Объятия во всех мирах

Северные земли всегда поражали своим безжизненным молчанием. Дело было сделано — некий коварный след рассеян, малая демоническая шайка, посягнувшая на владения правительницы этих земель, была обращена в ледяную пыль. Мобэй уже собиралась протянуть руку, чтобы рассечь ткань пространства, когда мир замер. С небес, низких и тяжёлых, словно свинцовый полог, начал падать снег. Не колючая позёмка, не злая метель, которая была характерна для данной местности, — а крупные, пушистые хлопья, каждый — ажурное творение неведомого ледяного мастера, кружились в безветрии, спускаясь на замёрзшую землю. Это был не снегопад, а плавное падение звездной пыли. Превращение уродливого поля боя в чистый, девственный лист. Цинхуа, стоящая неподалеку, задрала голову, роняя с себя капюшон мехового плаща. Прожив столько лет на этих землях, ее не должен был удивлять какой-то снег, который и так был повсюду, но… Мобэй замерла, рука так и осталась полупротянутой. Шан Цинхуа стояла, уставившись в небеса широко раскрытыми, детскими глазами. А потом на её лице — лице умной, хитрой, вечно что-то расчётливо обдумывающей служанки — расцвела самая глупая, самая очаровательная улыбка. Она приоткрыла рот, высунула кончик языка… и начала ловить снежинки. Не магией, не ци. Просто так. Глупо, по-детски. Она вертелась на месте, делала небольшие шажки то влево, то вперед, ловя снег с неба, и тихонько смеялась, когда холодная влага разливалась на языке, оставляя лишь мимолётную свежесть. Она кружилась в неведомом танце, словно вальсировала в погоне за самой крупной снежинкой. Её щёки порозовели от морозца, дыхание превращалось в маленькие облачка, а в ресницах застревали алмазные блёстки. И Мобэй не могла отвести глаз. Она смотрела, как снежинки опускаются на голову Шан Цинхуа. Нежные звёздочки льда застревали в тёмных, непослушных прядях, вечно стянутых в небрежный пучок. И там, в тепле, исходящем от её кожи, они начинали таять. Это было похоже на волшебство, куда более сильное, чем любая магия, подвластная Мобэй. Каждая снежинка не просто исчезала. Она превращалась в каплю росы, идеально круглую, хрустально-прозрачную. Под бледным светом, пробивающимся сквозь снежные тучи, эти капли загорались, как редчайшие жемчужины, как россыпь мелких бриллиантов, вплетённых в живые каштановые нити её волос. Это было богаче любых нефритовых или жадеитовых шпилек, что Мобэй когда-либо видела. Более мимолётное и более вечное. Природа сама украшала её Цинхуа, и украшение это было сделано из самой обычной воды. Скоротечные на жизнь пылинки звезд терялись в волосах, оседали на топорщащихся волосках, создавая венец. Россыпь хрусталя, подобно богатейшим украшениям из серебра и алмазов, ложилась настолько невесомо и нежно, что Мобэй не могла оторвать взгляда. Одна особенно наглая снежинка упала Шан Цинхуа прямо на кончик носа. Та скосила на неё глаза, попыталась лизнуть, неловко дёрнулась — и рассмеялась снова, смущённо и радостно. И этот звук, чистый и звонкий, разбил последние остатки льда в собственном сердце Мобэй. Она так и не сделала шаг для создания портала. Вместо этого она медленно, почти неслышно, подошла ближе. Шан Цинхуа, заметив её, застыла, на её лице мелькнула тень смущения за свое неподобающее поведение. — Моя королева, я… — Помолчи, — сказала Мобэй, но её голос звучал не как приказ, а как просьба. Она подняла руку и осторожно, кончиками пальцев, стряхнула тающую снежинку с холодного кончика её носа. Потом та же рука медленно двинулась к её волосам. Мобэй не тронула их, лишь провела ладонью в миллиметре от прядей, ощущая исходящее от них тепло и видя, как под этим несостоявшимся прикосновением жемчужинки-капельки дрожат и сверкают ещё ярче. — Красиво, — просто сказала Шан Цинхуа, приподняв голову, чтобы смотреть ей в глаза. — Да, — согласилась Мобэй, и её взгляд говорил обо всём: на фоне льдов, скал и припорошённых снегом трупов единственное, что украшает это место — она. — Ты красивая. Лицо Шан Цинхуа залилось краской, делая ее порозовевшие от мороза щеки еще более пунцовыми. — Я прикажу доставить тиару ледяных клинков из сокровищницы. Мобэй кивнула сама себе, вглядываясь в пышущее лицо напротив. Цинхуа, не отводя робкого взгляда, осторожно шагнула назад, давая себе больше пространства. Неловкая улыбка задержалась на губах, когда она спросила: — Моя королева наконец решила выйти замуж? — невинно поинтересовалась она. Не так давно она сама присутствовала на совете старейшин, где Мобэй в очередной раз пытались убедить в необходимости замужества для укрепления власти и положения на демонических землях. — Нет, — почти прорычала демоница, хмуря брови и делая шаг в сторону своей бывшей служанки, сокращая пространство между ними до минимума. — Жениться. В легком наклоне холодные губы коснулись едва теплых лепестков сливы. Прохладное дыхание опаляло щеки Цинхуа, заставляя пылать ее еще сильнее. Голова кружилась от сладкой догадки. — Моя кор… Мобэй. Цинхуа прошептала неверя, едва их губы рассоединились. Мобэй не отстранялась, леденя дыханием ее щеки. Прохладная ладонь легла ей на лицо, проходясь пальцами по скуле, нежно поглаживая большим пальцем под глазом. Она смотрела вдумчиво, разглядывая каждый цунь нежного лица перед ней: как трепетали ресницы, собравшие на себя кристаллики воды, розовели щеки, как приоткрытые влажные от поцелуя губы выпускали маленькие облачка пара. Её пальцы скользнули ниже, обхватив подбородок Шан Цинхуа, слегка приподнимая. — Н-но… И прежде чем Шан Цинхуа смогла вымолвить хоть слово, Мобэй снова поцеловала её. Уже не осторожно, а со всем голодом долгого ожидания и всей властностью своего титула. Скользя пальцами на затылок, зарываясь в волосы, распуская прическу. Лента запуталась в каштановом полотне, позволяя прядям скользить по лицу и шее, опускаясь завитками на лоб и пряча виски шелковым водопадом. Шан Цинхуа чувствовала, как сердце бьётся где-то в горле, мешая дышать. В её глазах стояли слёзы — от переполняющего чувства, от шока, от этой ослепительной простоты. Мобэй всегда была плоха в словах, предпочитая им действия, но сейчас, целуя свое маленькое верное существо, она понимала как никогда, что придется использовать не только тактильные, но и вербальные сигналы. Когда она наконец оторвалась, чтобы вдохнуть, её лоб прижался ко лбу Шан Цинхуа. — А-Хуа, — она позволила себе использовать это прозвище впервые, дабы доказать свою серьёзность, — будь со мной. Слова, такие простые, висели в морозном воздухе между их лбами. Они были лишены пышности клятв, но оттого звучали весомее любого обета. Это была не просьба подданной и не приказ повелительницы. Это было предложение равного. Пусть даже равенство это зиждилось на безумии — властительницы Севера и её писаря. Шан Цинхуа не ответила сразу. Вместо этого она подняла свои дрожащие руки — не чтобы оттолкнуть, а чтобы повторить жест Мобэй. Её тёплые ладони, всё ещё пахнущие чернилами и бумагой, прикоснулись к ледяным скулам демоницы. Она поймала её взгляд, утопила в нём собственный, полный слёз и безрассудной нежности. — Я и так с тобой, — она приблизилась к лицу Мобэй, выдыхая в самые губы, — до конца времен. Робкое касание её губ было не поцелуем, а печатью. Печатью на клятве, которая уже давно была высечена в её сердце. В этих словах не было выбора, потому что выбора для неё никогда и не существовало. Быть с Мобэй было не решением, а естественным законом её вселенной, таким же неоспоримым, как смена времён года на её родном пике. Мобэй вздрогнула. Не от холода — от волны абсолютного, всепоглощающего признания, которая накрыла её с головой, смывая последние тени сомнений. Вся её стальная воля, вся ледяная мощь на мгновение обратились в хрупкую, прозрачную оболочку вокруг этого горячего, живого ядра — слов «Я с тобой». Она не собиралась отвечать. Вместо этого её руки окружили Шан Цинхуа, притянули к себе так близко, что между ними не осталось места даже для дыхания. Она зарылась лицом в её шею, в тёплую, пахнущую бумагой и домашним очагом кожу, и просто держала. Крепко. Как держат самое ценное сокровище, уцелевшее после крушения миров. Как то объятие на хребте Майгу — сокрушительное, отчаянное и бесконечно любящее. И они так и стояли, застывшие в точке, где закончилась одна эпоха и началась другая. С неба до сих пор крупными хлопьями падал снег, серебристыми переливами играя в воздухе, наполняя ледяную пустыню волшебством звёздного сияния. Для них мир словно застыл, пряча их в своей собственной вселенной, состоящей из двух тел, сплетённых воедино. И в этом не было никакой магии, кроме той, что сильнее любых заклинаний. Только тишина. Только уверенность. Только это новое, бездонное чувство, оседающее на дне души, как драгоценная пыльца, из которой теперь предстоит взрастить целую вечность.

⋆꙳•❅*°⋆❆.ೃ࿔*:･*❆ ₊⋆

Сян Фэй ввалилась в свою крошечную квартирку, как ураган, прижимая к груди коробку с ноутбуком, как святую реликвию. Наконец-то! После тех далеких месяцев, считай из другой жизни, экономии на лапше она купила себе новый, мощный агрегат. Не для работы. Нет. Для великого дела. Старый был совершенно мертв, но повезло, что удалось перетащить со старого харда все черновики и файлы с ПГБД. Она сбросила куртку, щелкнула чайник и, почти не дыша, распаковала ноутбук. Он загорелся синим светом приветствия системы, и её сердце забилось в унисон с тихим гудением кулеров. Пальцы сами потянулись к клавиатуре. Старый файл, с которого когда-то началась вся история. Она углубилась в работу, строча переделанную версию «Пути гордого бессмертного демона» с таким усердием, будто от этого зависела её жизнь. Ей было что сказать, ей не нужны донаты и мнение читателей. История, та, что когда-то была поймана ей по воле вселенной, должна быть иной. Прекрасной, живой, совершенно невообразимой. Она хочет, чтобы мир узнал и узрел то самое порождение неба и земли — всю его сокрытую красоту и глубину, что вот-вот разразится из-под её пальцев мириадами звёзд, облачёнными в плоть текста. Она так увлеклась, описывая красоты Цанцюна и строй его пиков, что не сразу заметила странное мерцание экрана. Потом изображение задёргалось, исказилось — и вместо текста в окне редактора появилась... рука. Не картинка. Не графическое наложение. Плоть и кровь, точёные пальцы и острые, как лезвия, ногти. Они с усилием, будто разрывая невидимую плёнку, впились в полированную поверхность стола по обе стороны от ноутбука. Монитор скрипел от напряжения, его края заструились статическим разрядом. У Сян Фэй перехватило дыхание. Она застыла, не в силах оторвать взгляд от этого невозможного зрелища. Рука напряглась, сухожилия выступили под бледной кожей. Вслед за ней, с пугающей медлительностью, из электронной бездны стало появляться предплечье, обёрнутое тканью, сливающейся с тьмой экрана. Затем — второе плечо. И наконец... голова. Она показалась макушкой вперёд. Водопад иссиня-чёрных волос, густых и тяжёлых, как ночь в северных пустошах, хлынул через край монитора, рассыпавшись по клавиатуре и столу. Лица не было видно — его скрывала эта живая, дышащая пелена волос, колышущихся от незримого движения. Сян Фэй увидела, как из-под этой чёрной завесы показался кончик носа, затем — резкая линия скулы, бледная, как лунный свет на снегу. Существо медленно, с почти болезненным усилием, вытягивало себя из плена цифрового мира, упираясь руками в стол. Раздался тихий, влажный звук — будто что-то окончательно порвалось. И фигура, согнутая в неестественной позе, вывалилась на пол перед столом, беззвучно и тяжело. Она осталась лежать на боку, сгрудившись, и только волосы, раскинувшиеся тёмным ореолом, давали понять, где голова, а где тело. В комнате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь яростным стуком сердца в ушах Сян Фэй. Затем фигура пошевелилась. Медленно, будто проверяя каждую кость, она поднялась на колени. Длинные пальцы с тонкими суставами впились в ковёр. И тогда, наконец, голова поднялась. Волосы раздвинулись, как занавес. И в просвете мелькнул знакомый до боли взгляд — острый, пронизывающий, полный немого вопроса и первобытной усталости от этого противоестественного путешествия. — Цинхуа, — прозвучало из-под завесы волос. Голос был низким, хриплым от напряжения, но в нём безошибочно угадывались интонации, от которых у Сян Фэй перехватило дух. Это был не «звонок». Это был самый настоящий, живой кошмар и мечта, явившаяся прямо из её собственного текста. И имя, произнесённое этим голосом, было её приговором и спасением одновременно. — М-Мобэй?! Она оказалась в крошечной комнате, её тёмные одежды и роскошные волосы выглядели абсолютно инородно на фоне дешёвых обоев и книжных стеллажей. Мобэй выпрямилась во весь свой внушительный рост и окинула комнату одним беглым, оценивающим взглядом. А потом этот взгляд упал на Сян Фэй. И тут случилось странное. Брови Мобэй дрогнули. Её пронзительные глаза, обычно полные ледяной власти, расширились на долю секунды. Её взгляд скользнул с испуганно-счастливого лица жены вниз, к её крошечным ногам в забавных носках, снова вверх — оценивая весь её, такой знакомый и такой... компактный облик. Внутри Мобэй что-то перевернулось. Она была крошечной. Совсем крошечной. Почти на целый чи ниже, чем в их общем мире. Она стояла, замершая, с круглыми от шока глазами, похожая на испуганного котёнка. Это было... Невыразимо. Невероятно. В груди у Мобэй вспыхнуло что-то горячее и щемящее, острое желание немедленно прижать это маленькое существо к себе и никогда не отпускать. Но её язык, всегда такой точный в угрозах и приказах, оказался беспомощен. Вместо слов она сделала шаг вперёд. И ещё один. Сян Фэй, всё ещё в ступоре, невольно отступила к стене. Мобэй остановилась прямо перед ней, заслонив собой свет от окна. И начала разглядывать. Медленно, внимательно, как драгоценную редкость. Её взгляд скользил по растрёпанным коротким волосам Сян Фэй, по её лицу, лишённому духовной энергии и потому казавшемуся ещё более хрупким и нежным, по её маленьким рукам, сжавшимся в кулачки от волнения. Она даже слегка наклонила голову, изучая. — М-Мобэй? — снова пискнула Сян Фэй, её уши пылали от этого пристального, молчаливого осмотра. — Что... что ты... Мобэй подняла руку. Сян Фэй зажмурилась, ожидая... она не знала, чего. Но пальцы лишь коснулись её щеки, провели по скуле с нежностью, которую демоница редко позволяла себе проявлять так открыто. — Цинхуа, — наконец произнесла Мобэй, и её голос был непривычно тихим, почти срывающимся. Она, казалось, с трудом подбирала слова, борясь с цунами немой нежности, захлестнувшей её. — Ты... Прекрасна. Она сделала паузу, её пальцы мягко подняли подбородок Сян Фэй, заставляя встретиться с её горящим взглядом. — В любом своём обличии. Даже таком... — её взгляд снова скользнул вниз и вернулся обратно, и в её глазах вспыхнула та самая, редкая, сокровенная искорка, — ...маленьком. И прежде чем Сян Фэй успела что-то ответить, протестовать или сгореть от стыда, Мобэй наклонилась (ей пришлось наклониться чуть больше, чем обычно) и прижалась губами к её губам. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй обретения. Поцелуй, который говорил: «Я нашла тебя. Снова. И ты идеальна. Совершенно идеальна, даже ростом с мышонка». А когда они оторвались, Сян Фэй, всё ещё прижатая к стене, увидела, как на обычно бесстрастном лице её жены медленно, словно восходящее солнце, расцветает самая настоящая, беззащитная и бесконечно умилённая улыбка. Та, которую раньше видела только она. И в этот момент все страхи растаяли. Осталась только она, её громадная (в прямом смысле) демоническая жена в её крошечной квартирке, и понимание, что их связь сильнее любых миров, мониторов и разниц в росте. — Ладно, — выдохнула Сян Фэй, обвивая её шею и зарываясь носом в дорогую ткань её одежд. — Только не смейся. И... как ты вообще это сделала? — Цзюнь-Шан, — просто сказала Мобэй, обнимая её и с лёгкостью приподнимая, чтобы не наклоняться так сильно, а Сян Фэй зависла в воздухе, как котёнок, взятый за шкирку. — Он открыл порталы, связывая их душами. — Она прижала свою маленькую жену к груди. — Теперь объясни, почему ты живёшь в такой... коробке. И Сян Фэй, всё ещё в её объятиях, засмеялась, потому что это был самый странный и самый прекрасный день в её жизни в этом мире.

⋆꙳•❅*°⋆❆.ೃ࿔*:･*❆ ₊⋆

— Ох, спасибо, моя королева, но не стоило. Сян Фэй неловко рассмеялась, когда на стол перед ней опустился крафтовый пакет с едой, перегораживая экран ноутбука. Удивительно, как меньше чем за неделю Мобэй смогла разобраться во многих технологиях этого мира, научившись пользоваться даже сервисами доставки еды. Владычица пика Аньдин была уверена, что без Ло Бинхэ и его манипуляциями с временем-пространством во снах тут не обошлось. Зная упрямство своей жены, та вполне могла жестко присесть на уши своему повелителю. Шэнь Юань уже успел упомянуть, как Бинхэ за ночь устроил себе марафон двухсот пятидесяти культовых фильмов человечества. Что ж, зато теперь он мог понимать всякие отсылки своего мужа. — Цинхуа не позавтракала, — на бледном лице проступила тень недовольства. — Вовсе нет, я выпила три кружки кофе, — девушка деловито поставила пакет с едой на колени, разглядывая его содержимое, примеряясь, с чего начать. От запаха теплой промасленной бумаги начинало тянуть под ложечкой. Рот непроизвольно наполнился слюной. — Это не еда, — Мобэй покачала головой, когда перед ее лицом возникли пальцы с зажатой между ними ломтиками картошки фри. Она скосила взгляд на довольную мордочку Сян Фэй. — А-а-ам, — протянула та, слегка покачивая картошкой перед лицом демона. Не меняясь в лице, та наклонилась и, придерживая волосы, заглотила почти сразу всю щепоть, напоследок слизывая языком кристаллики соли с пальцев. За секунду вспыхнувшее лицо писательницы сразу скрылось в плече ее жены, которая, пользуясь моментом, вытащила ее из-за стола и, прихватив пакет с едой, направилась к широкому дивану. Удобно поместив девушку между своих ног, Мобэй накинула на них плед, поставив поверх пакет с едой. Немного поерзав, Сян Фэй полным весом откинулась на грудь своей жены, задирая голову, доверчиво заглядывая в глаза. Вслепую нашарив в пакете еще ломтиков картошки, она протянула их Мобэй. И та, не возражая, приняла очередное подношение. Она хотела вновь взять еды, когда ее руку мягко перехватили, задерживая. Не успев сказать и слово, Сян Фэй затаила дыхание в тот момент, когда горячий язык намерено коснулся ее пальцев, собирая соль, оставляя влагу. Он провел по подушечке ее указательного пальца четкую, влажную, обжигающе горячую линию, сметая солёность. Движение было намеренно медленным, почти церемонным. Язык скользнул вдоль сустава, исследуя рельеф косточки, затем перешел на средний палец, задержался в ложбинке между фалангами. Сян Фэй ахнула, воздух застрял в легких, когда пальцы полностью погрузились в жаркую глубину рта. Мобэй подняла глаза. Их взгляды встретились. В темной глубине глаз демоницы плескалось нечто глубинное, утробное, и удовлетворение от того, что ее Цинхуа вот так, затаив дыхание, отдается этому простейшему акту заботы, превращенному ею в пытку нежностью. Она не отпускала запястье, лишь слегка ослабив хватку, продолжала нежно скользить языком в жарком плену рта. Воздух между ними стал густым, как мёд. Сян Фэй больше не чувствовала ни веса пледа на коленях, ни запаха еды — всё её внимание было сосредоточено на скользкой гладкости языка под ее пальцами, влажных мягких губах Мобэй, что смыкались вокруг нее, на глубоком взгляде из-под густых чернильных ресниц. Она не пыталась одёрнуть руку. Напротив, её пальцы, предавшись, слегка изогнулись внутри этого влажного жара, бессознательно отвечая на ласку. Её взгляд, широко распахнутый, тонул в тёмных глазах Мобэй. И всё, что она там видела, сводилось к одному: владение, удовлетворение и бездонную, немую нежность. Пульс Сян Фэй отдавался в груди и в кончиках пальцев, зажатых во рту у Мобэй. Казалось, демоница чувствует каждый удар, и каждый из них доставляет ей тихое, сокровенное удовольствие. Наконец, язык совершил последний медленный проход, и губы, мягкие и влажные, с лёгким неслышным чмоком отпустили её пальцы. Но свободы не последовало. Мобэй не отпустила запястье. Она лишь прижала ладонь любимой к своей щеке. Кожа была прохладной на фоне разгоревшегося лица Сян Фэй. — Мобе… — выдохнула Сян Фэй, и голос её звучал тихо, на грани шепота. — Молчи, — прошелестела Мобэй, и её голос, тихий и низкий, вибрировал где-то в груди Сян Фэй, отзываясь в самых глубоких её частях. — Ты всё ещё голодна. И тогда Мобэй сделала нечто, от чего у Сян Фэй перехватило дух во второй раз за минуту. Она наклонилась и приникла губами к её внутренней стороне запястья, к тому месту, где под тонкой кожей отчаянно стучал пульс. Поцелуй был долгим, тихим, как клятва, запечатанная на самой жизни. — Ешь, — сказала Мобэй, наконец отпуская её руку и указывая взглядом на пакет с едой. Но теперь её собственный голос приобрёл лёгкую, едва уловимую хрипотцу. — Или… — она сделала паузу, и в уголке её рта дрогнул тот самый, редкий, искренний полу-намёк на улыбку, — …или эта жена найдет другой способ тебя накормить. Сян Фэй, всё ещё дрожащая, с лицом, пылающим огнём, послушно сунула руку в пакет. Но она уже не могла есть так же беззаботно, как обычно. Каждый кусочек был наполнен вкусом этого момента — вкусом соли, тепла и абсолютной, всепоглощающего уюта.

⋆꙳•❅*°⋆❆.ೃ࿔*:･*❆ ₊⋆

В день, когда им пора было возвращаться обратно, Сян Фэй застала свою жену на пороге дома в окружении целого леса картонных коробок, привезенных службой доставки не более чем полчаса назад. Мобэй стояла, скрестив руки, и с суровым видом разглядывала каждый бокс, будто полководец перед решающей битвой. — Мобэй? — Сян Фэй неуверенно подает голос, так и не решившись переступить за порог загородного особняка. Мобэй, витая в своих мыслях, казалось, даже не замечает ее, а в руках мелькнул до боли знакомый кусочек ткани. Это был один из мешочков цянькунь, которым когда-то пользовалась писательница. Где Мобэй его нашла и как смогла вообще перетащить его в этот мир? Демоница разворачивает ткань, превращая мешочек чуть ли не в пододеяльник, размером чуть ли не с тело Шан Цинхуа. Наконец, заметив её, Мобэй обернулась. На её обычно невозмутимом лице читалась тень торжествующего удовлетворения. — Ты возвращалась домой? — Почему А-Фэй так решила? Сян Фэй подошла ближе, наконец выходя во двор, с любопытством читая надписи на коробках, но, к сожалению, названия компаний не приближают ее к ответу о содержимом. — Это… мой старый цянькунь. Я думала, он потерялся навсегда, — тихо проговорила она, трогая знакомую ткань. — Он всегда лежит в моих одеждах. Сян Фэй искренне удивлена. Что ж, на одну тайну меньше. Она растягивает губы в мягкой улыбке. Ее жена иногда слишком сентиментальна, несмотря на холодный фасад. — Так что все-таки в коробках? — Сян Фэй подошла ближе и без колебаний уткнулась лбом в плечо Мобэй, позволяя той обвить её рукой за талию. — Цинхуа часто ворчит под нос, когда работает с документами, — начала Мобэй, её пальцы принялись нежно закапываться в короткие волосы Сян Фэй. — Мгм, — та согласилась, прикрыв глаза. — Цинхуа постоянно пачкается в чернилах. Роняет и ломает кисти. В голосе Мобэй звучала не критика, а тщательная, скрупулёзная констатация фактов — будто она годами собирала досье на главную проблему в жизни своей супруги. — Эта жена решила проблему. На какое-то время, — заключила Мобэй, и в её тоне прозвучало глубочайшее удовлетворение. — М? — Сян Фэй оторвалась от её плеча, не понимая. Она посмотрела на гору коробок, потом на серьёзное лицо Мобэй, потом снова на коробки. Мысль озарила её, как вспышка мягкого, розового света. — Моя королева… — прошептала она, глаза постепенно округлялись. — Это что… это всё… РУЧКИ?! Мобэй кивнула, и это был самый величественный и самодовольный кивок в истории мироздания. В груди у Сян Фэй что-то распахнулось, разливаясь по телу дурацким, пьянящим теплом. Её счастливый визг был мгновенно поглощён — не ладонью, а губами Мобэй, которые приникли к её собственным в мягком, однозначном поцелуе. А потом её втянули в крепкие, несокрушимые объятия, в этом картонном лесу, который был не складом, а самым настоящим памятником тихой, наблюдательной любви.