количество и качество их трофеев на разборе полетов у охотничьего шатра всегда вызывало у меня и Дмитрия улыбку.       В прекрасный период пробуждения природы я имел обыкновение охотиться на боровую дичь неделями, однако в этом году по прошествии седмицы ноющая душа утянула меня домой в Петербург. Весна там цвела чистейшими ландышами, которые по возвращении я нещадно скупал во всех лучших цветочных лавках, планируя преподнести подарком к памятной дате — к третьему месяцу пребывания Лэйн в России.       Дипломатическая миссия её отца, по её заверениям, задержит их семейство в России на этот год, но был риск, что в следующем году чета родителей моей ненаглядной приобретёт на почтово-пассажирское судно до Гавра три билета вместо двух, чего я допустить совершенно не мог.       Пьесы, выставки, спектакли и оперы, что мы посещали с Лэйн, вызывали в ней плохо скрываемый восторг — и мысли об этом горячили моё сердце похлеще пряной отцовской настойки. Однако, стоило обратить на это внимание, как она возвращала напускную холодность.       Моей навязчивой мечтой, с которой засыпал и просыпался, надеюсь, не только я, стало желание откинуть условности и начать, наконец, дышать полной грудью, что возможно лишь в унисон с её дыханием. Решение моей проблемы виделось простым и приятным — в этом месяце я планировал сделать ей предложение. 5 мая 1822       Утром горечь одиночества в привычной просторной комнате чувствовалась особенно сильно, но мысли о воскресном ужине в обществе Лэйн и её родителей притупляли неприятное ощущение. То не был наш первый совместный ужин — отнюдь, однако сегодняшний был приурочен к памятной дате, что делало сие событие в моих глазах практически исключительным.       Я рассчитывал провести с Лэйн чуть больше времени, чем нам было отмерено, — она обещала показать мне американские гравюры, привезённые с собой меж страниц любимой книги. Однако, стремительно завершив трапезу и сухо попрощавшись, Лэйн, скрывшись со своей компаньонкой в фаэтоне, покинула Английскую набережную.       Её родители, по всей видимости привыкшие к подобному поведению, демонстрировали откровенное безразличие к делам дочери, провожая меня до порога. Наш формальный сухой диалог затягивал петлю на моей шее, и это поражение отзывалось тянущей болью в каждом моём шраме. Удавка медленно вытягивала воздух из лёгких, сбивая дыхание, вынуждая принять поражение в этой битве. Остужала разум лишь мысль о том, что битва будет далеко не последней, и мне ничего не оставалось боле, кроме слепой веры в собственную победу. 11 мая 1822       Внезапные побеги Лэйн со светских мероприятий, тонко балансируя на грани приличий, стали нашим камнем преткновения. Вчера она улизнула с совместной прогулки в Михайловском саду, сегодня — из Большого Каменного Театра, оставив меня в одиночестве досматривать модную постановку «Севильский цирюльник», которая, по её же словам, «восхищала своей остротой и противоречивостью».       Лэйн не могла мне лгать — я не хотел в это верить, я видел огонёк искренности в её тяжёлом взгляде, но постоянные недомолвки между нами накаляли атмосферу донельзя, и я заживо варился в этом котле отчаянного недопонимания.       Сегодня она позволила мне всего один приватный разговор в антракте, заверила, что скоро сможет объясниться, не называя ни сроков, ни причин, а моё усталое сердце разрывалось от беспокойства. Я никогда не отличался излишней эмоциональностью или нетерпением, но с ней отчего-то терял всякое самообладание. Она научила меня наслаждаться своей властью над моей душой — и я с болезненным, граничащим с безумием наслаждением принимал правила нашей игры, упиваясь этим ошущением.       Лэйн воскрешала чувства, присыпанные дымным порохом в военные годы, даже те, что я успел, как мне казалось, невозвратно схоронить. Я бы не смог отказаться от неё и от них даже под угрозой расстрела. 17 мая 1822       Написанное мелким витиеватым почерком очередное приглашение на совместную трапезу от отца Лэйн насмехалось над нашим с ней положением — час в обществе друг друга без возможности объясниться, побыть хоть пять минут наедине, час без возможности коснуться её — изощренная пытка. С утра, как назло, раскалывалась голова, отдавая в пульсирующие болью виски, что, однако, не помешало мне прибыть на целых полчаса ранее положенного — старая привычка. Попрощавшись с кучером, не довезшим меня и до Адмиралтейской набережной, я принял решение пройтись вдоль берега Невы пешком, чтобы, во всех смыслах этого выражения, остудить голову.       Величественная Нева была укрыта саваном сизых туманов, клубящихся над её неспокойными водами. Эта привычная приглушённая серость вкупе с тяжёлым влажным воздухом не успокаивает разум, а лишь усиливает ощущение тревоги. Интуиция снова не подводит — во время частых визитов к Лэйн и её семье я слишком хорошо успел запомнить внешность и насыщенный красно-зелёный цвет твилового пальто её компаньонки, чтобы сейчас ошибиться, — Кира Кирилловна — а это определённо была она — быстрым шагом, практически срывающимся на бег, двигалась в противоположную от меня сторону в попытке как можно скорее увеличить между нами расстояние.       — Доброе утро, Кира Кирилловна. Прошу вас, не спешите так. — На наших лицах самые натянутые светские улыбки.       Она медленно оборачивается с выражением затаённого ужаса на лице. Наверное, моя улыбка всё же напоминает оскал, иначе объяснить причину её столь сильного испуга сейчас сложно. Однако, мне даже не приходится прибегать к беседе — нервно поправляя складки своих одежд, компаньонка Лэйн, чрезмерно волнуясь, выронила сложенный вчетверо лист бумаги, который, будучи подхваченным Петербургским холодным ветром, намеревался отправиться в бессрочное плавание.       Всё происходит за доли секунды — отточенные рефлексы не допускают иного исхода — поймав улетающий листок спешно знакомлюсь с его содержимым — там лишь время и координаты, но каждая цифра клеймом отпечатывается в памяти, потому что написана её рукой.       — Вы обронили, возьмите пожалуйста, — Протягиваю листок, бережно складывая его, наблюдая, как с лица Киры сходят все краски.       — Благодарю. Лёгкой вам дороги, Борис Николаевич, прошу простить, но я очень тороплюсь.       Кира убегает, забирая с собой остатки моего самообладания, и ревность чёрными венами оплетает тело, отравляя разум, отдаёт ещё большей болью в виски, сдавливая удушающими тисками грудь. Хочется с корнем вырвать разрастающееся внутри мерзкое ощущение, и, если бы это было возможно, я бы без сожалений вспорол себе живот.       Жизнь, давшая мне неприлично много уроков терпения, снова проверяет на устойчивость, а огромный выстраданный опыт позволяет держать лицо невозмутимым даже на семейном застолье, улыбаясь родителям Лэйн почти искренне — их эмоции кажутся мне настоящими и беседа течёт практически легко. И всё могло быть прекрасно, но за столом нас только трое и я понятия не имею, где сейчас Лэйн. И это напрягает до помутнения рассудка. 18 мая 1922       Ночной Петербург всегда восхищал меня своей мистически-мрачной аурой — чернильными изгибами кривых теней, негромким воем северного ветра, туманами ледяных тёмных каналов. А в полночь даже золотые кресты молчаливых храмов кажутся чёрными из-за затемнений клубящихся туч, но, когда их чуть подсвечивает блёклая луна, невыразимое щемящее чувство тихого восхищения колышется где-то под рёбрами. И я бы рад насладиться необычной прогулкой, но отвлечься на долгий срок не выходит — ноги споро несут к месту, указанному в записке — к воротам Богословского кладбища.       Я боюсь застать у входа Лэйн и боюсь не застать её. Репутация благочестивой дочери дипломата (если Лэйн действительно выйдет ночью из дому), узнай хоть единая душа об этой прогулке, разобьётся вдребезги.       В юношестве меня также терзали мысли о схожих авантюрах — ночных вылазках и побегах, о романтичном стремлении раз и навсегда оставить напускную помпезность и гниль питерских каналов, о благородной службе под знаменем императора где-нибудь далеко-далеко от дома. К сожалению или счастью, 1812-й выжег из меня излишний романтизм и не слишком радовавшие меня в те годы эмоциональность и горячность, оставив больше пространства рациональности, всеобъемлящему смирению и тихой усталости.       А Лэйн, к моему удивлению, абсолютно непостижимым образом умудряется снова и снова откапывать давным-давно упокоенное на пепелище моего сознания. Сердце тянут переживания и мысли о ней, о неверности, людских пороках и бесконечных проблемах — они неподъёмной глыбой вдавливают мои ноги в старую замшелую брусчатку. Будь время — рассмотрел бы внимательнее затянутые ржавыми разводами надписи у входа и живописные узоры мха меж вековых камней, но тонкая фигурка в мужском тёмном плаще, не изменяя себе, мгновенно притягивает внимание, почти приятно выбивая почву из-под ног.       Я рад ей. Даже сейчас рад. Как же сильно за неё болит душа — я готов переживать войну за войной, если она прикажет вернуться на поле боя, но абсолютно не уверен, что смогу пережить предательство или измену. Хочется, чтобы объяснилась, сбросила груз с плеч, хочется огладить ладонью тонкие запястья и осыпать их поцелуями бессчётно, глядя ей в глаза, принимая её власть. Хочется наконец поговорить — я не привык отказывать себе в простых удовольствиях.       Лэйн ныряет за серый потрескавшийся памятник внушительных размеров, скрываясь за поворотом, и мне ничего не остается, кроме как натянуть капюшон плаща чуть ниже, скрывая черты лица, и последовать за ней. Наверное, насмехаясь над моей былой сдержанностью, судьба решила предоставить мне возможность испытать за одну ночь весь спектр обычно притуплённых эмоций — Лэйн спускается в разрытую могилу. Моя Лэйн, обычно чуть брезгливая и всегда осторожная в выборе круга общения и мест для посещений. Всё ещё изящнейшая аристократка. Чуть поскальзывается на скрипучей прогнившей крышке гроба и моё сердце уходит в пятки. Если она свалится на покойника не представляю, кто из нас поседеет первым. Наверное, сегодня всё же я, ибо Лэйн, закатав рукава тонкого редингота, начинает толкать гробовую доску, пока насмехающаяся над нами луна, очерчивая её силуэт, удлиняет наши тени.       — Позволь помочь, — говорю почти шёпотом, но она всё равно вздрагивает всем телом и, поворачивая ко мне прекрасное бледное лицо, не может унять дрожь в руках. — Ты замёрзла совсем и перепачкалась. Я могу тайно доставить тебя домой.       — Помоги. А потом доставь.       В её глазах — вызов — маска для сокрытия страха. Не перед кладбищем, очевидно, — могила разрыта давно, возможно, ею, и только что моя благоверная пыталась вскрыть крышку гроба.       — Ты меня боишься? — хмурюсь, вопрос — испытание для обоих.       — Боюсь.       Разочарование и обида не успевают расползтись по телу ядовитыми змеями.       — Я боюсь, что ты от меня отвернёшься. Я не выбирала этот путь.       Лэйн говорит сбивчиво, непривычно часто запинаясь и глотая слова, постоянно приглушает голос:       — Моя семья была проездом в России двенадцать лет назад. И я уже двенадцать лет не могу спать в тишине. Жизнь — постоянный шум, раскалывающий голову надвое. Я думала, что сошла с ума, но, по всей видимости, я слышу голоса умерших. — Лэйн делает паузу, отводя взгляд. Она ждет моей реакции, но я не знаю, что ей сказать. — Стоны, плач, крики. Их всюду невыносимо много, голоса, перебивающие друг друга, что невозможно отделить один от другого — персональный адский котёл. Я изучила вдоль и поперёк все русские и американские библиотеки, перевела тясячи зарубежных книг, и нет никаких гарантий, что выбранный мной способ решения проблемы поможет. — Лэйн хмурится.       Информации для обдумывания предостаточно, но мозг отчего-то хватается только за последнюю её фразу.       — Какой... способ?       — Мой дядя был шаманом. Отец отрицает, но я знаю, что это так, — перед нашим отъездом из Российской империи он подарил мне своё любимое кольцо. По прибытии домой я узнала, что в тот же день он ушёл из жизни. А на меня голосами страдающих душ обрушилось всё благолепие переданного им подарка. Я хочу провести ритуал на его костях и вернуть дар владельцу. Мне невыносимо засыпать и просыпаться в раскалывающем голову шуме, невозможно больше слушать, как чужие голоса перебивают твой.       Лэйн снова хмурит брови, мнётся с ноги на ногу и сжимает кулаки, всё ещё рассчитывая, что сможет унять бьющую тело мелкую дрожь. Ни секунды не позволю ей больше нести это одной.       Объятия на кладбище — самое неожиданное завершение этого вечера, но оттого не менее долгожданное и приятное. Безумие ситуации кружит голову, но на долгое обдумывание диспозиции времени у меня нет — Лэйн впервые так близко, доверилась и открылась — мои ревность и недоверие на фоне нашей проблемы теперь кажутся чем-то абсолютно незначительным и почти смешным.       Раскрытая правда сбрасывает с плеч сизифов камень. Я не допущу, чтобы Лэйн хоть раз снова почувствовала привычные отчаяние или отчуждённость. Не позволю. Это чувство, теплом разливающееся по венам, переполняет меня трепетом, ощущением бесконечной преданности и привязанности к каждому тонкому мизинцу, к каждому светлому волосу, к каждой трещинке на сухих губах.       Она дорожит нами. Я больше никогда не позволю себе сомневаться в ней.       Первый поцелуй наедине — на кладбище. Лёгкое, невесомое касание губ на фоне глухой тишины и её закрытых глаз — роскошь, которую мы наконец можем себе позволить. Второй — тягучий и трепетный — трепещущий крыльями первой майской бабочки, временами — сбивчивый из-за нехватки дыхания. Голову кружит её морозный парфюм, перебивающий влажность тумана и запах земли. Не могу сейчас отвести взгляда от неё — и никогда не мог. Лэйн свой отводит.       — Всё в порядке?       — Да. Не считая того, что я в кладбищенской земле, а ты рискуешь лишиться в моем обществе своей безупречной репутации. — На её лице отпечаток вины. Рук от моих не отнимает, но снова смотрит в сторону.       — Нет, продолжай смотреть на меня. Мне нравится твой взгляд. — Жгу её ледяные запястья разгоряченными губами. — Как же ты ещё не поняла, что не может мне быть никакого дела до репутации без тебя. Меня без тебя нет.       Лэйн, наконец, смотрит в глаза, в них — робкая надежда и искренность. Ради этого взгляда мог бы не только мёртвого из-под земли достать — закопать живого. К счастью, ритуал того не требует — только вернуть кольцо на разложившийся в труху перст его владельца, прочитав молитву на неизвестном мне языке. Склепный смрад тела, лежащего перед нами, уже мало смущает, кажется, нас обоих — хочется побыстрее покончить с этим.       — Прости, что не предупредила. — Лэйн достаёт из скрытого кармана своего сапожка небольшой резной кинжал и, действительно не предупредив, рассекает себе ладонь.       — Ты всё-таки хочешь оставить в этой могиле два тела — моё и дяди.       — Ты бы предложил свою кровь или долго пытался отговорить. Твоя не подойдёт. — Её решимость меня почти пугает.       Спорить с Лэйн невозможно, особенно глядя на стекающие по руке тонкие струйки крови, медленно капающие на практически чёрное сморщенное лицо порядком разложившегося некогда мужчины. Странная тяга к оккультизму, волновавшая мою натуру в юношеские годы, сегодня с последней упавшей капелькой крови Лэйн утечёт и впитается в могильную землю.       Перематывая её кисть, я лишь сильнее уверяюсь, что теперь никогда не захочу видеть или повторять подобное.       — Лэйн, ты как? Обопрись о мой локоть, пожалуйста. Всё получилось?       — Нет, здесь стало ещё более шумно. — Её слова что-то обрывают внутри.       Нас прерывает раздражающая трескотня перепалки, доносящаяся со стороны сторожки смотрителя кладбища Петра Бестужева. Вероятно, его привлекло наше шебуршенье.       — Лэйн, нужно уходить. Мы вернёмся завтра и попробуем снова.       — О, не торопитесь, честной господин. — Нас встречает супруга смотрителя кладбища — обрусевшая татарка Алгай. — Не зря же я три ночи тайком от мужа ворошила могилу, горбатилась. Твоя спутница задолжала мне достойную оплату.       Алгай, до того медленно ковылявшая в нашу сторону, кинув пронзительный оценивающий взгляд на кисти рук покойника, значительно ускоряется, и в то же мгновение я замечаю за спиной шаманки находящееся в бессознательном состоянии тело Петра. Что ж, он всегда уступал жене не только в разумении, но и в физической силе.       — Я кольцо Константина давно ищу, в могиле нет, в доме его нет, нигде нет. — Алгай кривит рот в полубезумной улыбке. — Разумно, что ты всегда прятала его под перчаткой. Отдай мне. Мне должно было получить дар. Мать всегда говорила, что я стану величайшей ведуньей Петербурга, всей России, никто не верил, зря, зря не верили! Отдай. И, быть может, сплетни о твоём досуге до Американских женихов не доплывут так споро.       Рука против воли тянется к револьверу, пока её не останавливает Лэйн:       — Оставь. Я отдам кольцо.       — Отдашь, конечно отдашь! А Романов отдаст мне пятьдесят… нет, сто целковых рублей серебром! — Сухие старческие губы тянутся еще шире: — Вон, и муж мой просыпается, сейчас жандармов вызовет!       Лэйн почти швыряет в шаманку кольцо, медленно отступая, неотрывно следя за тем, как Алгай надевает его на кривой перст. Шумный выдох и падение Лэйн выбивает почву из-под ног — её состояние пугает до дрожи, пока не замечаю, как она, кажется, наконец улыбается:       — Боря… я их больше не слышу…       Неужели действительно вышло? Хотелось бы верить. Эта ночь слишком затянулась.       — Сударыня Бестужева. Мой слуга доставит тебе указанную сумму завтра после обеда. Если обманешь — доставит к особняку Романовых твою голову.       Не оборачиваясь уходим — до рассвета не так много времени, а жизнь в особняке на Английской набережной начинает кипеть немногим после него. Едем в моей старой закрытой карете, подскакивающей на каждой кочке и заунывно скрипящей, но Лэйн улыбается непривычно широко, и радостное её выражение щемит мне сердце. Плачет. Хочется верить, что в последний раз в жизни — иначе себе не прощу. И, вопреки влажным дорожкам на щеках, выглядит невыразимо счастливой — кошкой к боку ластится, льнёт к груди, смелее стискивая объятия, и нет на свете ничего ценнее и теплее её озябших пальцев под моим плащом и её холодного носа на моей щеке.       Вселенная всё сильнее сужается вокруг нас двоих, сосредотачиваясь только на невесомых касаниях губ, порхающих по коже, что быстро сменяют томные глубокие поцелуи, и это — самое правильное, что случалось со мною за последние годы жизни. Не помню, как добираемся до её дома, тенями пробираясь к комнате Лэйн через черный ход. Её руки скользят по шее, светлые локоны щекочут подбородок, и с каждым невесомым поцелуем она всё легче для меня и всё невесомее.       Окно распахнуто и колышет муслиновые занавесы — безответственно было оставлять открытым, но нас сейчас это мало волнует. Бережно опускаю Лэйн на пол, чувствуя себя хмельным от её парфюма, тонких, полуприкрытых век, от изгиба обветренных губ — о, это определённо знак, что мне пора уходить, пока я могу хоть сколько-то себя контролировать.       От Лэйн исходит не просто теплота, но какая-то сокровенная, трепетная сила. Рука её, обвившая мою кисть, в ту ночь горела тонким, внутренним пламенем, а взгляд мудрых глаз впивался в меня тихой, но властной мольбой.       В комнате царил сумрак. Она, с движеньем почти торжественным, сперва задернула оконные занавесы, погрузив нас в совершенную тьму, а потом высекла огонь. Одна-единственная свеча запылала у изголовья, и её неровный свет выхватывал из мрака изгиб шеи, скользящую линию плеча, влажный блеск глаз, устремленных на меня. Всё в этой комнате пахло её духами — русским морозом, но воздух, как ни странно, с каждой секундой становился всё более раскалённым.       Она приблизила свое лицо, вновь сливая наши губы в поцелуе, и он был не просьбой, а жаждой, глубокой и горькой, граничащей с отчаянием. Губы её были мягки и в то же время неистовы, они не целовали, а словно искали в моих ответа на вопрос, ещё не заданный. Её руки трепещущими птицами невесомо касались моих плеч, поднимаясь к вороту сюртука, и я чувствовал их ладонями сквозь тонкую ткань рубашки — легкие, жаркие, настойчивые. Она прижалась всем телом, и в этом движении была вся её юность, вся её безоглядная, пугающая отдача, коей я опасался и невыносимо жаждал. Её прерывистое тихое дыхание смешивалось с моим.       И в самый этот миг, когда пламя, казалось, готово было охватить нас обоих полностью, я ощутил не просто желание, но огромную щемящую жалость и ответственность. Вся эта нежность, вся эта жаркая ласка обрели вдруг для меня иной вес и значение. Я поймал её бархатные суетливые руки и задержал их в своих, прижал к груди, где сердце колотилось о клетку рёбер.       — Лэйн, — вырвалось у меня, и голос прозвучал глухо, — погоди. Позволь мне возлюбить тебя не во тьме, а при свете дня, не в тайне, а пред лицом Бога и людей. Я хочу взять тебя в жены.       Она замерла, и в её глазах, широко раскрытых так близко от моих, пронёсся целый вихрь эмоций: недоумение, испуг, неверие и непривычное для её прекрасного лица искреннее смущение.       Я же, не в силах вынести этого смятения, склонился и коснулся губами её лба. В этой прохладной чистоте мне чудился тихий ход её мыслей. Поцелуй этот был печатью, обетом, прощением и началом всего. Чуть отстраняясь, я с нежностью окинул взглядом её сомкнутые веки — очаровательная любимая привычка:       — Прошу, не закрывай глаза, продолжай смотреть на меня. Ты позволишь мне завтра сделать официальное предложение при твоих родителях?       Она кивает, переплетая свои цепкие пальцы с моими, опускается на пол подле меня и кладёт голову на плечо, пряча кончик носа в яремной ямке моих ключиц. И абсолютная тишина комнаты, саваном опустившаяся на нас, навсегда становится самым драгоценным для меня звуком.