Яблоня

      Излюбленной тишины в доме не появлялось уже больше недели: ночь в который раз заполняется звуками чужого присутствия, вынуждающими держать ухо востро. В общих чертах всё сегодня, как и вчера, довольно знакомо: этим вечером добродетели Домовладельца хватило лишь на одного человека — уж больно невезучим и несчастным тот показался, особенно на фоне пытавшихся с помощью наглого тона найти себе место до него. Новоприбывший занял место в углу кладовки, чем практически не изменил шумового фона — «чуть-чуть» не считается — оставив хозяина вникать в уже изученные скрипы мебельных досок под весом постояльцев, в чужие храпы, сонные реплики и тяжкие вздохи, в мерное тиканье часов, отсчитывающих минуты в отрезке между закатом и рассветом. Домовладелец знает эту партитуру наизусть. Ошибку в ней он расслышит даже сквозь сон, а потому прямо сейчас улечься на боковую и не может — что-то в знакомых «нотах» не так, будто бы чего-то ощутимо не хватает.       Вечерний обход завершён, постояльцы на местах, двери заперты. На стуле у кровати аккуратно сложена одежда, на тумбочке — помятая пачка сигарет и тяжёлая зажигалка. Всё как и вчера, и позавчера, и даже за день до позавчера — вот только мотылёк тревоги мечется меж рёбер, своими ледяными крылышками стараясь, кажется, раздробить кости в кашу. Получается у него неплохо, особенно когда Домовладелец щёлкает выключателем прикроватной лампы.       На грубом льняном полотне, подсвеченном снаружи бледным болезненным светом ущербной луны, становятся ярче видны пляски теней. Силуэты эти не из привычных — известные хозяину дома уже много лет повторяют очертания качающейся голой старой яблони. Виной беспокойству явно не это: волновали они лишь при сильном ветре, притом движения их всегда были плавными, предсказуемыми, знакомыми, пусть и угрожающими в своей ветвистости: вот-вот, и схватят штору, сдёрнут её, а после потянутся к чужому телу в жадном поиске плоти. В новых реалиях же не дождаться даже суховея, потому дерево лишено движения, в отличие от того, чья размытая тень сейчас бродит за окном, заставляя задуматься и подойти чуть ближе к раме.       Он ведь принципиально не раздвигал штор вот уже сколько лет к ряду. Не смотрел на мир за ними, стараясь лишний раз не появляться на заднем дворе. Даже мысль о том, чтобы подойти и разомкнуть эти створки, взывает ко вполне явственной тошноте, подсовывает холодный спазм куда-то в грудину.       Мир за этим окном для него закончится, стоит ему сделать зазор хотя бы в сантиметр между кусками ткани. Тело прекрасно знает это, ведь жива в нём по сей день память о том злополучном утре, которое разум всеми правдами и неправдами старался замуровать за грудой прочих воспоминаний разного толка, лишь бы как можно реже возвращаться к одному конкретному, самому яркому в своей мрачности.       Значит, придётся проверить обстановку, самому оказавшись за стенами.       Собирается на разведку он спешно, не менее быстро он пересекает кажущийся неправдоподобно длинным коридор и выходит на воздух, который язык не повернётся назвать свежим — уж больно вязкий для этого. Условно-рефлексный испуг вытесняется усталым раздражением: Домовладелец хочет всего-то побыстрее закончить с цирком, внезапно решившим гастролировать на его территории, и вернуться отдыхать. Он движется вдоль стен дома, почти обтирая плечом доски, чтобы меньше выдавать своё присутствие. Каждый шаг его расчётлив, а каждый поворот головы стремится взглядом захватить и отсканировать малейшую деталь — всё же до сих пор неясно, кому взбрело так поздно залезть к нему на задний двор: мародёру, Гостю или кому-то, о ком ещё не предупреждали по телевизору.       Обогнув угол здания, он и впрямь сталкивается с тем, чего прежде не видел на экране.       На фоне громадного, корявого контура яблони — той самой, чьи ветви навсегда вросли в его кошмары, — стоит долговязая, худощавая фигура. Высокий. Он возится с чем-то в руках с движениями сосредоточенными, методичными, лишёнными суеты — покров ночи явно успокаивает его, разрешая позволить себе роскошь не спешить. Вот только не спешит он в деле слишком жутком: первый постоялец вяжет что-то к ветке... именно той самой.       И в этот миг защитная кладка в сознании Домовладельца даёт трещину. Не образ, а целый шквал ощущений валятся на него, опуская в ледяную ванну, на невероятно долгое мгновение полностью заместив настоящий момент тем, что был прожит им в раннем юношестве.       Холод оконного стекла, к которому липнет щека. Сонная мгла в голове, ещё не рассеянная. Взгляд, без задней мысли скользящий туда, во двор, где должно быть пусто. И силуэт. Непонятный, не сразу складывающийся в образ хоть сколько-то узнаваемый. Платье матери, её любимое, в мелкий синий цветочек, обвисшее на теле странно безвольном. А выше него — только изуродованное, посиневшее лицо, с выпученными, ничего не видящими глазами, обращёнными к его окну. Казалось, она смотрит прямо на него, виня с чего-то вдруг его, а не того, кто в самом деле довёл всё до такого исхода. И ветка под её весом тихо, ужасно скрипит — звук, который въестся в память навсегда, звук смерти, сломавшей человеческую жизнь и намеревающуюся погубить жизнь дерева.       В настоящем его рвёт. Не пищей — беззвучным, сухим спазмом, от которого сводит желудок и горло заполняет кислотной горечью. Он прислоняется лбом к прохладе стены, пытаясь заткнуть эту внезапную трещину в памяти, через которую льётся то, о чём вспоминать не хотелось бы никогда — вот только поздно. Видение не исчезает полностью — оно накладывается новым, лишним слоем на действительность.       Теперь он видит не только Высокого, замершего знакомой фигурой под скелетом яблони. Около него болтается верёвка, ничем хорошим не заканчивающаяся, — петля отсюда кажется ужасающе крохотной, а потому вырисовывается мысль, что функции свои выполнять она будет с особо мучительным садизмом. А если взглянуть чуть правее, то станет ясно, что перед глазами предстаёт два силуэта на фоне дерева: один — живой, готовящийся к прыжку в небытие, другой — давно мёртвый, безмолвно раскачивающийся в петле памяти. И ветка, та самая проклятая ветка, тянется к ним обоим, как рука, предлагающая единственный чудовищный выход. История не просто циклится — она готовится поставить ту же самую точку, в том же самом месте, на его же глазах, будто вновь намереваясь поиздеваться над гадким ожогом, не зажившим с самого детства.       Он не дышит. Воздух застревает в лёгких, превратившись в ледяной ком. В ушах — звонкая, оглушительная тишина, в которой лишь слышится тот давний, кошмарный скрип. Ноги будто врастают в сырую землю, став частью этого пейзажа ужаса.       Высокий, меж тем, отходит от дерева. Это движение, такое спокойное и целеустремлённое, леденит душу страшнее всякой нервозности. Мужчина медленно, отмеряя шаги, движется дальше. И Домовладельцу, с его похороненным в теле знанием о том, как выглядит смерть на этом дереве, становится с абсолютной, тошнотворной ясностью понятно, что он видит. Это подготовка не к медленному удушью. Это попытка уйти рывком. С разбега. С хрустом. Чтобы наверняка. Чтобы без шанса на осечку или мучительную агонию.       Высокий замирает в десяти метрах от ствола. Он поворачивается лицом к дереву, к той ветке, где закреплён другой конец верёвки. Он наклоняет голову, подносит петлю к шее. Его пальцы, такие длинные и умелые, поправляют положение троса. Это движение — хочется верить, что оно всего-то примеряющее, — будто бьёт током со всей возможной мощностью.       На этот раз он ведь не беспомощный ребёнок за стеклом, опоздавший на много часов. Он здесь. И стать свидетелем он себе не позволит.       Паралич ломается. Тело рвётся вперёд с такой силой, что Домовладелец сам не чувствует ног, не чувствует земли под собой. Первый шаг — тяжёлый, будто вязнет в смоле. Второй — уже быстрее, податливее. Спустя ещё пару он не бежит — мчится, чуть не цепляясь за собственные же конечности, пока дыхание сбитое свистит в ушах.       Высокий, кажется, не замечает его. Внимание его целиком поглощено внутренней точкой отсчёта. Его ноги слегка сгибаются в коленях — подготовка к толчку.       — Не… — выдыхает Домовладелец, и это не слово, даже не часть его, а хрип, царапающий горло, неслышный для самого себя же, — таким чужие мрачные мысли не прервёшь.       Он уже в паре метров. И в последний момент, вместо того, чтобы бросаться на чужое тело, боясь задеть и сделать лишь хуже, приблизить то, чего он так боится, он просто… входит в его поле зрения. Резко, но без агрессии. И его руки — не для удара, а для захвата — впиваются в предплечья Высокого. Хватка мертвецкая, отчаянная, пригвождающая к месту.       — Нет, — на этот раз звучит чётче, низко, почти приказом, но в нём дрожит такая натянутая, голая тревога, что она кажется материальной.       Несмотря на странную смесь интонаций в одном коротком слове, Высокий вздрагивает, выдернутый из собою же наведённого гипноза. Пустой взгляд медленно фокусируется, приобретая сознательность, теряя неясность. Он смотрит на руки, вцепившиеся в его тело, затем — на лицо перед собой. В глазах мелькает не понимание, а скорее раздражение — досада на помеху, на отсрочку, когда, казалось бы, решил всё окончательно. Он пытается дёрнуть руками, но цепкость не слабеет — чужая решимость столь же сильна, как его.       — Уйди, — голос тихий, плоский, без интонации. Это не просьба. Это констатация ненужности происходящего.       Но Домовладелец уже не слушает. Одной рукой он продолжает держать его, а другой тянется к его шее, к жуткой петле. Его пальцы нащупывают слегка тёплую от чужого тела, грубую верёвку. Он аккуратно, но уверенно просовывает пальцы под неё и тянет вверх, стараясь не задеть кожу, чтобы ослабить, снять, убрать этот символ конца с шеи живой и дышащей. Всё его существо сосредоточено на этой одной цели: не дать ситуации повториться.       Поразительно, но его касаниям не противятся.       Петля ловко соскальзывает с тела напротив, словно не очень-то и хотела там находиться, повисая теперь на пальцах хозяина дома. Он жмёт удавку в кулаке, ощущая шершавое плетение, и его пальцы, будто отдельно от воли, методично, с какой-то яростной педантичностью принимаются возиться со страшным узлом, пытаясь сделать верёвку просто верёвкой — беспомощной, бесформенной, не несущей в себе памяти о том, как она ложится на шею. Чтоб глаза не мозолила. И память не ворошила.       Петля наконец поддаётся, расползается. Верёвка остаётся висеть нелепым хвостом пеньки с ветви — потом, в как можно ближайшем будущем, нужно снять окончательно, чтоб повадно не было.       — Откуда ты вообще её взял, блять? — он пытается сдёрнуть маячащий перед глазами канат, но под натиском лишь неохотно клонится к земле ветвь — бестолковое дело.       — У тебя чего в кладовке только нет, — усмешка кривая горчит так, что хозяин дома сам ощущает привкус этой завуалированной боли на языке. — Правда, сначала только гирлянды попадались в коробках — думал, придётся ими воспользоваться.       — Ебанутый, — констатирует Домовладелец.       Но отвращение внутри, несмотря на шоковую попытку разрядить обстановку, не уходит — и дело, кажется, не только в том, что бечёвка продолжает болтаться с яблони. Оно сливается с леденящей дрожью, встряхивающей всё тело, — ноги под этой болью косятся, и Домовладелец грузно опускается на сырую, холодную землю у корней дерева, спиной к шершавой коре. Высокий, зачарованный будто его действиями, его волнением и всеми теми совместными чувствами, которым название дать страшно и сложно, пошатывается слегка, как лишённый опоры, затем медленно, с опаской почти, опускается рядом. Место он занимает так, чтоб оказаться не вплотную со своим спасителем, но так, чтоб их плечи почти соприкасались в темноте, — пока что сил и смелости хватает на благодарность молчаливую, едва ли даже физическую.       Между ними висит тишина, но Домовладелец насладиться ею не может: в ушах колокольным звоном исходится сердцебиение, кровь циркулирующая, а в голове, сквозь адреналиновый туман, пробиваются обрывки давних кадров, которые он отправлял на задворки сознания так старательно, так усердно и так насмарку. Разум, словно в насмешку, отправляет ещё тонну обрывков событий, но уже недавних. Все слова недвусмысленно искренние, все касания специфические и необходимые, все мысли обнадёженные человечным отношением — мысли с каким-то неуместным «что, если...» в начале, — всё это могло стать последним, что сохранила бы память о сидящем рядом. Это не были бы светлые воспоминания. Это были бы обрывки чего-то хрупкого и невысказанного, что проросло вопреки всему — «всему», что сейчас Высокого явно нагнало, ударило по нему посильнее, чтоб вытравить любые сомнения, заставив действовать здесь и сейчас.       Решимость, жгучая и ясная, гаснет, тлеет стремительно, уступив чему-то тяжёлому и беззвучному. Домовладелец даже не пытается повернуть голову в сторону собеседника — хочется верить, что в беседу он всё-таки вступит, не предпочтя отмалчиваться опозоренно, — когда находит в себе хоть сколько-то описывающие происходящее слова.       — Столько хуйни пережить… — он замолкает, глотая ком, пытающийся задавить реплики и доказать, что он не готов бередить чужие раны и помыслы. — Чтобы сдаться перед самим же собой?       Потенциальный упрёк теряется, тонет в том, что сейчас пульсирует у него под рёбрами с куда большей силой — в недоумении. Глубоком, горьком, почти детском.       Ведь как-то же они устроились. Ведь идёт своим чередом уже какая неделя, как рутина въелась в кости, словно родная. Бытовой ад отлажен настолько, насколько вообще возможно в таком сумасбродном мире, — достижение, которому они умеренно радовались всего пару дней назад, обсуждая в очередной раз весь пережитый и грядущий пиздец. Никто не отменяет, конечно, что каждый день — борьба, бойня почти что. С ослепляющим, убийственным солнцем; с тварями — как с точки зрения морали, так и с точки зрения природы своей, — что шепчутся за стенами то ли в сплетнях, то ли в планах на жестокую трапезу; со страхом в глазах каждого нового постояльца, который нужно усмирить, чтобы самому не заразиться паникой. Но ведь они с этим справляются. Плечом к плечу, пусть и молча, пусть и не глядя друг другу в глаза. С каждыми сутками становится чуть проще предугадать опасность, чуть проще перетерпеть. И после всего этого — просто капитулировать? Не перед внешней угрозой, а перед тихим, внутренним гнётом, который они, казалось бы, вдвоём как раз и должны были держать на весу?       Домовладелец понимает разницу лишь запоздало, когда понимает, что теперь смотреть на него не то чтоб не хотят — попросту не могут. Он ведь сам нашёл своё спасение — или проклятие — в жёстких рамках. Его паранойя имеет алгоритм: проверь, сравни, исключи. Липкая и гадкая, она выстроила вокруг него хоть и тесный, но чёткий каркас, в котором можно существовать, пусть и ценой вечного напряжения. Он знает врага — он приходит снаружи, у него есть признаки, с которыми можно работать и против которых почти не попрёшь. А вот что делать с врагом, который не имеет признаков? Который живёт внутри и шепчет из тишины?       Высокий же места в этом понимании не нашёл. Так и остался обыкновенным, в собственных глазах так точно, постояльцем — и не перекрывало это ощущение никакое особое отношение. Зависеть от другого, от его правил, от его «доброй воли» для такого человека, видимо, было хуже самой зависимости. Это не было неблагодарностью. Это была та самая невозможность смириться, которая в тихом, выжженном мире внутри него и превратилась в приговор.       Высокий не отвечает сразу. Сидит, сгорбившись, длинными пальцами давя себе на колени, словно желая выдрать их из-под кожи, чтоб через боль в суставах вернуть ощущение реальности. Когда наконец говорит, голос его не выше шёпота, и в нём нет ни злости, ни оправданий — только усталая, выверенная правда, до которой он, похоже, пытался докопаться все эти минуты молчания.       — Просто уже невыносимо, — выдыхает он, но с выдохом этим из тела не уходит и капли напряжения. — Всё нагнетало и нагнетало. Вот и подумал, что если не сейчас, то уже никогда на это, наверно, и не решусь. А жить так… — он слабо отмахивается рукой, не заканчивая, — не ему жаловаться. Однако потом всё же добавляет, ещё тише, почти про себя: — Жить всё равно мне не позволят. Не уйду сам — заставят уйти, и вряд ли ласково. Понимаешь?       Домовладелец слушает, и в его собственном сердце что-то сжимается от чужого, такого знакомого предчувствия. Понимает, конечно, понимает — скольких уже «выпроводили» против их воли не из дому, а из жизни? Ощущение шаткости, зыбкости собственного существования — он знает его, как знает вес собственного ружья, против которого мало кто решался идти — оттого, наверно, хозяин дома до сих пор свою жизнь отстаивает весьма успешно. Остальным же защищаться особо нечем — всех и не защитишь, так-то.       Молчание тянется, густое и тяжёлое, но он чувствует, что сейчас, в этот миг, оно должно быть разорвано. Не вопросом, не утешением. Констатацией. Приговором, но не смерти — жизни.       Всех — не защитишь. Но хотя бы некоторых защитить обязан.       — Понимаю, — заверяет он, и голос его звучит низко, глухо, абсолютно неоспоримо, как звук захлопывающегося тяжелого затвора. — Но жизнь твою никто не заберёт.       Он делает небольшую, но значимую паузу, давая этим словам проникнуть в ледяной туман отчаяния, что окружает того, кто сидит рядом. Пусть Высокий воспримет это как издёвку, как насмешку, как утверждение — лишь бы воспринял.       — И, уж извини, — добавляет он, и в тоне впервые за этот кошмарный вечер пробивается что-то, отдалённо напоминающее то тепло, что иногда мелькало между ними раньше — во внезапном колючем морозе, висящем меж ними, это кажется далёким прошлым. — Ты сам — в том числе. Не заберёшь.       Он произносит это не как угрозу. Скорее как новый, только что родившийся из прецедента закон. Закон их странного, изломанного бытия, который отныне будет действовать в этих стенах и за их пределами. Это обещание, обращённое не к гостю или постояльцу, а к тому единственному человеку, чьё молчаливое присутствие за недели успело стать необходимой частью новой жизни.       И прежде чем в ответ может послышаться протест, сарказм или просто усталый вздох, Домовладелец поднимает руку. Он делает это медленно, давая возможность отпрянуть, увидеть движение периферийным зрением. Но от него не отсаживаются, не отдёргиваются. «Будь что будет», — читается в позе мужчины.       Тяжёлая ладонь ложится ему на затылок. Не поглаживает. Не ласкает. Просто укладывается привычным жестом. Твёрдо, тепло, с почти что тактильной тяжестью принятого решения. С тяжестью клятвы не дать повториться уже однажды случившемуся, с тяжестью ответственности за ещё одну хрупкую, склонную к саморазрушению жизнь.       — Понял? — спрашивает Домовладелец без повышения тона, желая убедиться, что слова его хотя бы приняты к сведению, если в них не поверили.       Под его ладонью мышцы шеи Высокого сначала напрягаются, потом — с невероятным, почти ощутимым усилием воли — чуть расслабляются. Он не кивает, не говорит «да» — просто сидит, и его дыхание, до этого сдавленное и поверхностное, набирает чуть большую глубину.       Это отрицание капитуляции, и это, пожалуй, всё, что они могут себе позволить. На первое время этого будет достаточно.