Эхо теней

Есть множество легальных способов стать невидимкой. Можно замереть. Можно закрыть глаза. А можно прийти на вечеринку, где все знают друг друга исключительно по фотографиям в соцсетях, где личность скрыта за маской глупого никнейма, а от искренности остается лишь осадок на дне бокала. И этой вселенской тусовке ты всего лишь фон. Статичный пиксель, которому остается только надеяться, что его заметят. Пространство содрогалось в лихорадке. Словно кокон, из которого с силой старалось вырваться нечто уродливое и влекущее одновременно, оно дрожало от низкочастотных вибраций. Музыка разрывала барабанные перепонки физическим давлением, басом, что вдавливал кости в пол и громыхал где-то в глубине грудной клетки. Свет – синий, красный, ядовито-желтый – резал глаза кислотным маревом, вырывая из темноты обрывки лиц, смех, блеск стекла и лоск дорогих нарядов. Каждые выходные настоящее безумие охватывало самый злачный из существующих районов города, погружая в хаос ночную жизнь. Занка стоял на противоположной стороне дороги от небезызвестного бара, словно боясь переступить порог между раем и адом. Из массивных дверей с шумом то выходили, то заходили новые люди разной степени сознательности, циркулируя кровью по венам этого места. В глазах щипало от терпкого запаха курева вкупе с дешевым парфюмом, виски прожигало от непрекращающейся какофонии звуков, да и атмосфера, в целом, крайне не располагала своей доброжелательностью. Он озирался на прохожих, чувствуя себя полным идиотом. Просить помощь Августа и Рию в выборе образа было огромной ошибкой, потому что теперь, привыкший к спокойным оттенкам ткани и расслабленной многослойности, Занка ощущал себя каким-то цирковым клоуном, сбежавшим с Бродвея. Сквозь вырез дорогой шелковой рубашки глубокого синего цвета с благородной азиатской вышивкой он кожей ощущал холодный ночной воздух, узкие брюки сдавливали и без того худощавые ноги, а эти остроносые туфли на широком каблуке и синяя подводка вокруг глаз... Нелепые доспехи порнографичного рыцаря, который пришёл не на тот турнир. Он даже не собирался идти на эту вечеринку, погружаться в обитель разврата не входило в его планы, но, стоило только краем уха услышать одно единственное имя, как он не раздумывая бросил все дела. Ведь если это означало заполучить право даже на малейший шанс увидеть его, то грех было им не воспользоваться. Всю дорогу парня разъедала импульсивная идея встретить Энжина, который, заметив его в толпе, обязательно отметит его необычный стиль и неповторимую харизму. Он готовился. Как влюбленная восьмиклассница, он готовился встретиться с человеком, чей образ, стоило ему только замаячить на горизонте, стирал все рациональное в Занке, лишая почвы под ногами и заставляя витать в облаках. Ниджик осознавал свою нездоровую обсессию в полной мере, к гадалке не ходи, и так очевидно, что он помешался. Но сделать с этим ничего не мог. Никакие уговоры и взывания к разуму не работали, если дело касалось этого нахального, немного грубого, отчасти излишне прямолинейного, но катастрофически эмпатичного и привлекательного парня. Занка купился на его доброе сердце, как ребенок. Энжин был первым, кто смог по достоинству оценить его способности, первым, кто вместо бесконечных укоров и нравоучений смог по-человечески поддержать, когда это было так необходимо, первым и единственным, кому Ниджик не побоялся бы открыться со своей настоящей стороны. Глупо, не правда ли? К сожалению, это понимали все, кроме самого Занки, твердо уверенного в том, что ему под силу переступить порог рабочих отношений, перейдя к чему-то большему. Ему было бы достаточно даже разрешения просто находиться рядом, будто брелок на ключах, пользы от которого нет, но глаз радует. Или иногда выбираться куда-то после работы. Что угодно, только не снисходительная вежливость и дежурная улыбка, присущая тем, кто не выходит за рамки коллег. Последний раз Занка вдохнул свежий ночной воздух, прежде чем обоняние обожгло густым дурманом из запахов парфюма, алкоголя и пота. Он шагнул внутрь, и толпа поглотила его, как брошенный в бездну камень. Перед глазами мелькали опьяненные своим персональным безумием лица, Занка не знал здесь никого, кроме одного человека, которого намеревался найти во что бы то ни стало. Он старался обходить стороной излишне буйный центр, продвигаясь вдоль стен и не встречаясь ни с кем взглядом. Краем слуха до него долетали обрывки чужих фраз, брошенных определённо ему, и Ниджик молился всем существующим богам, чтобы его игнорирование списали на шум и глухоту и просто оставили в покое. Нарываться на конфликты он явно не желал, хоть внутри и закипал до температуры вулканической лавы после каждого вульгарного комментария. Занка терпел это, терпел случайные (и не совсем) прикосновения незнакомцев, и мысленно умолял цепи самоконтроля не оборваться в самый неподходящий момент. А это дорогого стоило. Глаза, постепенно привыкнув к полумраку, лихорадочно сканировали пространство. Найти знакомую макушку в этом зудящем муравейнике казалось чем-то невозможным, все равно что иголку в стоге сена. Но ошибки быть не должно, совсем недавно друг выложил публикацию с отметкой именной этого места, а значит оставалось только, как ослепленный светом крот, рыскать в полутьме. И в тот момент, когда надежда была практически потеряна, парень наконец отыскал свою цель. Энжин. Энжин стоял спиной, отгородившись стеной от происходящего позади него хаоса, о чем-то активно переговариваясь с высоким широкоплечим барменом с глубоким шрамом на левом глазу. Золотистые взъерошенные волосы отбрасывали блики в такт мерцания софитов и гирлянд, за ухом извечно пряталась сигарета с запахом ракетного топлива, а его смех, громкий, заразительный, с присущей хрипотцой, разрезал грохочущий бас, долетая до самых отдаленных уголков клуба. Он сиял. Он был живее, чем когда-либо его помнил Ниджик. Настоящий и искренний, без рамок субординации, без бравады серьезного взрослого. Обычный человек. Обычный Энжин. Занка замер, как завороженный, ловя малейшее изменение мимики на привлекательном лице и блеск в янтарных глазах, отчаянно не замечающих его. Он никак не мог перестать восхищаться им, как бы ни старался. Вдоль ребер мгновенно расползалось тепло, стоило только задержать взгляд на парне чуть дольше, чем предполагают чертовы рабочие отношения. На секунду в его груди вспыхнул маленький, едва тлеющий огонек надежды. Он уже хотел было окликнуть друга, но тут же прикусил язык, стоило материализовавшейся словно из воздуха девушке с кукольной улыбкой повиснуть на татуированной шее. Она что-то непрестанно шептала парню на ухо, всем телом прижимаясь ближе. И это не выглядело, как пустой флирт. Это была картина полного взаимного поглощения, когда мир сужается до размеров барной стойки и одного шота на двоих. Энжин снова рассмеялся, приобнимая незнакомку за талию, и в этот раз от звука чужого смеха внутренности Занки оледенели до критических значений. Титаник ожиданий на полной скорости врезался в айсберг разочарования. Уголек погас так же быстро, как и разгорелся, залитый ледяной водой. Больно не было. Было никак. Пустота, внезапная и всепоглощающая, сковала горло колючей проволокой, лишая воздуха. Занка стоял, словно его пригвоздили к этому месту, и наблюдал, как рушится хрупкий карточный домик его надежд, который он месяцами выстраивал в своем воображении. Потребовалась доля секунды, чтобы пелена розовых очков треснула, осколками впиваясь в глаза. Он и прежде видел разных девушек рядом с Энжином, о его любовных похождениях сплетничали все коллеги. Но парень закрывал на это глаза, уверенный, что они лишь знакомые, считая, что окружающим скучно, и потому они тратят силы на какие угодно домыслы, лишь бы разнообразить серость будней. Ему говорили, что Энжин бабник. Его предупреждали, что Энжин не способен любить. Но Занка до последнего надеялся, что за хорошим отношением и доброжелательностью стоит нечто большее, чем вежливость. Порой действительно лучше один раз увидеть, чем сотню раз услышать. Это как смотреть на пламя, охватывающее твой дом, место, которое ты считал никогда не разрушится. Ты знаешь каждую трещину на его стенах, каждый сбитый угол, ты помнишь до деталей оттенки света, когда тот падал на пол в определенное время дня. А теперь от него осталось ничего, кроме пепла и гари в легких. И ты не можешь закричать, только стоишь и смотришь, как догорают последние фрагменты памяти и чувство безопасности. И внутри такая тишина, что слышно, как тлеют последние угольки. Занка стыдливо отвернулся. Воздуха стало резко недостаточно. Оставаться более не имело смысла. Он пробирался обратно сквозь толпу не осознавая происходящего, отталкиваясь от чужих плеч и лавируя в этом сладком химическом мареве. Он не бежал, его выталкивало невидимым, но отвратительно осязаемым шоком увиденного. Легкие жгло от горечи, кипящей ядовитым коктейлем, смешиваясь с кровью и стекая по венам. Грудь больно сдавило в тисках, затрудняя каждый судорожный вдох. Духота бара мгновенно стала невыносимой. Ноги сами пронесли его через лабиринт тёмных коридоров, мимо целующихся в нишах тел, мимо охранника, смотрящего сквозь него, прямо к тяжелой двери, за которой была тишина. Холодный воздух улицы обжег ледяными поцелуями разгоряченные щеки, на языке выступил вкус железа. Только сейчас Занка осознал, что до крови прокусил изнутри щеки, чтобы не дать волю эмоциям. Он вновь проиграл. Но почему? Почему?! Хотелось кричать от непонимания, но был ли в том смысл, если единственным, кто ничего не понимал, был сам Занка? Итог был предрешен, на самокопания не было сил. В целом, копаться было не в чем, скрипя сердцем, но честно признавался себе парень. Он просто в очередной раз оказался недостаточно хорош. И проблема была не в ветреной натуре Энжина, не в субординации, не в смазливом личике той девушки, и даже не в детской наивности Занки, поверившего, что его наконец заметят. Все дело было в его слабости. А жалкие слабаки недостойны любви, ведь они не сделали ничего, чтобы ее заслужить. Воображать себя исключительным, тем, кто сможет заполнить пустоту меж пазлов в душе другого человека, не являясь при этом ничем особенным, а лишь серой проекцией пародии на жизнеспособность, было в высшей мере эгоистично. В Занке никогда не было любви к себе, все его существо всегда было направлено на доказательство своей ценности, проявлявшейся через одобрение другими. Он знал, что сам по себе ничего не стоит, и эта ситуация более чем наглядно показала, где его место. Простая и привычная истина. Только от очередного подтверждения нее было также больно, как и в первый раз. От распирающих черепную коробку мыслей на душе стало еще более гадко. Хотелось напиться. Настолько, чтобы цветные жидкости в стеклянных емкостях приняли форму химического растворителя, способным стереть причиняющее боль. Стереть образ Энжина. Стереть унижение. Стереть саму эту ночь. Ноги сами несли Занку прочь от проклятого бара, сквозь безлунную ночь, где звезды заменяют огни многоэтажек, а тишина наступает только с рассветом, совсем ненадолго, чтобы вновь уступить шуму большого города. Музыка из соседних заведений теперь была далеким подземным гулом лишь действующим на нервы. Парень шагал не поднимая взгляд, сменяя метр за метром, подгоняемый жгучим стыдом и пустотой, которая требовала заполнения любой ценой. Вспышка боли на мгновение ослепила, посыпавшись искрами из глаз. Занка выругался под нос, потирая пострадавший лоб и переводя глаза на напавшего. Но фонарный столб смотрел на парня с безмолвным осуждением. Прошло несколько секунд неловкого осознания, прежде чем удивление сменилось раздражением, и Ниджик со всей силы пнул стальную опору, тут же пожалев о содеянном, когда кости завибрировали от боли. Свет недовольно моргнул, возвращаясь в привычное состояние, пока нарушитель порядка шипел от боли, схватившись за ногу. Злость также быстро отступила, как и нахлынула, оставив вместо себя самоуничижительное веселье. «До чего же ты докатился, Занка? Истеришь совсем как ребенок, самому не стыдно?» – мысленно ругал себя Ниджик, заливаясь смехом. Фонарь снова вопросительно моргнул, напоминая, что парень здесь не один и придаваться безумию на улице, где полно не самых лицеприятных зевак, идея так себе. Но так долго копившиеся чувства рвались через край, найдя выражение в столь неправильной форме, прошитой насквозь горечью. Занку не волновало, увидит ли кто его истерику, посчитают ли его сумасшедшим и не вызовут ли полицию. Было плевать. Единственный, чье мнение всегда волновало парня, предал его, а по сравнению с ним все остальные не более чем пыль из-под ногтя. Неужели это и есть свобода? Когда в легких не осталось воздуха, а смех больше стал напоминать хрипы, Занка наконец пришел в себя. Осмотревшись по сторонам, он не узнал район, куда его занесли собственные ноги. Улица была полутемной, вокруг ни души и только слабый свет, исходящий из невысоких окон здания рядом, освещал лицо. Очередной бар, очередная незамысловатая вывеска. «Вандал» возвышался над парнем, и что-то иррациональное тянуло в него, вопреки здравому смыслу. Занка сомневался не дольше минуты, прежде чем обхватить холодную ручку двери. Атмосфера в нем была до непривычного тихой. Низкие кирпичные своды, закопчёнными от вековой, или искусственно состаренной, копоти, тусклые лампы Эдисона в железных клетках, бросающие жёлтые, умирающие пятна света на столешницы из темного дуба. В воздухе висела симфония запахов: старая древесина, хмель, уксус, пыль и подтекшая нота дорогого виски. Музыки почти не звучала, только тихое щемящее инди-фолк из, словно плачущего, старого винилового проигрывателя в дальнем углу нарушало загробную тишину. Здесь не было лихорадки, присущей тому месту, откуда сбежал Занка, здесь была тягучая, меланхоличная прострация. Люди сидели поодиночке или парами, почти не разговаривая, уткнувшись в свои телефоны или просто в пространство перед собой. Это был бар для тех, кто уже отгулял, тех, кто еще не начал, или тех, кто решил растянуть свое падение на всю ночь. Никто даже не поднял взгляд, когда прозвенел колокольчик, оповещающий о приходе нового гостя, все будто утонуло в прострации. Стараясь не потревожить траурное молчание, парень прошел к барной стойке, где без особого энтузиазма бармен натирал и без того чистый бокал, явно имитируя деятельность. Занка сделал заказ наугад и через несколько минут на стол опустилось нечто, цветом напоминающее сидр. Он с недоверием посмотрел на свое отражение в темном стекле бокала, за которым медленно тлели пузырьки, но сделал глоток на пробу. Дальше все было, как в тумане. Ниджик не помнил, что делал новый заказ, но спустя неопределенное время перед ним стояли еще три кружку какого-то мутного напитка, а в груди разливалось тяжелое, но греющее онемение. Где-то на периферии сознания шелестела мысль, что нужно больше. И Занка велся на этот голос из бездны, который не обещал ничего хорошего. До тех пор, пока эта немыслимая субстанция в фужере помогала отвлечься от грязно-серых мыслей, пока внутренности не зудели от отвращения к себе, пока его лицо с каждым новым глотком становилось все более размытым, он следовал этому зову. Он поднял руку, чтобы поймать взгляд бармена и сделать новый заказ, но вдруг зацепился локтем за стройный ряд посуды, опрокидывая сначала на стол, а после, в неудачной попытке поймать, прямо на пол. Пронзительно прозвенел звон стекла, осколки и остатки напитка брызнули на рубашку. «Черт, черт, черт», – прошипел Занка себе под нос, чувствуя знакомый прилив стыда от своей нелепости. На автомате стараясь оттереть расползающееся темное влажное пятно, он напоролся на остатки стекла, неглубоко, но ощутимо врезавшиеся под кожу. Острая боль пронзила ладонь, стекая тонкими алыми каплями вдоль бледного запястья, удивительно яркими на фоне тусклого света. Парень смотрел на них дольше необходимого, фокусируя зрение, и эта мелкая рана казалась ему незаконченным иероглифом. Символом всей его никчемности. – Уборная по коридору направо, – равнодушно оповестил бармен, возвышаясь скалой над ним, вооружившись веником. – С-спасибо, – с натугой выдавил из себя Занка, окончательно растерявшись. Он должен был извиниться за причиненные неудобства, пообещать возместить ущерб, но алкогольное онемение накрыло его с головой, смыв острые углы здравомыслия. Мозг успевал обрабатывать не больше двух запросов в минуту, больше – грозило перегрузкой. Потому, сконцентрировавшись на приоритетной задаче, Занка направился промыть рану, по пути вспоминая, где находится право. В самом конце зала тускло светилась табличка с разделением на мужской и женской туалет, Занка не задумываясь толкнул нужную дверь плечом. Но ноги тут же вросли в кафель. В маленькой, заляпанной граффити комнате, под мертвенным светом люминесцентной лампы, склонившись над раковиной стоял парень. Его спина была напряженной тетивой, готовой порваться в любое мгновение, длинные дреды скрывали лицо. Но Занке не требовалось видеть чужое выражение, чтобы понять, какой момент ему, мягко говоря, не посчастливилось застать. Взгляд успел зацепиться за две ровные полосы порошка на маленьком круглом карманном зеркальце, всего мгновение, и одна из них исчезла в трубочке из купюры. Неизвестный парень резко и шумно втянул носом воздух, выпрямился, запрокинув голову, и зажмурился. Его смуглое лицо мелькнуло в отражении грязного зеркала над раковиной. Занка никогда не имел дел с наркоманами, они в его жизненном нарративе всегда были грязью этого мира, людьми, упавшими ниже теоретически возможного дна и получающими кайф в своем декадансе. Но этот парень был другим. Брови болезненно сошлись над переносицей, линия губ сломалась в неровной линии, пальцы в многочисленных кольцах сжали край столешницы до хруста. Казалось, он не получает удовольствие, а, наоборот, проходит через болезненную, но необходимую медицинскую процедуру. Словно балансирует на грани могильной ямы. И в этот момент небесные глаза Занки встретились с беспросветной мглой. Время замедлилось. Тишину нарушал только монотонный гул вытяжки. Не разрывая зрительный контакт, неизвестный медленно опустил голову, золотые колечки на его дредах звенькнули. Он даже не пытался скрыть следы преступления или оправдаться, просто повернулся всем телом к так и стоящему в проходе гостю и наблюдал. Его глаза были черными озерами в безлунную ночь, зрачки поглотили всю радужку, оставив лишь тонкое кольцо цвета неонового всполоха. Но даже в этой в черноте горел огонь сознания, что теперь тщательно анализировал нежданного посетителя его личного уголка преисподней. Острый, как скальпель. – Боже, прости, – отмерев от шока начал извиняться Занка, ощущая, как жар от чужого внимания сжигает его изнутри, – я не хотел мешать, лучше позже зайду. Он уже намеревался спешно ретироваться, но тело словно окоченело неспособное сдвинуться даже на сантиметр. Он умолял свои ноги бежать прочь, но те, вопреки всем законам логики, не поддавались на его зов. Неизвестный молчал пару секунд, показавшихся вечностью. Уголок рта дернулся в ухмылке. – Не извиняйся, – его голос был хриплым, немного гнусавым и картавым, но невероятно четким в этой тишине. – В каком-то смысле мы коллеги. Ниджик непонимающе нахмурил брови. Заметив это, парень кивнул на все еще кровоточащую ладонь. – Дезинфекция. Ты только пришел, а я... а я уже. И глухо рассмеялся собственному остроумию. «Мозги совсем расквасило», – подумал Занка. Он сделал шаг назад, затем еще один, и вывалился обратно в коридор, плотно прикрыв за собой дверь. Холод кирпичной стены немного охладил пылающее где-то в глотке сердце. Органы вибрировали в такт его ударам, расползаясь дрожью во всех конечностях. Занку трясло. От того, что он увидел, от этого взгляда. И от ощущения, что даже сквозь разделяющее их толстое дерево он до сих пор чувствует на коже касания бездны, выворачивающие сухожилия наизнанку. Она пугала. Нет, она внушала ужас. Но вместе с тем абсолютно деструктивно притягивала. Занка шумно сглотнул. Ему все еще было необходимо промыть рану, пока в нее не попала зараза от этого прогнившего насквозь места, но теперь он боялся туда возвращаться. Только не после того, как так позорно сбежал. Уже второй раз за вечер. Забив на все моральные рамки, парень толкнул дверь в женский туалет, молясь всем богам, чтобы там никого не оказалось. В крайнем случае, рассуждал он, в таком образе и при определенном освещении, его можно принять за не очень симпатичную девушку, главное рот не открывать. Здесь пахло совсем иначе – приторно сладкими духами и пудрой, осевшей в воздухе. От переизбытка ароматов кружилось в голове, но выбора не оставалось. Парень включил воду и подставил ладонь под ледяную струю, шипя от боли и смывая уже запекшуюся кровь. Белая раковина окрасилась в розовый. Никаких обеззараживающих средств, естественно, рядом не оказалось, поэтому, остановив кровь и вытерев наспех руку бумажным полотенцем, Занка внутренне выдохнул, надеясь, что эта минимальная дезинфекция поможет ему не умереть от заражения крови. Или хотя бы повысит шанс на выживание. Он устало поднял взгляд на свое отражение. Из зеркала на него смотрено испуганное, бледное существо с синевой, как у утопленника, под глазами. Косметика почти вся стерлась, в глазах – усталость и алкогольная дымка. Насколько же жалко. Где-то сзади, в одной из кабинок, поднялся шум, и, боясь быть раскрытым, Занка вышмыгнул прочь, запоздало вспомнив про пятно на рубашке. Сил ненавидеть себя почти не осталось. Вернувшись за бар, он втиснулся обратно за стойку, и, поймав усталый взгляд уже такого по-родному знакомого бармена, показал два пальца, без слов делая заказ. Вскоре перед ним опустились два шота какой-то настойки, и парень выпил их один за другим, почти не чувствуя вкуса. Только желанное жжение в пищеводе, сулившее забвение, смогло вернуть его в привычное состояние где-то между отвращением и равнодушием. Глаза предательски слипались, когда Занка кожей почувствовал чье-то присутствие. Фигура, примерно с него ростом и комплекцией, заняла соседний стул, вперившись уже знакомым взглядом. – Так значит, тебя привлекает более гендерно-нейтральная обстановка? Или ты из «этих»? Голос был тем же – низкий, с легкой, едва уловимой хрипотцой, но теперь в нем явственно слышался акцент. Совсем ненавязчивый, мягкий, с немного неправильными ударениями и мелодичностью, что так чуждо контрастировал с угрюмостью бара. Уже знакомый незнакомец сидел рядом, закинув нога на ногу и подперев подбородок ладонью, с небрежной грацией хищника. Занке потребовались пара секунд, чтобы собрать глаза в кучу, и немалое усилие воли, чтобы не разбить голову о стол. – Нет, – ответил он на оба вопроса разом. Парень рядом рассмеялся. Он попросил выпить и осушил поданный шот в одно мгновение, словно там была простая вода, а не кислотная субстанция. Либо же время в голове Занки совсем перестало иметь форму, став кашеобразной, то ускоряясь, то, наоборот, застревая между зубов. Он внимательно, насколько позволяло искаженное сознание, изучал человека рядом, не чувствуя при этом никаких угрызений совести. Да, было определенно неловко так пристально смотреть на чужого человека, но он был уже достаточно пьян, чтобы смириться с неизбежным. Сбежать третий раз уже явно не удастся, поэтому придется адаптироваться. Как минимум, чтобы потом описать полиции, по каким опознавательным знакам искать его убийцу. «Но если меня убьют, как я свяжусь с полицией..?» – мысленно рассуждал парень, – «Надо написать Рию». Он неуклюже набрал сообщение, наделав по сотне ошибок в каждом слове и пару раз точно промазав по кнопке отправки, но основная суть должна быть ясна. По крайней мере, он на это надеялся. – Итак, – парень придвинулся ближе так, чтобы касаться острым коленом бедра Занки, на что тот лишь покосился, слишком удивленный подобному нарушению его личного пространства, но недостаточно быстро соображающий, чтобы вовремя отпрянуть, – что тебя занесло в это тухлое место? «Говорят, излить душу незнакомцу помогает также, как при психотерапии. Или проще послать на три буквы?» – спрашивал себя Ниджик, прикидывая потенциально возможные исходы события. И ни один из них не был достаточно вдохновляющим. – Прежде чем задавать личные вопросы, по этикету, стоит хотя бы представиться. – Джаббер, – легко ответил парень. – Теперь все формальности соблюдены? Занка утвердительно кивнул, послав к черту свои прошлые мысли. Убьют, так убьют. Мозг, словно древний компьютер, слишком медленно обрабатывал поступающую информацию. Странное имя, акцент, нетипичная внешность... Явно иностранец, рассудил Ниджик. Решив все же тщательнее осмотреть своего собеседника, он скользнул взглядом вдоль фигуры рядом. Дреды, что прежде закрывали лицо, теперь были собраны в высокий неаккуратный хвост, а на кончиках поблескивали аккуратные колечки, позвякивающие при каждом движении головы. Бедра обтягивали кожаные брюки, а на голый торс цвета кофе с молоком был надет темно-фиолетовый бархатный пиджак, украшенный множеством булавок и цепочек, придавая владельцу стиль легкого бунтарства вкупе с официозностью. Его лицо выражало спокойствие и флер вежливой доброжелательности, но глаза, все также безднно-черные, изучали собеседника с неослабевающим, почти научным интересом. Он был словно призрак, пришедший из другого времени и пространства. – Занка, – представился Ниджик. Улыбка засияла на губах Джаббера. – Очень приятно. Выпьем за знакомство? – он постучал перстнем по поверхности стойки, обращаясь к флегматичному бармену – Зодил, нам две «Комы» за мой счет. Занка хотел было отказаться, мол и так выпил достаточно, да и название коктейля доверие не внушало, но Джаббер был непреклонен. «Ну, хотя бы узнал, как зовут одного из свидетелей», – думал он, уже мысленно устраивая себе панихиду. – Так и волей какого случая ты оказался здесь? – напомнил вопрос парень, отпив из принесенного бокала. – Только не говори, что девушка бросила. Коктейль по вкусу слабо отличался от предыдущих, заметил Занка, либо же его вкусовые рецепторы совсем покинули его тело, но, главное, дарил то невесомое и расслабляющее ощущение, позволяющее отпустить вожжы контроля. – Типо того, – начал размыто он, – точнее, мы даже не встречались. Просто увидел ег... ее... с другой... с другим. А потом ноги сами сюда принесли. Джаббер сочувствующе похлопал парня по плечу. – Mon cher, она тебя недостойна. В мире полно других прекрасных девушек, которые будут готовы землю целовать, по которой ты пройдешь, не зацикливайся на ней одной. Тем более, что ты ей, судя по всему, равнодушен, раз она так легко сменила вектор увлечения. Занка устало уперся лбом о тыльную сторону ладоней. В голове гудело, язык заплетался, но он старался не поддаваться на провокацию играющего в крови алкоголя. – Было бы все так просто, – вздохнул он, – она не такая, как все остальные. – Неужели первая любовь? – хитро улыбнулся парень. Занка слабо кивнул, все также пряча лицо в ладонях. Открыто признаться в таком ему было неловко даже перед самим собой. – Ну ты даешь, – снова рассмеялся Джаббер, – угораздило же тебя. Такой молодой, а уже познал боль разбитого сердца. – Мне двадцать четыре. – А мне двадцать пять. Хочешь сказать, что уже старик? – В нашем возрасте уже некоторые семьи заводят, – нахмурился Ниджик, все-таки выходя из укрытия и переводя взгляд на собеседника. – Как будто пора уже остепениться, начать задумываться о будущем... а не спиваться в баре на краю города, – добавил он самоуничижительно. Джаббер цокнул языком, закатывая глаза. – Занка, Занка... Кто же тот негодяй, что вселил в тебя такие серые мысли? Родители? – Старшие брат с сестрой, – честно признался он, – они не посоветуют плохого. Парень неопределенно пожал плечами в ответ. – Как знать. Как по мне, это сущий бред и тоска. Если всю жизнь будешь плясать под чужую дудку, однажды забудешь, как звучит мелодия твоего сердца. А когда задумаешь по-настоящему, будет уже поздно. – Как знать, – парировал Занка. – Всяко лучше, чем... – Чем быть мной? – закончил за него Джаббер, хитро прищурившись, на что Ниджик слабо кивнул. – Не спорю, не лучший пример для подражания. Мое прошлое в руинах, будущее сумрачно, а мои лучшие друзья порошок и выпивка. Для кого-то такая жизнь может показаться сущим адом, но я сам сделал ее такой. Своими руками построил то, чем являюсь, и не стыжусь этого. Человеческий век слишком короток, чтобы думать о последствиях и строить планы, которые совсем не факт, что будут воплощены в жизнь. – он отпил с бокала и в темных зрачках заплесали огоньки. – Лучше я запечатлею память о себе на полотне звездного неба судеб вспышкой метеора, разрезающей собой мрак, а после распадусь на искры космической пылью, чем навсегда останусь заложником страха перед невесомостью. Ты со мной не согласен? Джаббер говорил совсем не как человек под кайфом, скорее как сомелье, дегустрирующий жизнь, или как психиатр, разбирающий интересный случай. Его тягучая речь с картавыми нотками гипнотизировала, растекалась ядом по слуху, постепенно вводя в транс. – Не думаю, что в этом есть что-то поэтичное, – пробормотал Занка, сопротивляясь мареву. С каждым новым словом собеседника он чувствовал, как его защитная оболочка под действием алкоголя и такого пристального внимания начинает стремительно трескаться. – А я думаю, – парень приблизился катастрофически близко, посылая к черту все рамки приличия и вежливости, настолько, что Занка мог метафизически ощутить, как под чужой кожей бурлит химия, – что в жизни нет ничего привлекательного настолько, чтобы цепляться за нее изо всех сил слабеющих пальцев. Она заставляет чувствовать боль, – он тыкнул тонким пальцем с перстнем кроваво-алого цвета – Занка бы не удивился, окажись это действительно растворенная кровь – прямо в место, где лихорадочно билось чужое сердце, – прямо там. И мы оба ее чувствует. Разница только в том, что твоя острая, свежая, от мира снаружи, а моя... Моя хроническая. Внутренняя. Джаббер поднял мутный взгляд, натыкаясь об арктический лед напротив, и, впервые за долгое время, улыбнулся по-настоящему. Улыбка вышла кривой и усталой, но в ней была опасная магнитная искра, на которую, он знал, не возможно не повестись. Он вновь отодвинулся на приличное расстояние, напоследок скользнув ногтем вдоль ткани рубашки, под которой, как в лихорадке, судорожно вздымалась чужая грудь. – Боль нельзя концентрировать. Ее нужно растворять. И мы оба оказались здесь потому что ищем этот растворитель. Только твой, – он указал на пустые шоты, – в стакане, а мой – немного тоньше. Занка не был настолько глуп, чтобы вестись на подобного рода манипуляции, но был достаточно пьян, чтобы допустить мысль о правоте Джаббера. С животным ужасом парень постепенно осознавал, что тот не был так прост, как могло показаться с первого взгляда. Вся эта мишура, блестки, звон украшений, показная небрежность – все это не больше, чем театральная выдумка. Сценический костюм, под которым прятался Дьявол. Он в деталях, он в едва заметных мелочах, но именно они ослепляют, именно в них таится главное зло, способное сбить с истинного пути. Занка видел в Джаббере свои самые темные черты, признать которые боялся больше смерти. А для Джаббера смерть была лишь номиналом. – К чему ты ведешь? – нервно сглотнул Ниджик. – Раз уж мы с тобой уже друзья, – Занка скептически выгнул бровь на такое смелое заявление, – предлагаю перейти к более практичным средствам, – парень выпрямился, и несколько прядей скользнули по его голой коже. – Скажу честно, твой способ забыться – полное дерьмо. А у меня есть кое-что получше, чем это одинокое пьянство, чтобы забыть того, кто, очевидно, не стоит тебя и даже твоего разбитого стакана. Он встал, и его фигура на мгновение перекрыла тусклый свет лампы, отбросив на Занку тень. – Я сижу вон там, в соседнем зале, за колонной. Кроме меня туда никто не ходит. Если захочешь сменить растворитель – приходи. Несколько купюр, способных с лихвой покрыть счет Занки, коснулись стойки. Джаббер отсалютовал бармену и пошел прочь, не оглядываясь, пока его дреды мягко колыхались за спиной, позвякивая колечками при каждом шаге. Парень долго смотрел ему вслед, пока ткань фиолетового пиджака не скрылась во тьме, а звон колец полностью не растворился в эхо. В ушах стояла похоронная тишина, нарушаемая лишь плачущим мотивом из проигрывателя. Страх настойчиво твердил ему: «Не смей. Уйди домой. Хватит», – но леденящая сердце пустота призывно выла внутри, требуя новую жертву. Джаббер предлагал не просто забвение, он предлагал понимание. Опасное и ядовитое. Занка медленно слез с барного стула, соприкасаясь нетвердыми ногами с зыбучей поверхностью. Пространство вокруг растекалось звездной магмой сквозь сетчатку, прожигая в глазах всполыхи искр. Реальность словно остановила свое течение, позволив обдумать сюжетно важное решение, концентрируясь на тусклом мерцании ламп и крае фиолетового бархата, что, словно маяк, указывал путь во тьме. И он сделал свой выбор. Безумие чистой воды. Каждый шаг по липкому от пролитых напитков полу отдавался в висках, смешиваясь с бешеным стуком сердца. Мир сузился до тоннеля, ведущего по ту сторону жизни. Иногда мы принимаем решения не головой и даже не сердцем, а пустотой внутри. Она как черная дыра, ненасытная и жадная, требующая новых чувств и ощущений, новой жертвы, способной ее заполнить. И, когда появляется такая возможность, мы летим ей навстречу, не задавая вопросов. Будь то ядовитая деструкиця, или свет далекой, но холодной звезды, не имеет значения, лишь бы утолить то гнетущее чувство голода, что сжирает изнутри. Просто потому это лучше, чем вечная темнота. Джаббера сидел в углу дивана, раскинувшись с небрежностью Люцифера в изгнании, основав свой маленький персональный ад. На столе перед ним лежала маленькая аптечка из потертого металла и невысокий бокал с чем-то полупрозрачным, в котором плавал крупный кусок льда. Он даже не обратил внимание на вошедшего, разглядывая пламя свечей, и его профиль в мерцающем свете казался резким, почти скульптурным. – Добро пожаловать в мое царство теней, – подал голос парень, и его акцент окрашивал слова в странные, музыкальные тона. Занка опустился на противоположный край дивана, чувствуя, как старый сафьян похрустывает под ним. Между ними лежала дистанция в метр, но она одновременно ощущалась и пропастью, и невероятно тонкой нитью. – Почему ты позвал именно меня? – спросил парень, и его собственный голос показался ему чужим после всего выпитого и затянувшегося молчания. Джаббер наконец перевел на него взгляд. В нем по-прежнему плескалась чернота, но теперь, вместо дотошного анализа, в нем проглядывалось усталое любопытство. Неужели сам не ожидал, что Занка решится выбрать его сторону? – Ты не такой как они, – он неопределенно обвел рукой гипотетическую толпу, – в тебе есть нечто authentique, mon cher. Большинство людей носят маски, даже когда им невыносимо больно, но ты открыто признаешь свою слабость, полностью возлагая тяжесть вины на собственные плечи. Боюсь даже спросить, что произошло в твоей жизни такого, что ты стал как открытая рана. Он наклонился вперед, поворачиваясь всем телом к парню и заглядывая тому в самую глубину души. Свет свечи выхватил из полумрака мелькнувший в его глазах метеор искры. – Это редкость, а редкие вещи меня интересуют. Дай сюда руку. Это не было просьбой, скорее мягкой командой. Занка, почти не думая, протянул руку с замотанной в бумажную салфетку ладонью, и Джаббер осторожно коснулся ее холодными пальцами. Кровь уже остановилась, запекшись по краям, но порез все еще неприятно вибрировал при неосторожных движениях. Из аптечки пахло спиртом и чем-то травяным, неприятно ожигающим слизистую. Парень смочил ватный диск из маленького флакона и, не дав Занке подготовиться, провел им по ране, заставив последнего поежиться. Боль не была острой, но все же довольно неприятной, вынуждающей прикусить губы, чтобы лишний раз не дернуться. Что-то гипнотизирующее было в плавных движениях темных пальцев, той сосредоточенности, с которой Джаббер придавался делу. Закончив он наложил тонкий пластырь с изображением котенка, под недоверчивым взглядом своего пациента. – Не смотри так предвзято, – рассмеялся он, – других у меня нет. Главное, чтобы он справлялся со своей задачей, не так ли? – Откуда у тебя вообще с собой аптечка? – спросил Занка, осматривая свое «боевое ранение». – У Зодила попросил после того, как ты сбежал от меня в туалете. Не думал же ты, что я ее у себя в кармане рубашки ношу? Занка скептически выгнул бровь, проводя взглядом вверх и вниз вдоль скрытого одним лишь пиджаком торса. «Юморист хренов», – подумал он, задержав на долю мгновения внимание на острых ключицах, что в полумраке свечей напоминали тонкие линии стрел, одна из которых предательски воткнулась наконечником в легкое, заставив дыхание сбиться. Парень надеялся, что его секундная заминка останется без внимания, но потемневший взгляд Джаббера говорил об обратном. – Неужели ты был настолько уверен, что я приду? – спросил Занка, возвращаясь в привычное состояние. Джаббер неопределенно повел плечом, складывая медикаменты на место. – Не исключал вероятности, – он откинулся назад, прихватив свой стакан и делая маленький глоток. – Принцип неопределенности никто не отменял. Слушай, – он любопытствующе наклонил голову в сторону собеседника, – раз с внешними инфекциями разобрались, думаю, можно переходить к внутренним. Так кто он? Тот призрак, что заставляет тебя бежать от самого себя? Занка сжался явно не желая потрошить собственную душу перед этим не внушающим доверие человеком, от которого одному богу известно, что можно было ожидать. Силуэт Энжина до сих пор маячил на периферии зрения, а расшатанное сознание очень реалистично рисовало звук его смеха над жалким положением Ниджик. Что он вообще здесь забыл? Какую цель преследует и на что надеется? – Неважно, – пробормотал он, – все равно ничего не изменится. – Вот именно, – мягко согласился Джаббер. – Ничего не изменится, даже если ты напьешься до такого состояния, что на утро тебя найдут под барной стойкой с циррозом печени. Ты, безусловно, имеешь право на страдания, копить эмоции гиблое дело, вот только мир от этого не перевернется, а боль останется. Вопрос только в том, как научиться с ней сосуществовать. – И что ты предлагаешь? – Можно попытаться изучить ее, – прищурился парень, растягивая губы. – Рассмотреть под микроскопом состав химических соединений, чтобы увидеть ее истинную, уродливую форму, – он поставил бокал на стол и потянулся к внутреннему карману пиджака. На свет показался маленький стальной контейнер с изящной гравировкой узоров. Щелкнула крышка. – Перенастроить свое восприятие, сделав ее не мукой, а фоном для новых ощущений. Катарсисом. Из портсигара на Занку уставились хаотично разбросанные бледно-голубые таблетки правильной круглой формы, напоминающие собой детские конфеты. Но остатки логики подсказывали, что сладостями баловаться Джаббер его бы точно не позвал. – Что это? – спросил парень дрогнувшим голосом. – Ключ, – просто ответил Джаббер, подцепив ногтем один из кругляшей, – к двери, находящейся между опьяняющим забытьем и болезненной ясностью. Он, конечно, не стирает память, – последовал театральный вздох, – но меняет освещение в комнате твоего сознания, вытаскивая наружу тени, в которых порой есть ответ на те вопросы, которые при свете дня невозможно разглядеть. Словно в «Матрице», он протянул на ладони таблетку, способную отправить в новое измерение. Черные и бездонные глаза держали Занку на коротком поводке, не вынуждая, но не сокращая дозволенное расстояние. Это не было соблазном в привычном понимании слова. Скорее, вызовом. И глубоким, отчасти пугающим, пониманием того, что сейчас происходило внутри Занки. – Я не заставляю. Ты можешь отказаться и вернуться к своей рутинной тоске, точно зная, что она тебе не поможет, – Джаббер подбросил в воздух таблетку, легко ее поймав. – А можешь принять одну и испытать нечто новое. Я буду рядом и не дам тебе упасть во мрак. Можем помолчать, можем поговорить. Обо всем, что тебя волнует, будь это страх темноты, любимая музыка, или о том, каково чувствовать себя бестелесным призраком на вечеринке жизни. Занка колебался. Это не был выбор между добром и зло, скорее, выбор между двумя видами падения: знакомым, темным, одиноким и неизвестным, светящимся этим странным голубым светом, в компании того, кого бы еще вчера парень предпочел обойти стороной. В этом была вся разница, контраст, ощутить который возможно только самому оказавшись на перепутье. Впервые кто-то не просто смотрел на него, а видел насквозь со всеми изъянами и сомнениями, и предлагал руку, чтобы упасть вместе. Пальцы поддрагивали, когда он неосознанно потянулся вперед. Наощупь таблетка действительно ничем не отличалась от конфеты, потенциальную опасность выдавал только легкий химический аромат, чем-то напоминающий запах медикаментов. Она легла на ладонь безобидно и монументально одновременно. Джаббер наблюдал, и, по мере нарастания колебаний в глазах Занки, в его собственных вспыхивали искры удовлетворенного триумфа, присущего ученому, когда эксперимент переходит в ключевую фазу. – À la tienne, – торжественно произнес он, поднимая бокал. – За новые тени. Последний раз Занка посмотрел на голубую таблетку, прежде чем одним рваным движением положить ее под язык. Вкуса почти не было, только слабая горчинка выступила, коснувшись слизистой, а после растворилась легким холодком. Парень поднял глаза на лицо Джаббера, озаренное пламенем свечи, и почему-то ни на секунду не сомневался, что тот сдержит свое обещание. Спустя минуту мир начал медленно, с неотвратимостью прилива, менять свою плотность. – Не жди фейерверков, как в сериалах, – голос Джаббера звучал будто из другого конца туннеля, хотя он сидел всего в метре. – Сначала изменится ощущение гравитации, только потом ты заметишь, как она захватит твое тело. Необыкновенное чувство смягчения расползалось вдоль мышц, медленно расслабляя их одну за другой, словно вытягивая стальные прутья напряжения. Эффект не был похож на алкоголь, лишающий чувства опоры под ногами, он дарил странную хрустальную ясность, обволакивающую подобно пуховому одеялу. Тяжелый остроконечный камень в груди не исчез, он все еще давил на внутренние органы своим грузом, но изменилось восприятие. Словно изнутри натянули теплый свитер, смягчающий каждый укол. Казалось, эту так долго причиняющую боль мелочь даже возможно вытащить, удивившись, что такая ничтожная вещь способна настолько распотрошить нутро. Занка посмотрел на свои руки, где линии на ладонях казались глубже, четче, как будто выгравированные. Он сжал и разжал кулак, наблюдая за игрой сухожилий под кожей, поражаясь гипнотизирующему эффекту. – Ну что? – спросил Джаббер, наблюдая за ним с той же внимательностью. – Странно, – пробормотал Ниджик. Собственный голос звучал в голове объемно, словно пропущенный через эквалайзер. – Я не чувствую себя пьяным, но и трезвым тоже. – Трезвость это иллюзия, mon cher. Просто ты привык к одному виду шума в голове, а теперь немного перенастроил частотный диапазон. Сквозь эхо в ушах Занка ощущал совершенно новые звуковые вибрации, казалось, он мог рассмотреть звук будто тот имел форму. Он поднял мутный взгляд на Джаббера, подмечая, насколько привлекательно тот выглядит в мягком желтом свете свеч. Раньше все ощущалось таким острым и колючим, даже плавные черты превращались в копья, способные пронзить сетчатку насквозь. Но не теперь. Парень мог не прикасаясь к дивану оценить гладкость кожи, не поднося руки к огню почувствовать его тепло, не приближаясь ощутить мягкость губ человека напротив на своих, пока тот так искушающе смотрел в ответ. Каждое кольцо в его дредах, каждая складка на бархате пиджака, тонкая сетка капилляров в покрасневших глазах и глубоко грустная улыбка, – все это было откровением, глубоко поразившим Занку. - Ты выглядишь несчастным, - пробормотал он, удивляясь собственной прямоте. Вещество сняло фильтр вежливости, оставив голую эмпатию. Джаббер слегка обнажил ряд белоснежных зубов, растягивая улыбку, и самозабвенно упал головой на изголовье дивана. – Счастье – скучная метрика. Меня интересует только интенсивность и глубина погружения, а на дне всегда темнота и холод. Такова цена. – Значит, ты хочешь утонуть? – Я хочу найти дно, – пояснил Джаббер, неопреденно махнув рукой в воздухе. – Чтобы, либо оттолкнуться от него, либо понять, что его нет, а есть только бесконечная глубина. Это мой личный способ понять, стоит ли продолжать бороться или просто поддаться и плыть по течению. Он снова сделал глоток, и Занка не успел уследить, когда темные омуты глаз оказались в опасной близости, затягивая в толщу бездны. – А ты? – тихо спросил Джаббер, скользя кончиками ногтей вдоль бледных предплечий. – Ищешь дно или пытаешься остаться на поверхности, хватая ртом воздух? Образ Энжина всплыл в воспоминаниях туманной дымкой. Черты знакомого лица перемешались, стекая вдоль рамок сознания, словно смытые волной. Они больше не причиняли боли, став плоской картинкой, старым, выцвевшим от времени фото. – Я думал, что он моя поверхность, моя возможность дышать, – слова текли изо рта легко, без привычного внутренного цензора, – но оказалось я просто смотрел в отражение луны на воде. Недостижимой, далекой и... чужой. Занка поразился, что говорил о своей боли так легко, словно она никогда ему не принадлежала. Он описывал ее будучи сторонним наблюдателем, равнодушным до холода на кончиках пальцев, замечая глупую банальность и инфантильную обсессию. И в этом была настоящая свобода. Джаббер кивнул, слыша его мысли. – Любовь такое глупое явление, – ухмыльнулся он, – сколько судеб сломал этот набор химических реакций, спровоцированных ошибкой восприятия. Самые сильные страдания приходят от наивной веры в уникальность собственной боли, но все мы болеем одними и теми же болезнями. Просто у кого-то простуда, а у кого-то сепсис. Он снова потянулся к карману, но не за портсигаром, а маленькой упаковкой мармеладных мишек. Это выглядело так нелепо и по-детски в контексте происходящего, что Занка не сдерживаясь рассмеялся с ироничности картины. Наверное, впервые за последние месяцы он смеялся без проволоки тоски на шее. – Что? – Джаббера подхватил общее веселье, улыбаясь контексту происходящего. – Глюкоза помогает. На, выбирай, – он протянул пакетик парню, – только желтые не бери, они на вкус как мыло. Последовав его совету, Занка взял зеленого, тут же бросая себе в рот. Мармелад растекался причудливой сладко-кислой мягкостью, взрывая все органы чувств разом. От нахлынувших ощущений он даже зажмурился, завертев головой. – Это невероятно, – удивлялся он, хватая теперь красного медвежонка, – ты говорил не ждать фейерверков, но это именно он и есть! – Вот видишь, – в голосе Джаббера звучало удовлетворение, – мир полон крошечных невинных удовольствий, которые начинаешь замечать только отключив стальную броню защиты. Занка задумался над тем, сколько мелких радостей он упустил, находясь в плену собственных ограничений. Ежедневный страх совершить ошибку и упасть в глазах чужих, совершенно ничего не значащих для него людей, теперь казался инородным, абсолютно не ложащимся на его кожу. Сколько бы он еще так продержался, прежде чем натянутая со скрипом маска правильности треснула прямо на его лице, вперившись осколками в кожу? Месяц? Год? Всю жизнь? Неожиданное озарение, что теперь он ни за что не променяет свободу на вычурную глянцевую картинку «нормы», ударило молотом о его привычное русло будней. – Я хочу еще, – твердо заявил он. – Бери, я же не запрещаю. – Нет, я не про мармелад. Джабберу потребовались пара секунд, прежде чем с удивленным «О?» он склонил голову к плечу, смотря на нового человека перед собой. Того Занку, которого он встретил этим вечером словно подменили, или, вернее сказать, вывернули наизнанку, оголив его самые уязвимые и тонкие черты. Он напоминал собой невесомый хрусталь, способный треснуть от перепада температур и чуть более ощутимого, чем обычно, давления. Его было страшно разбить, но заманчивое желание запечатлеть момент его падения невероятно привлекало. – Куй железо, пока горячо, да? Не боишься перейти черту? – Хочу узнать, что скрыто под твоей броней, – без малейшего сомнения ответил он, приближаясь настолько, что дыханием мог коснуться загорелой кожей, – мои внутренности ты уже увидел. Думаю, будет справедливо, если и ты откроешься мне. Тем более, что ты обещал быть рядом. – Touche, – признал поражение Джаббер, поднимая руки в примирительном жесте, – если падать, так вместе. С этими словами он достал новую таблетку, ловко подбросив ее в воздухе, а после поймав ее ртом. Занке не требовались объяснения, что от него ждут. «Доверяешь ли ты меня достаточно, чтобы пойти на этот шаг?» – мысленно задавал ему вопрос Джаббер, уже зная ответ, когда парень скользнул ледяной ладонью вдоль его щеки. Прямая передача. Кровь к крови, мгновенно смешиваясь в рискованном тандеме, где интимность лишь предлог к жажде. Ужасающая красота и ритуалистика в самой страстной из ее форм. Первое, на что обратил внимание Занка, что от Джаббера невероятно приятно пахнет. Смесь табака и химической сладости обволакивала с полувдоха, погружая разум в тягучее марево ощущений, лишая всех прочих чувств, кроме ощущения его губ на своих. Первый контакт был почти невесомым, пробным. Но давление быстро усиливалось, вытесняя нежность неконтролируемым желанием получить больше. Больше касаний, больше ощущений, больше горечи на языке, когда крошечная, уже подтаивающая таблетка плавно переместилась к нему, разливаясь уже знакомым вкусом. Джаббер не торопился отстраняться, лишь больше углубив поцелуй, будто желал убедиться, что она растворится именно там, в их общем пространстве. Его рука плавно скользнула вдоль предплечий и легла на шею Занки, пальцами вплетаясь в его волосы у затылка, одновременно властно и удерживающе, не давая парню отступить, даже если бы тот захотел. Мир сузился до точки между их губами, до вкуса химии и всего ранее выпитого, до холодка, расползающегося по языку и небу, и жара, стекающего по спине след за касаниями чужих рук. Занка не думал. Он только чувствовал. Позволял этой минуте растянуться в вечность. Не без разочарованного вздоха они оторвались друг от друга, стоило веществу раствориться в крови. Оставаясь в сантиметре между губами и дыша одним воздухом, каждый ощущал, что последний оплот обороны пал под напором вражеского наступления. – Теперь мы в одной лодке, mon cher, – с лукавой ухмылкой выдохнул Джаббер, – и либо мы причалим к одному берегу, либо бесследно утонем. На этот раз эффект не был постепенным, а мгновенным и всеобъемлющим. Словно по щелчку выключателя, обоих одновременно накрыло волной ощущений, заставив каждый окружающий звук по-новому заиграть. Каждый шорох, каждый смешок и лязг бокалов слились в единую странную, диссонирующую симфонию, что была совершенна в своем исполнении. Занка ощущал их связь на физическом уровне, как туго натянутую струну, соединяющую грудные клетки, и колеблющуюся при каждом ударе лихорадочного сердца. Он смотрел на Джаббера и видел не просто человека, а энергетическое поле. Трепетное, колючее, с темнеющими областями в скоплении лиловых галактик. Видел, как собственная аура вибрирует в такт его, в отражении черных дыр зрачков, а тот, в свою очередь, видел все в Занке. – Тебя окутывает страх, – прошептал парень. Больше это не было догадкой и разыгравшимся воображением, а лишь сухой констатацией факта, прочитанного с него, как с открытой книги. – Ты боишься тишины внутри, когда все это, – он обвел пальцем пространство вокруг, указывая на химический след в их общем восприятии, – заканчивается и ты остаешься наедине с пустотой, которую не можешь заполнить ничем. Джаббер снисходительно улыбнулся, отводя взгляд. Маска самоуверенного циника трещала по швам, грозясь рассыпаться прямо ему в ладони на суд этого катастрофически догадливого парня. На лицо легла тень настоящей и неприкрытой уязвимости. Его поймали в его же ловушку, подсветив в самом углу темной комнаты, где он думал, что один. – Как проницательно, – тихо и самоуничижительно улыбнулся Джаббер, теряя всю напускную легкость, – разделив со мной кайф, решил разделить и моих демонов? Занка отрицательно замотал головой, и слова с чужой, но точной уверенностью текли в повисшей тишине. – Это не демоны. Это огромная дыра в груди, уходящая концом в сингулярность, – он указал на свое солнечное сплетение, следя за каждым изменением мимики в лице напротив. – У меня такая же. Просто ты нашел свою уже давно и пытаешься ее чем-то залатать, а я свою только сегодня обнаружил. Джаббер медленно выдохнул, откидываясь на спинку дивана и впервые за вечер расслабляясь. Театральность покинула его тело, уступив место выступившей усталости. Не этого эффекта он хотел добиться, но, возможно, именно он был ему так необходим. Странная, почти нежная связь тянулась между их сердцами, проводником которой стала неприкрытая ложью химия. Они оба были на разных полюсах одного и того же опыта, разница лишь в том, что один погрузился в него с голой, а другой только коснулся поверхности. Но оба они оказались в ловушке собственного восприятия. – Ты неожиданно внимателен для мальчика с разбитым сердцем, – пробормотал в потолок он, и его голос растерял остатки медовой сладости, став более грубым, но, в противовес, настоящим. – Я не мальчик с разбитым сердцем, – немного обижено ответил Занка, что было отчасти правдой, ведь сейчас он ощущал себя человеком меньше, чем существом, состоящим из чистого обостренного восприятия. – Просто... теперь я вижу. – Видеть это проклятье, Занка. Уверен, что хочешь им обладать? «Если это означает всегда видеть тебя таким, какой ты есть сейчас, то у меня нет ни единого сомнения», – мысленно пообещал Ниджик, но не решился озвучить вслух. Было что-то неискреннее в этих громких, но пустых обещаниях, особенно теперь, когда им было достаточно прикосновений, чтобы сказать больше, чем способна человеческая речь. Со всем теплом, что еще осталось в самых тайных чуланах его души, он провел кончиками пальцев вдоль напряженных черт лица Джаббера, разглаживая усталость. Если мир за пределами этого бара и существовал однажды, то больше от него не осталось даже пепла. Была только эта точка контакта, пламя свеч, отбрасывающих двойные тени на стене, и тихий, взаимный шепот двух потерявшихся душ, нашедших утешение в химическом тандеме. И, к своему удивлению, Занке не хотел быть больше нигде. – Уже поздно спрашивать, да? О том, что стало спусковым механизмом? Джаббер снова улыбнулся, но на этот раз улыбка вышла совсем уж беззащитной. – Да, поздно. Bienvenue en enfer, mon ami. Добро пожаловать в ад. Здесь, по крайней мере, интересно. Он протянул руку, в пригласительном жесте. В их маленькую персональную вселенную, построенную на костях и обломках прошлого, где впереди нет ничего, кроме кромешного мрака космоса, и даже света звезд недостаточно, чтобы осветить тропу. Занка положил свою ладонь поверх его, сцепляя пальцы о смуглые запястья, изрезанные едва заметными тонкими шрамами. Кожа была холодной, но, ощущая под ней биение горячего сердца, он знал, что, не смотря на этот лед, прикосновения она дарила самые живые и искренние. Настоящий якорь в меняющемся мире. – Что теперь? – немного растерянно спросил Занка, чувствуя, как какая-то детская тревога перед неизвестным растекается по нервам. – Ничего, – честно ответил Джаббер, – Когда пройдет эффект, вряд ли ты захочешь повторить этот эксперимент. Но, по крайней мере, пока ты здесь, мы можем без страха смотреть в бездны друг друга не боясь захлебнуться. Он поднял черные озера глаз, где плескалось нечто новое – не анализ или игра, а чистосердечное признание. Он слишком хорошо знал людскую натуру, чтобы верить во «взаимно» и «навсегда», но все равно шел вопреки здравому смыслу, если вдруг интересовался кем-то настолько, чтобы позволить приоткрыть завесу своей микровселенной. Магия веществ пройдет, но память о человеке останется, став, возможно, новой ступенью в понимании собственного пути. В Занке он видел попутчика, не более, просто, как оказалось, попутчика крайне смышленого, чтобы разгадать ребус его запутанных извилин. Было достаточно, что тот ощущает то же, что и он сам. О большем понимании он и не мечтал. Время сжалось, как пружина, и замерло, пока они безумолку говорили о себе и своем прошлом. Слова текли легко, без привычных фильтров и цензоров, вынося на поверхность то, что годами лежало на дне. Словно два хирурга, проводящие операцию друг на друге без анестезии, они потрошили самое сокровенное, позволив вытащить всю ту гниющую боль, копившуюся за невозможностью быть показанной хоть кому-то. Быть кем-то принятым без лишних оговорок было чем-то новым и ранее неизвестным, а оттого только больше притягивало, вызывая зависимость гораздо более тяжелую, чем вещества. – У меня вопрос, – тихо начал Джаббер, и его акцент зазвучал особенно мягко, почти мурлыкающе. – Гипотетически, если я скажу тебе, что прямо сейчас, в этот самый момент, больше всего на свете я хочу поцеловать тебя, но без той химической горечи, что была между нами, а настоящего тебя, ты сбежишь? Занка почувствовал, как внутри все замирает. Он повернулся лицом к парню, замечая, что впервые за вечер тот не улыбался, а был смертельно серьезен, совершенно констрастируя с тем, кого он видел последние часы. Ниджик отчетливо ощутил, как задрожали струны нервных окончаний от подкатывающего к горлу предвкушения и понимания, что, если он согласится, этот поцелуй будет другим. Он будет выбором. Желанием. – Нет, – ответил он также тихо, заставив воздух задрожать, как от удара по хрустальному бокалу, – не сбегу. Он покадрово видел, как в глазах Джаббера что-то вспыхнуло, тут же потухнув, сдерживаемое последниеми остатками контроля. Парень медленно, будто давая ему время передумать, приблизился ближе, напоследок сверкнув метеорами в зрачках, прежде чем окончательно быть поглощенным космической толщей. Этот поцелуй не имел ничего общего с первым. Тот был переходом, неосторожной пробой пера, тогда как этот – заявлением. Губы Джаббера были теплыми, уверенными, неторопливо исследующими новые территории и границы дозволенного. Его рука снова нашла шею Занки, но теперь прикосновения не были удерживающими, они не подчиняли своей воли, а позволяли полностью раствориться в их мягкости, плавно скользя вдоль затылка и плеч. Занка задыхался от этого контраста. Тело, не привыкшее к подобным проявлениям заботы, плавилось от желания и ощущений. Ему было катастрофически мало. Забираясь ладонями под ткань пиджака, он вновь и вновь касался подтянутого загорелого тела, внутренне умирая и возрождаясь вновь, стоило ощутить на своих губах горячее несдержанное дыхание. Джаббер что-то шептал на французском, выводя узоры поцелуев на бледной шее, подбираясь к чувствительным ключицам, от одного только прикосновения к которым, Занка хотел лезть на стену, ведь эти ощущения не шли ни в одно сравнение с чем, что когда-либо испытывал. Химия между ними не была метафорой, она стала физической, жгучей и осязаемой. Вещества обострили восприятие в тысячи раз, и каждое движение языка, ощущение солоноватого привкуса кожи под ним, неровный вздох на границе с остановкой сердца погружали с головой в хаотично пылающие чувства. Занка тонул в них, и у него не было ни малейшего желания выныривать. – Mon Dieu, – прошептал Джаббер, упершись лбом о лоб Занки, так и не разлепив глаза и отдаваясь в волю терзающих тело и душу ощущений, – это не было частью плана. – Какого плана? – выдохнул парень горящими губами. – Плана на вечер. На жизнь. Да на что угодно. Джаббер отстранился. Его взгляд был глубоким и голодным, лишенным всякого намека на игру. Вещества обнажили не только страхи, но и самые простые животные желания. – Занка, – сказал он, и имя на его языке звучало как заклинание, – здесь слишком много людей и слишком много воздуха между нами. Я не позволю, чтобы кто-то другой даже краем глаза увидел тебя таким, каким ты предстал только передо мной. Он взял его руку, кладя себе аккурат на то место, где в лихорадке содрогалось мечущееся сердце прямо под горячей кожей. – Я живу в десяти минутах отсюда. Тихое и темное уединенное место, где никто не будет смотреть. Где мы можем... продолжить наше исследование. Без перерывов и посторонних, – его слова обволакивали и соблазняли, но в них не было ни капли лжи – лишь огоненная отчаянная прямота. – Если ты скажешь «нет», я вызову тебе такси и мы больше никогда не увидимся, обещаю. Если скажешь «да», – он замолчал, крепче сжимая руку на своей груди, – мы упадем в эту кроличью нору вместе, и я не знаю, что нас ждет на дне. Он смотрел насквозь парня, отдавая решение в его руки, и Занка знал, что это не манипуляция. Это была граница, последний шанс остаться в болезненном, но старом и понятном мире. Всю жизнь он выбирал безопасность. Оставаться в тени, любить на расстоянии, бояться сказать что-то лишнее и держать лицо безукоризненное лицо члена идеального общества. Одна маленькая ошибка привела его к череде падений, отмыться от которых он уже никогда не сможет перед самим собой, но стоит ли оно того? Каждое из них таило в себе опасность, но, вместе с тем, несло одухотворяющую частицу независимости. Быть собой, не скрывать тьму, идти на поводу зова бездны. Джаббер предлагал не просто упасть, он предлагал с разбегу прыгнуть во мрак океана, где нет ничего из его прошлого вычурного мира. Еще вчера Занка бы даже думать о таком не смел, а сегодня с непоколебимой уверенностью сжимал чужую руку, готовый броситься хоть в аквариум к акулам. Главное, что вместе. Это чувство пугало. Но и невыносимо притягивало. Он не стал говорить вслух, было достаточно одного кивка. Твердого и не сомневающегося. Улыбка, которая тронула губы Джаббера, была совсем другой – не кривой, не грустной, а дикой, почти первобытной, полной обещания и опасности. – Parfait, – прошептал он, и, не отпуская его руки, начал подниматься. – Allez. Поехали. Пока тень страха не догнала тебя снова. Он бросил на стол несколько купюр, даже не глядя на сумму, и потянул Занку за собой к выходу. «Вандал», запах спирта и табака, плачущие мелодии пластинок – всё это осталось позади, размытое и неважное. Впереди была только тёмная улица, ночь и неосязаемое, но жгучее обещание того, что ждёт в десяти минутах езды. В тихом и тёмном месте, где можно продолжить падение, уже не в одиночку. *** Подъезд пах старым деревом, пылью и слабым запахом ладана. Лифт глухо дребезжал, поднимаясь на последний этаж. Они стояли плечом к плечу, и Занка чувствовал, как всё его тело вибрирует в унисон с гудением этой металлической клетки. Джаббер, подсвеченный тусклым светом лампочки, смотрел прямо перед собой, отрешенно и сосредоточенно одновременно, будто шел на эшафот. Дверь открылась в полную темноту и он шагнул первым, щёлкнув выключателем. Потребовались пара мгновений, чтобы глаза привыкли к темноте и смогли рассмотреть представшее перед ними пространство. Занка беззвучно охнул, стоило оказаться внутри квартиры, что была словно материализовавшаяся проекция внутреннего мира Джаббера. Почти пустая огромная комната с высокими потолками и почерневшим от времени полом, окна, занавешенные тяжелыми, плотными шторами, убивающими любой намек на уличный свет. И стены сплошь исписанные граффити. Спирали, причудливые формы, искаженные лица и сотни нечитаемых фраз на неизвестных языках смотрели на парня сверху вниз посланиями божеств из другого мира. Пахло свежей краской, пылью, уже знакомой химией и воском. Пока Занка пораженно осматривал исписанные стены, ставшие полотнами безумного творца, хозяин этого места зажигал стоящие повсюду свечи. Комната начала оживать в танцующих оранжевых отсветах, рисунки зашевелились на стенах. Безмолвная армия стражей тьмы. – Bienvenue dans le château de ma folie, – тихо сказал Джаббер, сбрасывая пиджак и оставляя того на полу темно-фиолетовым пятном. – Добро пожаловать в замок моего безумия. Я ненавижу электрический свет, он слишком стерилен. А пламя прощает и скрывает. С гипнотической медлительностью, он поджигал одну свечу за другой, наполняя пространство десятками пьянящих ароматов. Он стоял спиной к Занке, и тот позволил себе фривольность вдоволь рассмотреть играющие мышцы лопаток, скользящие под кожей при каждом движении. В мягком оранжевом свете, полуобнаженный, в только спущенных на бедрах брюках, Джаббер казался еще более нереальным, чем прежде. Закончив, он распутил высокий хвост, и дреды с перезвоном колечек рассыпались по его спине, отбрасывая на стену длинные пляшущие тени. Он проплыл прямо к парню, и расстояние между ними снова сократилось до минимума. – Ты все еще здесь, – констатировал он, слегка наклонив голову, – на твоем месте я бы сбежал еще на пороге. Не сожалеешь? – Нет, – ответил Занка слишком быстро, но это была правда. Страх был, да, как и предчувствие точки невозврата. Но сожаления? Его не было. Была только натянутая струна ожидания где-то внизу живота. – А ты? – Нисколько, – он притянул бледную руку к своим губам, касаясь костяшек едва ощутимым поцелуем. – Сожаления – это яд, который пьешь в надежде, что отравятся другие. Внутри Занки все трепетало от невероятной, почти болезненной остроты чувств. Он видел каждую пору на загорелой коже, каждый шрам, каждый след усталости под глазами. И все это было очаровывающей с первого взгляда, но, по-истине, жестокой правдой. – Я уже говорил, но ты не такой, как все. Ты первый, кто увидел во мне дыру и не попытался заткнуть ее оптимистичной чушью. Кто просто посмотрел в нее вместе со мной. Джаббер коснулся ладонью его виска, проводя пальцем по линии щеки к уголку губ. Его прикосновения было невероятно нежными, влекущими, контрастируя с грубой эстетикой всего вокруг. Ниджик склонил голову, прижимаясь щекой к его руке, задыхаясь от его запаха. Их третий за вечер поцелуй звучал как обладание. Медленно, без спешки, в сердцевине их личной вселенной, стирая границы восприятия, он транслировал глубину боли, рвущейся наружу с каждым новым движением губ. Занка впустил чужой язык внутрь, позволив исследовать, а зубам слегка прикусить нижнюю губу. Он отвечал тем же, плавясь от сочетания ласки с силой. Его руки скользнули по голой спине Джаббера, ощущая под пальцами выпуклость позвонков, напряжение мышц, неровность шрамов, которых здесь было еще больше. Джаббер издал вздох граничащий с хрипом, в котором смешались облегчение, голод и отчаяние. Он оторвался от чужих губ, чтобы прижать свои к шее Занки, ниже уха, прямо над сонной артерией, стремясь выгрызть ее из-под кожи. Укус пустил волну электричества по коже, и парню стоило огромных усилий не застонать в голос от боли, посыпавшейся искрами из глаз. Щеки заалели от стыда, когда он понял, что хочет еще. С Джаббером ему было всего мало. – Я хочу слышать тебя, – прошептал тот горячим дыханием прямо в кожу. – Хочу видеть, как тени играют на твоем теле. Хочу узнать каждый сантиметр тебя также досконально, как знаю рисунки на своих стенах. Это пугает тебя? – Да, – честно выдохнул Занка, пальцами впиваясь в дреды и притягивая лицо парня обратно к своему. – Но пугай еще. Это было все, что нужно было услышать Джабберу. Его руки нашли пояс джинсов Занки, расстегнув их одним точным движением. Все происходило как в странном замедленном ритуале. Каждое прикосновение было осмысленным, каждый сброшенный предмет одежды – шагом к взаимному обнажению. Вещество растягивало время, делая каждый момент вечностью. Занка чувствовал текстуру старого паркета под босыми ступнями, прохладу воздуха на коже, но больше – тепло рук Джаббера, исследующих его рёбра, живот, линию бедер. Они двигались к дивану, спотыкаясь и не разрывая контакта, падая на него грудой костей и прерывистого дыхания. Свечи вокруг мерцали, отбрасывая на их сплетённые тела гигантские, сливающиеся тени на потолке. Джаббер оказался сверху, не давя, а лишь нависая, опираясь на локти по бокам от головы Занки, которому казалось, что парень над ним был одновременно и реальным, и мифологическим существом, снизошедшим до смертного. Богом тьмы и распада, способным убить одним усилием воли. Горячее и прерывистое дыхание спуталось в крошечном пространстве между их лицами. Свет пробивался снизу, подчеркивая скулы парня, делая глазницы еще глубже. Время перестало быть линейным, то сжимаясь, то расползаясь вдоль ребер. Звуки сердец, бьющихся теперь в единой ритме, напоминающим макабр, раздавались где угодно: в ушах, висках, точках соприкосновения тел, – но только не в груди. – Regarde-moi, – прошептал Джаббер, и его речь звучала родным языком этого полумрака, – я хочу видеть, как ты падаешь. Безумная, всепоглощающая чернота зрачков, в которой плавали золотые искры свечей, затягивала в свой мрак, лишая воли, и в этой бездне Занка видел отражение своей тьмы. Искаженной и прекрасной. Джаббер медленно опускался, ведя губами маршрут вдоль его тела, медленно и неумолимы, как движение ледника по глади океана. Виски, скулы, линия челюсти, шея, где бился дикой птицей пульс. Его руки скользили по бокам, согревая поддрагивающее тело, касались каждого сантиметра его оголенной кожи, будто картограф. Он отстранился, чтобы оценить со стороны свою работу. В его взгляде была адская смесь похоти с восхищением безумца, когда он провел кончиками пальцев от ключицы вниз, к соску, и кожа парня под ним вспыхнула мурашками. – Бледный, как луна, – зачарованно пробормотал он. – И также холоден. Но холод тут же растаял под его ртом. Он взял сосок в губы, сначала просто обняв теплотой, а после коснувшись лёгким, исследующим укусом. Занка выгнулся, впиваясь пальцами в его плечи. Боль была острой, чистой, идеально смешивающейся с наслаждением, стирая грань. Неловкость отступала, сжираемая пламенем обостренного восприятия. Ниджик видел всё: и свою собственную уязвимость, выставленную напоказ, и ответную наготу Джаббера, такую же полную и беззащитную. Прикосновение языка к чувствительной плоти было настолько же ясным, насколько иррациональным. Мир для Занки сузился до этой одной точки контакта, где не было больше Энжина, не было клуба, не было стыда. Была только электрическая дуга, прошивающая его от основания позвоночника до затылка. Он зажмурился, издав звук, средний между стоном и рыданием. – Non, – властно произнёс Джаббер, отрываясь. – Открой глаза. Смотри на меня. И Занка повиновался. Он утонул в этом чёрном, требовательном взгляде, когда язык Джаббера, уверенный, знающий, неумолимый, снова пришел в движение, доводя до исступления своей мягкостью. Это была пытка и награда одновременно. Парень не мог, да и не смел, отвести взгляд, даже когда слезы выступили на глазах от переизбытка ощущений. Джаббер наблюдал за каждой реакцией на смущенном лице, и сам дышал через раз, стоило слуха коснуться новому несдержанному стону удовольствия. Его собственное возбуждение усиливалось с каждым движением языка вокруг горячей головки, прижимаясь к животу нестерпимым напряжением. Смоченные слюной, пальцы коснулись нежного отверствия, беспрепятственно проникая внутрь. Занка был настолько поглощен ощущениями, что даже не заметил, когда к одному присоединился второй, мягко, но напористо раздвигая податливые стеночки. Он сдавленно промычал, закатывая глаза и царапая смуглую кожу ногтями, когда пальцы коснулись маленького чувствительного комочка нервов. До дрожи хотелось большего. – Я хочу быть внутри, – выдохнул Джаббер в самое сердце, и впервые в его голосе прозвучала неуверенность, – где нет масок и химии. Позволишь? Занку хватило только на судорожный кивок. Поцеловав на прощание внутреннюю сторону бедра, Джаббер вынул пальцы, оставляя требующую к себе внимания пустоту, и потянулся к полке в изоловье дивана, выуживая маленький флакон и маленькую квадратную упаковку. Его движения были по-прежнему точными, ни на мгновение не сомневающимися, но гораздо более суетливыми, чем прежде. Его сводила с ума мысль промедлить хоть на секунду. Каждое прикосновение, каждый влажный звук смазки, каждый его вдох говорили за него больше слов. И когда он наконец вошел, наступил настоящий катарсис. Взрыв макровселенной, не меньше. Это было возвращение к той самой общей пустоте, что они оба несли в своем одиноком скитании, только теперь она заполнялась не веществом, а другой, более всеобъемлющей пустотой, и в этом парадоксальном соединении рождалась полнота. Боль была острой и растягивающей, но она тут же растворялась в чудовищной, всепоглощающей близости. Джаббер замер, вонзившись в Занку взглядом, и его зрачки, и без того темные, заполнили собой последние миллиметры радужки. – Mon Dieu, – прохрипел он, и голос его сорвался, – как же потрясающе. Он начал двигаться так медленно, что каждый микроскопический сдвиг был отдельной ступенью. Занка до красных полумесяцев от ногтей сжал его плечи, обхватывая ногами спину, притягивая настолько близко, чтобы слиться кожей в единый организм. Их совместный стон прокатился по комнате, нарушая тишину. Ритм ускорялся, рождаясь не из пошлой страсти, а из отчаянной попытки двух людей пробиться друг к другу сквозь слои боли, химии и одиночества. Каждый толчок был словом в немой исповеди, каждый вздох – пунктуацией. Джаббер целовал его, и поцелуи были мокрыми, неистовыми, лишёнными всякого изящества. Он говорил на его коже смесью языков, и Занка отвечал ему, цепляясь, царапая ему спину, впиваясь зубами в мочку уха, в плечо, в любую часть, до которой мог дотянуться. Он плакал, и слёзы текли по вискам, смешиваясь с потом. Слёзы от того, что его наконец-то по-настоящему видят и принимают таким, каков он есть. Сломанным, потерянным и отчаявшимся. Предел наступил для них почти одновременно, став не просто взрывом, а обрушением прошлого «я». Немая молния, прожигающая всё изнутри. Занка крикнул, и его крик был поглощён ртом Джаббера. Сам он издал тихий, сдавленный звук, больше похожий на смешок сумасшедшего, и обмяк всем телом, спрятав лицо в пространстве между шеей и плечом парня. Тишина, наступившая потом, была самой громкой вещью, которую Занка когда-либо слышал. В ней пульсировала кровь в ушах, трещали свечи, и отдавалось эхо их совместного падения. Они лежали, сплетённые, липкие, совершенно опустошённые. Химия в крови отступала, оставляя после себя странную, болезненную ясность и физическую ломоту. Джаббер пошевелился первым. Он не стал отстраняться, лишь повернул голову, его губы коснулись ключицы Занки. – Ты в порядке? – прошептал он. Занка, не имея сил говорить, просто кивнул, прижимая его голову к своей груди. Сердце Джаббера билось о его рёбра быстро и беспорядочно. Они не говорили больше, да и не было слов, способных что-либо описать. Просто лежали в море воска и теней, двумя потерпевшими кораблекрушение, но нашедшими на дне друг друга. И пока свечи догорали, отбрасывая последние, длинные тени, они держались друг за друга, как единственные выжившие в катастрофе. *** Свет пробивался сквозь щели в бархатных шторах не лучами, а тупыми, пыльными клинками, режущими глаз. Первым вернулось зрение. Потом – боль. Она была многослойной, пульсировала гулом в висках и ноющих мышцах, в чувствительных синяках, там, где были губы и пальцы. Занка лежал на спине и смотрел в потолок, где еще ночью плясали гигантские тени, а теперь там был лишь серый лепной орнамент, покрытый паутиной и трещинами. Утро после апокалипсиса выглядело удивительно банально. Не было дыма и руин, только тело, напоминающее собой поле боя. И тишина, где оно лежит и пытается собрать по кускам вчерашнего себя, но некоторые детали, кажется, были потеряны навсегда. Парень острожно повернул голову. Джаббер спал на боку, спиной к нему, прижавшись к спинке дивана. Его дреды растрепались, несколько темных прядей упали на смуглое плечо, испещренное десятком красных царапин. Он дышал ровно, но слишком тихо, будто старался не дышать вовсе. Занка медленно, со сдавленным стоном поднялся, и каждый мускул кричал в унисон. Комната предстала во всей своей неприглядной дневной наготе, и кажется, парень начинал понимать, почему Джаббер так ненавидит солнечный свет. Химическая магия исчезла, оставив после себя догоревшие свечи, пятна воска, пестрые граффити, напоминающие теперь собой приступ навязчивого состояния, и спертый воздух, пахнущий сексом, воском и печалью. Парень нашел свою одежду, безуспешно пытаясь привести ее в хотя бы отдаленно приличный вид. Ему нужно было уйти. Эта мысль пришла как глухой и животный инстинкт к бегству. Не от Джаббера и даже не от комнаты, а от этой версии себя, обнаженной и вывернутой наизнанку. Он сделал шаг к двери, но предательски скрипнула половица. – Уходишь? Голос за спиной был тихий и хриплый ото сна, но, на удивление, абсолютно ровный и трезвый. В нем не было ни укора, ни просьбы, лишь сухая констатация. Занка обернулся, но Джаббер не удосужился повернуться к нему, лежа все также к нему спиной. – Да, – с трудом выдавил парень, – мне нужно... – Знаешь дорогу до метро? – Да. Найду. Наступила тяжелая пауза, вобравшая в себе стыд, неловкость и груз всего сказанного и сделанного, что теперь давил тоннами. – В прихожей есть аптечка, возьми новый пластырь. Занка машинально посмотрел на ладонь. По-детски глупый пластырь с котенокм действительно отклеился и теперь висел, обнажая засохшую ржавую царапину. Что-то внутри надтреснуло. Это не было заботой, всего лишь последний, почти автоматический жест контроля, чтобы закрыть гештальт. Ниджик кивнул, запоздало осознав, что этого не увидят, и вышел из комнаты в маленькую захламленную прихожую. На тумбе среди ключей, чеков и пустых пачек от сигарет он нашел упаковку пластырей, механически переклеив старый свежим. Простое и бытовое действие, и от этого все происходящее казалось еще более сюрреалистичным. Он стоял, уже держаясь за ручку двери, и смотрел на щель в дверной коробке. За ней был другой мир, тот, где остался Занка с разбитым сердцем, а не одна из теней, которую разобрали на молекулы и собрали заново. Самое сложное было не уйти, а решить, какую часть себя оставить здесь, в этой небольшой квартире, населенной тенями, а какую забрать с собой. – Занка, – прозвучал приглушенный голос в глубине пространства, заставивший сердце подскочить к горлу. – Да? – собрав остатки самообладания, спросил парень, боясь хоть на йоту выдать проступившую надежду. – Твой Энжин... Он идиот. На губах Занки впервые за это утро дрогнуло что-то похожее на улыбку. – Я знаю. И он вышел, притворив за собой дверь, пока замок не щелкнул финальным аккордом. Спускаясь по лестнице, казавшейся бесконечной, Занка на ходу достал телефон, разрывающийся от сотни сообщений друзей. Только запоздало он вспомнил, что, кажется, что-то писал, когда был пьян, но эта проблема быстро отошла на второй план. Он открыл список контактов, пролистав его до самого конца, и нашел один под знакомым именем «Энжин». Палец на мгновение дрогнул, прежде чем без сожаления стереть, поставив окончательную точку своего безразличия. Где-то в кармане лежал проржавевший ключ от чужого темного замка, и, пока он был у него в руках, будущее оставалось открытой, пугающей, но парадоксально живой книгой, на странице которой он остановился посреди предложения.