Оргазмы помогают

Ландо шел по бесконечному, залитому холодным люминесцентным светом коридору штаб-квартиры McLaren. За огромными панорамными окнами, отделявшими его от тишины, крупные, неторопливые хлопья падали и сверкали, когда попадали в свет от уличных фонарей. Середина января. За окном — зима, покой, а здесь, внутри — вечный гул напряжения, запах горячего пластика, кофе и амбиций. Подготовка к новому сезону шла изнурительно, день за днем стирая грань между усталостью и азартом. Но теперь была причина терпеть эту гонку на выживание. Их болид, наконец-то, поехал. По-настоящему. Семь подиумов в прошлом году — не счастливая случайность, а закономерность, выстраданная на симуляторах и тестах. И у Ландо, впервые за долгое время, были не просто надежды, а ожидания на следующий год. Четкие. Как минимум — заполучить свою первую победу. Скажи ему об этом кто-то год назад, когда они боролись в середине пелетона, он бы лишь горько усмехнулся. А теперь верил. Мысль невольно перенесла его к Оззи. Его новой, нет — уже постоянной напарнице. С ней они провели в паддоке целый год, и, судя по всему, проведут еще много. Ее контракт продлили аж до 2026-го включительно. Это звучало невероятно. Девушка, которая не просто пробилась сквозь Формулу 3 и Формулу 2, а ворвалась в Формулу 1 и… выжила. Более чем. В дебютном сезоне — два подиума и победа в спринте. Ландо ловил себя на мысли, что испытывал к этому не ревность, а искреннее, щемящее восхищение. Чистый восторг перед ее навыками. Он помнил, как все начиналось. Alpine не хотели сажать ее в болид. Им было удобнее держать ее в роли симпатичного «резервиста-сенсации», собирающего восторженные заголовки в прессе о том, что «у команды есть девушка-пилот». Красивая картинка без риска. У неё неожиданно появился шанс стать полноценным, боевым пилотом. Фернандо Алонсо, живая легенда, резко объявил об уходе. Команде срочно нужна была затычка, и пал выбор на Оззи. Все понимали — это временно. До середины сезона, пока не найдут «настоящего» пилота. Но ее менеджер уже вел тихие, жесткие переговоры с McLaren. Его команда рискнула. Взяли девушку. Девушку, которая оказалась не символом, а техничным пилотом. Чем-то невероятным для скептиков и таким естественным для тех, кто видел ее данные и ее сверкающие глаза сквозь шлем. Этот риск окупился. И теперь Ландо шел по коридору, чувствуя странную смесь гордости и вызова. Он был напарником не просто хорошего гонщика. Он был напарником, самой лучшей гонщицы за всю историю автоспорта. И он был чертовски горд этим. Но вместе с гордостью в груди зашевелился и холодок здорового соперничества. Следующий сезон обещал быть жарким. — Оззи? Ее имя вырывается у него хрипло, почти беззвучно, когда он замечает ее в полумраке бокового коридора. Она сидит на холодном кафельном полу, прислонившись к стене, голова запрокинута. Ритмичный, глубокий и слишком тяжелый звук ее дыхания резанул тишину пустых коридоров. Сердце Ландо пропустило удар, а потом забилось с бешеной скоростью. Он бросился к ней и рухнул на колени. Его ладонь крепко сжала ее плечо — кость и мышцы под тканью толстовки команды. — Оззи! Посмотри на меня. Она медленно, с усилием открыла глаза. Глубокие, теплые, шоколадного оттенка, но сейчас в них плавала туманная боль. Взгляд сфокусировался на его лице с трудом. — Ты как? — голос у него срывался, звучал грубее, чем он хотел. — Может, позвать врача? Он, наверное, еще не уехал. Или скорую? — Ландо сканировал ее лицо: неестественная бледность, легкая испарина на лбу, сжатые губы. Ее дыхание было хриплым и неровным. — Всё… в порядке, — выдохнула она, и в ее обычно уверенном, звонком голосе прозвучала хрипая, болезненная нота. — Просто… дай минутку. — Ты не в порядке! Я могу… — У меня месячные, Ландо, — перебила она, и в голосе, сквозь боль, прорвалась знакомая стальная твердость. Суровая. — Спазм. Он пройдет, и я встану. — Оу, — прозвучало глупо. Мозг Ландо на секунду отключился, оставив только этот нелепый звук. Он не ожидал такого. Совсем. Опустившись на пол, он прислонился спиной к той же холодной стене, плечом к ее плечу. Существование месячных не было для него загадкой. У него две младшие сестры. Он видел, как они в эти дни бледнели, сворачивались калачиком на диване с грелкой на животе, закидывали ноги на стену, поглощали целые горы шоколада и спали по двенадцать часов. Но это знание было абстрактным, домашним, отстраненным. Оно никак не пересекалось с миром, где Оззи — воплощение силы и контроля, пилот, чье тело было идеально настроенным инструментом, способным выдерживать пятикратные перегрузки и придерживаться идеальных траекторий на скорости за триста километров в час. Мысль о том, что и ее могла так беспощадно ломать изнутри обычная биология, казалась дикой. Кощунственной. И от этого — еще более пугающей. Тишина сгустилась вокруг них, мягкая и неловкая. Несколько минут они сидели плечом к плечу, дыша в унисон. Ландо размышлял о хрупкости девушки, скрытой под огнеупорном комбинезоне. Оззи, вероятно, просто пыталась переждать волну боли, стиснув зубы. — Может, тебя отвезти в отель? — спросил он, не в силах представить, как может просто оставить ее здесь, на холодном полу, особенно в таком состоянии. — Не стоит, — пробормотала она, но в ее голосе уже не было прежней твердости, только усталая покорность. — Мы живём в одном отеле, и завтра нам всё равно нужно быть здесь к одному времени, — мягко, но настойчиво настаивал Ландо. — Так что давай, отвезу, — это, впрочем, не было вопросом выбора: в Уокинге был лишь один более-менее приличный отель, который на протяжении многих лет служил временным пристанищем для гонщиков. — Хорошо, — наконец сдалась она, коротко кивнув. — Я схожу за твоей курткой? — предложил он, не желая заставлять ее проделывать путь до комнат отдыха. Выход к парковке был отсюда гораздо ближе. — И рюкзак, — добавила она, закрывая глаза, словно собираясь с силами. — И рюкзак, — повторил Ландо, поднимаясь на ноги. — Жди здесь. Он быстро прошел по пустынным коридорам, сначала заскочив в свою комнату, чтобы забрать ключи и телефон, затем — в ее. Ее небольшой рюкзак лежал на стуле рядом с фирменной кожаной курткой команды. Взяв вещи, он вернулся, застал ее в той же позе, лишь чуть более собранной. Молча помог ей надеть куртку, почти чувствуя, как она слегка дрожит от внутреннего напряжения. Дорога до его темно-синей McLaren прошла в тишине, нарушаемой лишь хрустом снега под ногами и ее сдержанным дыханием. Он бережно усадил ее на пассажирское сиденье. Короткая поездка до отеля прошла под тихое урчание двигателя. Снег продолжал падать, превращая знакомую дорогу в зимнюю сказку. Припарковавшись, он снова предложил руку, но Оззи, сделав глубокий вдох, уже сама вышла из машины, держась за дверь чуть дольше обычного. — Хочешь мороженого? — вдруг спросил он, когда они подошли к лифту. Ландо четко помнил, как его сестры в такие дни готовы были продать душу за ведерко сладости. — У меня есть. Можем посмотреть что-нибудь и… просто поесть. Он боялся, что предложение звучит слишком навязчиво или глупо, но Оззи лишь слабо улыбнулась, первый раз за весь вечер. — Хорошо. Спасибо, Ландо. В номере пахло его одеколоном — легкие ноты бергамота и сандала — и стерильной чистотой накрахмаленного белья. Тишина здесь была иной, не как в MTC, а по домашнему комфортной. Оззи, сбросив с себя груз формальности, сняла куртку и кроссовки. Она опустилась на диван, подобрав под себя ноги, в позе, искавшей облегчения. Ландо тем временем копошился у мини-бара, извлекая из крохотной морозилки припрятанную плоскую коробку премиального мороженого. Без лишних слов он вручил ей прохладный пластиковый таз и ложку, а сам запустил на телевизоре какое-то кулинарное шоу. Он выбрал кресло, стоявшее рядом с диваном — достаточно близко, чтобы не кричать, и достаточно далеко, чтобы не вторгаться в ее личное пространство. Комната была крошечной, как все номера здесь: кровать, диван, приставленный к ее изножью, одно кресло, мини-бар, журнальный столик и телевизор на стене. Им большего и не требовалось. Это было просто место, где можно рухнуть и выспаться, пока вся настоящая жизнь кипела на базе в паре миль отсюда. Ландо ловил себя на неловкости. Он знал, как шутить с механиками, как вести переговоры с инженерами, как быть братом для сестер. Но он абсолютно не знал, как правильно себя вести здесь. Никогда раньше он не был настолько близок с девушкой — не в романтическом смысле, а в этой сырой, неприукрашенной человечности — чтобы делить с ней боль, которая считалась слишком личной, почти табуированной для парней. В какой-то момент, когда приступ спазмов, видимо, отступил, а мороженое и тепло комнаты сделали свое дело, Оззи скинула с себя громоздкую фирменную толстовку. Движение было резковатым, отчего простая футболка с маленьким логотипом McLaren задралась, обнажив на секунду плоский, подтянутый живот и линию белья у пояса спортивных штанов. Ландо отвел взгляд, сделав вид, что полностью поглощен процессом приготовления стейка на экране. Но картинка осталась в голове: не в сексуальном контексте, а в странном, обнажающем контрасте. Это было тело спортсмена, машины, — но в тот же миг оно было просто хрупким человеческим телом, подверженным обычной, унизительной боли. Теперь она сидела в простой футболке и черных широких штанах с резинками на щиколотках — тоже командных, из мягкого, дышащего полотна. В этом был свой смысл и практичность. Носить какую-то иную, «нарядную» одежду здесь не имело смысла — командная форма, знак принадлежности к племени, избавляла от необходимости каждый день решать, что надеть. Это была не одежда, а вторая кожа, рабочая оболочка. И сейчас, в этой оболочке, растрепанная и бледная, Оззи выглядела одновременно совершенно обычно и уязвимой, как никогда. — Можно вопрос? — неожиданно нарушил тишину Ландо, его голос прозвучал чуть громче, чем он планировал. Оззи медленно перевела на него взгляд — тяжелый, уставший, но внимательный. Легко кивнула, давая разрешение. — Как ты... справляешься во время гоночных уикендов? — сформулировал он, подыскивая слова. — Мы с врачом команды регулируем цикл с помощью КОКов. Гормональных контрацептивов. Так что менструация приходится на наименее загруженные периоды месяца, обычно между гонками, — она слегка пожала плечом, словно говорила о смене резины. — Сейчас межсезонье. Мой организм просто... отдыхает от этой химии. Возвращается к своему естественному графику. Оттого, наверное, и так жестко. — М, ясно, — промычал Ландо. Нельзя было сказать, что он до конца понимал весь механизм, но суть — контроль, планирование, еще одна переменная в сложнейшем уравнении ее профессии — он уловил четко. Это было логично, практично и в духе их мира, где каждый биологический процесс стремились оптимизировать ради результата. Они снова погрузились в созерцание экрана, где ведущий с азартом поливал стейк ароматным маслом. Но тишина теперь была другой — насыщенной невысказанным. Гиперактивный, всегда работающий мозг Ландо, начал прокручивать обрывочные знания: школьный курс биологии, обрывки разговоров сестер, мифы из интернета. И из этой каши всплыл один вопрос, настолько личный и, возможно, глупый. Но сдержать его не получилось. — Правда, что оргазмы помогают? — выпалил Ландо и тут же внутренне ахнул, ощутив, как слова вырвались на свободу. Горячая волна стыда тут же накатила на него. — Что? — Оззи медленно отвела от экрана взгляд. Ее шоколадные глаза, еще минуту назад затуманенные болью, теперь были широко раскрыты от чистого, немого изумления. Она вытащила изо рта ложку, которую до этого, задумавшись, просто держала там. — Помогают что? — Эм… — Ландо почувствовал, как под взглядом его напарницы проваливается куда-то под пол. Отступать было поздно. — От боли. Во время месячных, — он произнес это, уставившись в колени. — Я не знаю, — ответила Оззи после паузы, и в ее голосе прозвучало не притворное, а самое настоящее, детское удивление. — Я где-то читал об этом, — быстро, почти тараторя, выдавил Ландо, пытаясь придать словам научную весомость. Оззи лишь медленно приподняла одну идеально очерченную бровь. Скептицизм в этом жесте был осязаем. — Окей, ладно, видел в рилс, — сдался он, сникая. Признание прозвучало как капитуляция. В комнате повисла новая, наэлектризованная тишина, куда гуще предыдущей. Ее нарушил тихий, хрипловатый от усталости смешок Оззи. — Хочешь проверить? — спросила она. Голос ее был насмешливым, устало-игривым, но в глубине этих карих глаз, пристально наблюдавших за его реакцией, мелькнула искорка чистого, почти дерзкого вызова. У Ландо буквально отвисла челюсть. Он захлопнул рот, почувствовав, как жар от шеи поднимается к вискам, и резко отвернулся к телевизору, где какой-то человек с невозмутимым видом теперь резал авокадо. Сердце колотилось где-то в горле. Оззи была красивой девушкой. Эта мысль, обычно тщательно отодвигаемая в дальний угол «рабочих отношений», сейчас нахлынула с неудержимой силой. Стройная, но сильная фигура, эти потрясающие родинки, рассыпанные по бледной, почти фарфоровой коже, словно созвездия на небе. Глубокие шоколадные глаза, которые могли быть ледяными на брифинге и теплыми после хорошей гонки. Даже ее рост, на пару сантиметров выше него, Ландо втайне считал невероятно сексуальным. А ее волосы… За сезон она сменила кучу причесок: от длинных каштановых прядей до дерзкого каре. Сейчас они были короче плеч, окрашены в выцветший, розовый цвет, а у корней уже отросла русая полоска её натурального цвета. Этот легкий беспорядок, след бунтарства в мире строгих правил, делал ее в его глазах только притягательнее, сексуальнее. Ландо строго-настрого запрещал себе думать об этом. Он прекрасно понимал, что Оззи – красотка. Не пластиковая, не с обложки гламурных журналов, а с той самой, натуральной красотой, которая проявляется в силе, в характере, в манере держать голову. Она была одна такая во всем паддоке. Даже сейчас, одетая в слишком большую футболку, в простых спортивных штанах, с выцветшими розовыми волосами и без капли макияжа, она была чертовски, до головокружения, хороша. Он помнил инструктажи. После подписания ее контракта слишком многие люди — PR-менеджеры, даже некоторые члены руководства — говорили с ним наедине. «Она девушка, Ландо. Ты должен понимать разницу. Никаких шутливых подзатыльников, распускания рук, глупых розыгрышей. Держись собрано. Благоразумно». И Ландо все это исполнял безупречно. Он стал образцовым напарником для гонщицы-девушки. Он галантно подавал руку, помогая ей взобраться на грузовик во время парада пилотов, придерживал двери, брал кофе не только себе, но и ей. Он понимал, что она сильнее и атлетичнее большинства мужчин в гараже. Она могла все это сделать сама. Но он был джентльменом. Он не инициировал объятий, но всегда крепко отвечал на ее порывистые, искренние. Он сознательно и старательно не рассматривал ее как девушку. Как потенциального... партнера. До этого самого момента. А теперь эта мысль будоражила его. Он хотел ощутить ее кожу под своими руками — не в дружеском похлопывании по плечу, а медленно, исследуя каждый мускул, каждую родинку. Он хотел прижаться к ее губам, узнать, такие ли они твердые и решительные, как ее характер, или внезапно мягкие. Он хотел запустить пальцы в эти выцветшие розовые пряди, почувствовать их текстуру, вдохнуть ее запах — не гоночного топлива и пота, а просто её. Он хотел ее. Желание ударило в виски горячей, настойчивой волной, сметая все доводы и запреты. Пауза после ее дерзкого вопроса растянулась, наполняясь густым, почти осязаемым электричеством. Звук из телевизора превратился в белый шум. — Что если да? — наконец произнес Ландо. Его голос прозвучал тихо, но с новой, низкой нотой. Он не смотрел на экран. Он смотрел на нее, прямо и открыто, впервые за долгое время позволяя всему, что он так тщательно скрывал, отразиться в глазах. Оззи не отвела взгляда. Ее усталость, казалось, отступила перед внезапной игрой, перед этим вызовом, который она сама и бросила. Уголки ее губ дрогнули, но это была не улыбка. Это было что-то более острое, более опасное. — Рискни, — произнесла она. Всего одно слово, произнесенные почти шепотом, но в них звучал звон стали и приглашение на неизведанную трассу, где не было подходящих настроек. Ландо рискует. Чертовски, безумно рискует. Если Оззи шутит, и он сейчас переступит невидимую грань, последствия будут катастрофическими. Как минимум — фингал под глазом и ледяной взгляд, с которым не сравнится даже проигрыш на последнем круге. Как максимум — скандал, увольнение за харассмент, и конец всему, что он так тяжело строил. Мысль о карьере, разбитой в одно мгновение, пронзила его ледяной иглой. Но другая мысль, горячая и настойчивая, звучала громче: а если нет? — Оззи, — его голос звучал непривычно низко и твердо. Он смотрел ей прямо в глаза, ища в их шоколадной глубине хоть намек на неуверенность, на розыгрыш. — Ты разрешаешь мне рискнуть? Она не моргнула, не отвела взгляда. В ее позе, в расслабленных, но готовых к движению плечах, читалась та же собранность, что и перед гонкой. — Я бы не сказала этого, если бы была против, — ее слова были тихими, но четкими. — Ты уверена? — он давал ей последний шанс всё прекратить сейчас. — Да, — это было не просто согласие. Это было решение. Точно такое же, какое она принимала, обгоняя его на внутренней траектории в повороте. Логика, карьера, правила — все это кричало в его голове о том, что это ошибка. Колоссальная, непростительная ошибка. Но в этот момент все доводы были похожи на далекий шум трибун. Они пожалеют об этом завтра. Возможно. Но не сегодня. Не сейчас, когда между ними натянулась эта струна напряжения. Он медленно, давая ей время передумать, подошел и встал вплотную к краю дивана, где она сидела. Его тень накрыла ее. Без слов, осторожно, он взял у нее из рук прохладный таз с мороженым и ложку, отложив их на журнальный столик с глухим стуком. Звук казался невероятно громким в тишине комнаты. Затем, медленно он протянул руку. Кончики его пальцев коснулись ее скулы — нежной, острой. Оззи не отстранилась. Наоборот, она едва заметно, почти неуловимо наклонила голову, прильнув к его ладони. Его кожа встретилась с ее кожей. Она была бархатистой, теплой, живой — такой приятной на ощупь, что у него перехватило дыхание. Он начал медленно водить большим пальцем по ее щеке, легкими, почти неуверенными движениями, все еще давая ей возможность отступить, остановить все, пока не поздно. Но вместо отступления он почувствовал ответ. Ее рука скользнула по внешней стороне его бедра. Сначала легкое, пробное прикосновение, затем — более уверенное, с небольшим давлением. В этом не было ничего стремительного или агрессивного. Это был ясный, безмолвный сигнал. Разрешение. Подтверждение. Продолжение. Этот простой жест сжег последние мосты. Электричество, дремавшее в воздухе, разрядилось, превратившись в чистый, неудержимый ток. Ландо наклонился, сокращая оставшееся между ними расстояние, а мир за пределами этой точки — отель, Уокинг, вся Формула 1 — растворился, как снег за окном в темноте. — Подними руки, — прошептал Ландо, и его шепот был низким. Оззи послушно, без тени колебаний, подняла руки, и в этом простом жесте доверия было больше интимности, чем в чем-либо прежде. Ландо ухватился за подол ее широкой футболки и одним плавным движением стянул ее через голову. Ткань мягко шуршала, оголяя торс. Теперь она сидела перед ним лишь в простом хлопковом спортивном бра, и ее кожа в полумраке комнаты казалась матовым перламутром. Не давая ни себе, ни ей опомниться, чтобы не разрушить хрупкую магию момента, Ландо наклонился. Одна его рука обвила ее талию, почувствовав под пальцами упругость мышц и тонкую дугу ребер, другая уверенно легла под бедро. Собрав силу в ногах и спине, он легко поднял ее. Оззи ахнула, но ее тело сработало на автомате: руки вцепились в его мощные плечи, а ноги, сильные от бесчисленных тренировок, обвили его талию, надежно зафиксировав их положение. Теперь они были прижаты друг к другу всей плоскостью тел. Он почувствовал тепло ее живота, биение сердца где-то между их грудями. Она смотрела на него сверху вниз, и в его глазах, пристальных и темных, она увидела не просто возбуждение — она увидела вожделение. Голодное, концентрированное, всепоглощающее. То, что заставило ее собственное дыхание сбиться. Не отпуская ее, он сделал два шага, обошел диван и аккуратно опустил ее на прохладное одеяло его кровати. Сам навис над ней, опустившись между ее разведенных бедер. Он чувствовал, как их тела соприкасаются в самой интимной точке — его пах упирался в ее лобок через слои ткани, передавая тепло и напряжение. Но весь его вес, вся его концентрация были сосредоточены на локтях, вкопанных в матрас по обе стороны от ее головы. И он изучал ее. Не спеша. Ее шоколадные глаза, расширенные и глубокие, в которых теперь была не боль, а томное ожидание. Еле заметную россыпь веснушек на переносице и щеках. Длинные, густые, темные ресницы, отбрасывающие тень на щеки. Она была красива. Не фотогенично, не для камер. Безумно, необратимо, опасно красива. И то, что они делали, было чем-то непоправимым. Ландо медленно наклонился, нарушив дистанцию. Он не поцеловал ее. Вместо этого он едва касаясь, кончиком носа провел по линии ее правой скулы — от упрямого подбородка вверх, к виску, мимо маленькой, изящной мочки уха, и замер там, где под тонкой кожей бился пульс. Он услышал, как Оззи резко, с легким шипением втянула воздух и замерла, задержав дыхание. Ее тело под ним напряглось, но не чтобы оттолкнуть, а чтобы… вобрать это ощущение. Затем он чуть отстранился, лишь на сантиметр, и снова приблизился. Теперь кончик его носа мягко коснулся кончика ее носа. Простое, почти детское прикосновение, но от него по спине у обоих пробежали мурашки. Легко, едва заметно, он покачал головой вправо-влево, заставляя их носы нежно тереться друг о друга. Это был не поцелуй. Это было что-то более интимное, более невинное и оттого еще более порочное — безмолвный вопрос, ритуал знакомства на самом примитивном, животном уровне, где оставалось только обоняние, прикосновения и доверие. И в этом медленном, трепетном движении была вся невысказанная нежность, все сомнения и все ожидания от того, что должно было случиться дальше. — Ты точно этого хочешь? — еще раз спросил Ландо, и в этот раз вопрос был не только для нее. Он был и для него самого. Звучал якорь, брошенный в бушующее море желания, попытка зацепиться за остатки ответственности. — Ландо… — прошептала Оззи, и в ее голосе была не нетерпеливость, а что-то другое. Глубокое понимание. — Мне нужно услышать четкий ответ, — он мягко прервал её. Его локти дрожали от напряжения, но взгляд был ясным. — И я хочу, чтобы ты знала. Ты в любой момент можешь сказать «нет». Остановить. И это все прекратится. Мне важно, чтобы ты чувствовала себя комфортно. В безопасности, — слова давались ему тяжело, но он вложил в них все, что мог. Он никогда так не переживал перед сексом. Это было не просто что-то новое. Под ним лежала его напарница. Человек, чье доверие и профессиональное уважение значили для него больше, чем мимолетное увлечение. То, что сейчас должно было случиться, навсегда изменит химию между ними в гараже, на треке, в каждом взгляде. Точка невозврата была здесь, в этой гостиничной постели. Оззи молча смотрела на него несколько секунд, читая по его лицу всю серьезность момента. Потом ее рука медленно поднялась и легла ему на щеку, ладонью к горячей коже. — Да, — сказала она твердо, без тени сомнения. — И если что-то пойдет не так, я остановлю тебя. Эти слова, полные ее обычной уверенности и силы, стали для него окончательным разрешением. Больше не было преград. — Хорошо, — выдохнул он. Теперь, наконец, он мог позволить себе то, чего жаждал. Он наклонился и прикоснулся своими губами к ее. Сначала просто, несмело, давая привыкнуть — к теплоте, к мягкости, к самому факту пересечения этой границы. Потом давление усилилось, губы обрели уверенность, и он аккуратно, с почтительной нежностью, взял ее верхнюю губу между своих. Перенеся вес на правую руку, он левой коснулся ее щеки, проводя большим пальцем по той самой бархатистой коже. Он медленно, вкушая каждый миг, посасывал то одну, то другую губу, и на языке вдруг расцвел сладкий, призрачный вкус карамельного мороженого — последнее напоминание о том, с чего все началось. Его поцелуи, ставшие теперь влажными и глубокими, начали медленно путешествовать по ней. Они сползли с ее губ на линию челюсти, заставляя ее слегка запрокидывать голову, обнажая шею. Ландо исследовал её влажными, горячими прикосновениями, двигаясь к ключицам. Он был осторожен, не оставлял засосов, не втягивал кожу. Он просто осыпал ее каждую родинку, каждую выпуклость ключицы, каждую впадинку у основания горла — медленными, почти благоговейными поцелуями, лишь изредка, легчайше, касаясь зубами, чтобы почувствовать мурашки, бегущие по ее коже в ответ. — Чёрт… — вырвалось у нее хриплым шепотом, когда его губы нашли особенно чувствительное место над ключицей. Ее тело непроизвольно выгнулось в дуге, поясница приподнялась. Ландо отстранился, давая ей и себе перевести дыхание. Он сел на колени между ее бедер, его взгляд был темным и сосредоточенным. Руки потянулись к подолу ее спортивного топа. Он взялся за тонкую эластичную ткань и медленно, давая ей время, стал стягивать его вверх. Оззи приподнялась, помогая ему, и вот топ был снят и отброшен в сторону. Она осталась лежать перед ним, обнаженная по пояс, в полумраке, и лишь слабый свет от телевизора рисовал на ее коже скользящие тени. Ландо замер, его грудь тяжело вздымалась. Он смотрел не с жадностью, а с каким-то ошеломленным благоговением. — Ты такая красивая, — прошептал он, и в его голосе не было дежурного комплимента. Это было открытие. Констатация факта, который переворачивал все с ног на голову. Он говорил это не просто девушке перед ним. Он говорил это Оззи. Гонщице. Сопернице. Напарнице. И в этот момент все эти роли сплавились в одно целое, которое заставляло его сердце биться чаще. Ландо, все еще пьянея от ее вида и собственных слов, наконец обратил внимание на свою одежду. Он взялся за подол своей простой хлопковой футболки и одним решительным движением стянул ее через голову, отбрасывая в сторону. И тогда Оззи увидела. В тусклом свете, падающем от телевизора, на его мускулистой груди мелькнул холодный, тонкий металлический отблеск. Секунду ее мозг обрабатывал информацию, и только потом пришло понимание: оба его соска были аккуратно проколоты, украшены простыми серебристыми штангами. — Ого, — вырвалось у нее, не удержанное восхищение. Она приподнялась на локтях, ее шоколадные глаза, уже наполненные желанием, теперь с любопытством и интересом изучали новую деталь. — Как давно? Ландо на секунду потерялся, не поняв вопрос, но затем проследил за ее пристальным взглядом, прикованным к его груди. Легкая, смущенная улыбка тронула его губы. — После окончания сезона, — сказал он, пожимая плечом, отчего мышцы груди дрогнули, и металл снова блеснул. — Решил… побунтовать немного. — Мне нравится, — заявила Оззи просто, и в ее голосе прозвучало искреннее одобрение, которое зажгло в нем что-то теплое и гордое. Это было ее признание не просто пирсингу, а его скрытому бунтарству. Он снова склонился над ней, чтобы поцеловать, но на этот раз инициативу перехватила она. Используя силу ног и корпуса — ту самую, что позволяла ей выдерживать перегрузки, — она ловко обвила его бедра своими и, с легким усилием, перекатилась, поменяв их позиции. Теперь она сидела сверху, на его бедрах, ощущая под собой напряженные мышцы, а он лежал под ней, застигнутый врасплох, но явно не против. Она смотрела на него сверху вниз, ее розовые пряди едва касались плеч. Медленно, почти невесомо, она протянула руку. Кончики ее пальцев, шероховатые от постоянных физических нагрузок, коснулись холодного металла правой штанги. Она нежно толкнула ее, заставив слегка проскользить. Ландо резко втянул воздух носом — звук был резким и сдавленным. Услышав реакцию, она пошла дальше. Большой и указательный пальцы аккуратно, но уверенно сжали сам сосок, перпендикулярно штанге, усиливая давление на заживающую плоть. — Чёрт… — вырвалось у него сквозь стиснутые зубы, больше стон, чем шепот. Пирсинг все еще заживал, и помимо острого, электризующего возбуждения, прикосновение несло в себе тонкую, обжигающую нить дискомфорта. Но парадоксальным образом именно эта смесь — боль и наслаждение — подпитывало его желание ещё сильнее, делая каждое ощущение острее, каждое касание — весомее. Оззи заметила легкую судорогу, пробежавшую по его животу, и остановилась, ее взгляд стал вопросительным, чуть тревожным. — Тебе не приятно? Ландо открыл глаза, которые он неосознанно зажмурил. Его взгляд был мутным от желания. — Наоборот, — прохрипел он, его руки легли на ее бедра, крепко удерживая ее на месте. — Продолжай. Это было разрешение. И вызов. И признание в том, что даже в этой, самой интимной игре, они оба искали острых ощущений, готовые идти на небольшую боль ради большего наслаждения. Она улыбнулась — медленной, понимающей улыбкой — и снова склонилась над ним, на этот раз уже губами, чтобы исследовать металл и плоть уже по-своему, оставляя горячие, влажные следы поцелуев вокруг чувствительных проколов, а он закинул голову назад, полностью отдаваясь ее контролю и этим новым, дразняще-болезненным граням удовольствия. Она медленно, словно выверяя траекторию, наклонилась губами к его правому соску. Ее дыхание, горячее и неровное, обожгло кожу за секунду до того, как мягкие, чуть влажные губы сомкнулись вокруг чувствительной плоти. В то же время ее свободная рука нашла левый сосок, и пальцы, сильные, ловкие, аккуратно, но уверенно сжали его, надавив перпендикулярно металлической штанге. Острая, сладкая боль, смешанная с наслаждением, пронзила Ландо, заставив его выгнуться под ней. Ее язык, шершавый и горячий, осторожно провел по воспаленному краю соска, а затем начал медленно, почти лениво, двигать штангу из стороны в сторону. Металл, нагретый ее дыханием, скользил внутри еще заживающего канала, вызывая волну мурашек, которые разбегались от груди по всему телу. Ландо тяжело, прерывисто дышал, и каждый его выдох, каждый сдавленный стон был для Оззи музыкой — доказательством ее власти, ее умения довести его до такого состояния. Затем она оторвалась от его груди, ее губы, влажные, нашли его губы в жгучем, глубоком поцелуе. Ладони Ландо, будто сами собой, вцепились в ее талию, чувствуя под пальцами мышцы, и прижали ее к себе еще сильнее, стирая последние миллиметры между ними. Она почувствовала это — твердый, возбужденный член, упирающийся в нее сквозь ткань его штанов и ее собственных. Инстинктивно, почти незаметно, она изменила угол наклона бедер, сместившись так, чтобы давление стало точным, посылающим новый электрический разряд прямо в низ живота. — Сегодня ты должна получать удовольствие, — прохрипел Ландо, прерывая поцелуй. Его голос звучал хрипло, но в нем прозвучала решимость. И прежде чем она успела что-то ответить, он плавно перевернул их, вернув в исходное положение. Теперь он снова нависал над ней, и она почувствовала его вес. Его губы снова нашли ее, в поцелуе, который был уже не исследованием, а требованием. А ее ладони скользили по его спине, ощущая под ними напряженные, играющие мышцы, шрамы от старых мелких травм, горячую, гладкую кожу. Он считал себя хорошим любовником. Всегда старался, был внимателен, доставлял удовольствие. Но сегодня… сегодня все было по-другому. Это была Оззи. Его напарница. И это знание, эта ответственность, это желание не просто взять, а отдать, сделать для нее — возбуждало сильнее всего. Ландо снова отстранился, его глаза в полумраке горели темным огнем. Он опустил руки и взялся за пояс ее спортивных штанов. Взглядом попросив молчаливого разрешения, которое она дала легким кивком, он стянул их вниз. Теперь она лежала перед ним только в одних трусах, и прохлада воздуха смешался с жаром, исходящим от их тел. Черт. Мысль ударила его внезапно. Он не думал так далеко. В пылу желания, в гуще поцелуев и прикосновений, его сознание просто отказывалось проигрывать логистику того, что будет дальше. Это было для него неизведанной территорией. У него никогда не было секса с девушкой во время месячных. Он не знал тонкостей, не знал, как сделать все правильно, чтобы не причинить ей дискомфорта или боли. Паника, острая и липкая, на секунду схватила его за горло. Его взгляд инстинктивно скользнул вниз. Через тонкую ткань трусов не просматривалось никакой прокладки. Значит, тампон. Мысль принесла с собой волну облегчения, он почувствовал, как спадает напряжение в плечах. Так будет немного проще. Это возвращало ощущение контроля, пусть и шаткое. — Я сниму? — спросил он тихо, его пальцы уже касались резинки ее трусов. Вопрос был не только о ткани. Он спрашивал о разрешении перейти последнюю черту, о доверии. — Да, — ответила Оззи, и в ее голосе он уловил тень смущения. Ей сейчас, наверное, было в сто раз некомфортнее и страшнее, чем ему. Но стыдиться было нечего. Это естественно. Это нормально. Это физиология. Он сам этого захотел. Он хотел её полностью. Ландо стянул трусы вниз, и Оззи автоматически приподняла бедра, чтобы помочь. И вот она лежала перед ним полностью обнаженная. Его взгляд задержался на ее лобке, покрытом редкими, почти невидимыми светлыми волосками, и на белой хлопковой веревочке тампона, которая выглядела так необычно чужеродно. Он снова склонился над ней, заглушая внезапную тишину страстным поцелуем. Одновременно его рука опустилась между ее ног, ладонь мягко, но уверенно прижалась к ней там. Оззи вздохнула — глубоко, с легкой дрожью. Его пальцы, двигавшиеся с осторожностью, нашли веревочку и аккуратно отодвинули ее в сторону, чтобы случайно не задеть. Затем он провел подушечками пальцев вверх, от влагалища к клитору, ощущая под ними тепло, мягкость. — Подожди секунду, — Ландо резко оторвался от ее губ, и в его восклицании прозвучало внезапное осознание. В ней тампон. А значит, естественной смазки не будет. Он быстро поднялся с кровати и направился к своему дорожному чемодану, стоявшему в углу. Оззи приподнялась на локтях, наблюдая за его широкой спиной, за тем, как мышцы играют под кожей при движении. Он порылся в отдельном кармане и достал две небольшие коробки: одну с флакончиком лубриканта на водной основе, вторую — с презервативами. На секунду он задумался над второй, но отбросил мысль — сегодня они вряд ли понадобятся, учитывая обстоятельства. Но лучше пусть будут. Он вернулся к кровати, но не навис над ней, а лег рядом на бок, вплотную прижавшись к ее телу. Его кожа встретилась с ее кожей — горячая, живая, настоящая. И снова поцеловал ее. Сильно. Чувственно. Без спешки. Ландо нравилось ее целовать. Ему нравилось, как она отвечала — не пассивно, а активно, на равных, иногда даже беря инициативу. Нравилось то тепло, что разливалось у него в груди и в низу живота. Это была не просто прелюдия. Это было подтверждение связи, тихое обещание, что, несмотря на все неловкости и новизну, он здесь, с ней, и никуда не торопится. Он одной рукой вынул флакончик смазки из коробки, ловко открыл его и выдавил прохладную, прозрачную каплю на подушечки двух пальцев правой руки. Его движения были уверенными. Но когда он поднес пальцы к ее клитору и мягко, с вопросом, прикоснулся, Оззи слегка вздрогнула — не от боли, а от неожиданного контраста температуры. Ее кожа там была такой горячей, а смазка — прохладной, почти холодной. — Всё в порядке? — немедленно уточнил Ландо, замирая. Его брови были слегка сведены от концентрации и беспокойства. — Да, — выдохнула она, и это было правдой. Холод вскоре сменился приятными ощущеними. Ландо снова поцеловал ее — долгим, отвлекающим поцелуем, пока его пальцы, теперь гладкие и скользкие, начали свое неторопливое исследование. Он водил ими вверх-вниз по ее половым губам, останавливался на чувствительном бугорке клитора, описывая вокруг него медленные, давящие круги, затем снова скользил ниже, к входу, но не проникая внутрь. Оззи зажмурилась, погружаясь в ощущения. Прохлада сменилась приятным теплом. Его касания были уверенными, но не настойчивыми, изучающими ее реакции. Стыд и неловкость, клубившиеся внизу живота, начали медленно рассеиваться, вытесняемые нарастающей волной чистого, физического удовольствия. В его движениях читалась не похоть, а внимание. И этот абсолютный фокус на ней, на ее комфорте и отклике, был для нее новым и невероятно возбуждающим. Она чувствовала, как внутри все расслабляется, и спазм, мучивший ее раньше, отступил, уступая место другому, долгожданному напряжению. — Я чист, — тихо, но четко сказал Ландо, прерывая поцелуй. Его губы были в сантиметре от ее. Как спортсмены, они регулярно проходили полный медосмотр, включая все возможные анализы на ЗППП. Последний раз это было всего неделю назад, после возвращения на базу с зимних каникул. Он знал, что Оззи об этом в курсе. Он также знал, что она чиста — содержание их медицинских книжек не было тайной. Но озвучить это вслух сейчас казалось важным. Снять последний, даже призрачный, барьер. Превратить это из подразумеваемого факта в явное соглашение между ними здесь, в этой комнате. — Я тоже, — прошептала она в ответ, открыв глаза. В ее взгляде не было вызова, только такая же ясность и принятие. — Знаю, — ответил Ландо, и это короткое слово прозвучало как ласка. Он снова поцеловал ее. Они были чисты. Они были здесь. И все, что происходило дальше, было только их выбором, их желанием. Это осознание стало последним щелчком, открывшим дверь для чего-то более глубокого, более доверительного, что таилось за чисто физическим влечением. Ландо начал медленно спускаться вниз по ее телу. Его губы оставляли нежные, аккуратные поцелуи на каждом сантиметре кожи: на ключице, в ложбинке между грудями, на трепетной коже живота, вокруг пупка. Каждое прикосновение было вопросом и утверждением одновременно, отмечая ее территорию как свою, но с бесконечным почтением. Когда он достиг цели, его дыхание, горячее и неровное, обожгло самую чувствительную кожу, за секунду до того, как он провел плоским, широким языком по всему ее клитору, от основания до верхушки. С губ Оззи сорвался низкий, хриплый стон, который она, казалось, выдергивала из самой глубины живота. Ландо, воодушевленный этой реакцией, полностью погрузился в свою задачу. Он старался не просто механически стимулировать, а исследовать. Он лизал медленными, томными движениями, затем всасывал нежную плоть, заставляя ее вздрагивать, одновременно его большие, сильные руки гладили ее внутреннюю поверхность бедер, то приближаясь к эпицентру, то отдаляясь, усиливая напряжение. Он чувствовал её под языком, корректировал давление и темп, внимательно прислушиваясь к каждому ее вздоху, каждому шевелению. Тело Оззи выгибалось на кровати, как натянутый лук. Поясница отрывалась от матраса в мощном прогибе, ее пальцы вцепились в складки покрывала, а глаза были плотно зажмурены, будто все ее существо сосредоточилось на одном единственном, нарастающем ощущении внизу живота. — Ландо… — ее голос прозвучал хрипло, с надрывом. — Можешь… рукой, пожалуйста, — ей нужно было не это ласковое, разжигающее томление, а что-то более конкретное, мощное, прямое давление и трение, которое сбросило бы накопившееся напряжение. Ландо немедленно отстранился, его подбородок блестел. Он встретился с ней взглядом, увидел в ее глазах нетерпение, и кивнул. Заменив влажный язык подушечками двух пальцев, он приложил их к ее клитору и начал двигать — не кругами, а уверенными, вертикальными движениями вверх-вниз по самой чувствительной оси. — Вот так? — уточнил он, не останавливаясь, его глаза были прикованы к ее лицу, считывая каждую реакцию. — Чуть… сильнее. И быстрее, — выдохнула она, и ее бедра сами начали двигаться в такт, подсказывая ритм. Ландо послушно усилил давление, вжав пальцы глубже, и ускорил темп. Ритмичный, влажный звук заполнил комнату. С губ Оззи сорвалось одобрительное, глубокое мычание. Ее тело стало жестким, как струна, готовая лопнуть. Спустя несколько десятков секунд дрожь, зародившаяся в глубине ее живота, вырвалась наружу. Она прокатилась волной по всему телу: сначала ноги затряслись непроизвольной судорогой, затем дрожь поднялась к животу, груди, даже плечи мелко задрожали. Ландо, видя, как она получает оргазм, не остановился, но сменил быстрый, яростный темп на медленные, глубокие, выверенные движения. И каждый раз, когда его пальцы с идеальной точностью проводили по перевозбужденному клитору, новая волна дрожи пробивалась через ее тело, заставляя ее выгибаться и сжиматься с новой силой. — Стой… — наконец вырвалось у нее, когда ощущение стало граничить с чрезмерным, почти болезненным. Ландо моментально убрал руку. — Всё в порядке? — его голос был хриплым от напряжения и беспокойства. Он замер над ней, изучая ее покрасневшее лицо. — Да… — она отдышалась, ее грудь тяжело вздымалась. — Сейчас это уже стало… неприятно. Мне нужно немного времени, чтобы успокоиться, — она приоткрыла глаза, и в них было глубокое удовлетворение. — Мне было очень хорошо. Ландо лишь тихо кивнул, не в силах найти слов. Вместо этого он лег рядом, крепко, почти защищаяюще обнял ее и притянул к себе, чувствуя, как ее горячее, все еще подрагивающее тело постепенно расслабляется в его объятиях. Ее голова устроилась у него на плече, и тишина, которая воцарилась между ними, была самой сладкой из всех, что он когда-либо знал. Они лежали так какое-то время, сплетенные в единый клубок. Ландо прильнул носом к ее виску, вдыхая запах ее кожи — смесь пота, его постельного белья, сладкого аромата шампуня и чего-то неуловимо. Он почти забыл о собственном теле, о настойчивом напряжении, которое никуда не делось. Все его внимание было сосредоточено на ней — ритме ее дыхания, медленно возвращающимся к норме, пульсе под тонкой кожей виска, абсолютным доверием, с которым она раскинулась на нём. — Тебе тоже нужно кончить, — тихо прошептала она, словно прочитав его мысли. Ландо и правда был настолько сосредоточен на ней, на ее удовольствии, что собственный дискомфорт от возбуждения отступил на второй план, превратился в далекий фоновый шум. — Всё в порядке, — так же тихо ответил он, целуя ее висок. Ее удовлетворение было ему наградой, которой, казалось, вполне достаточно. — Нет, — она мягко, но настойчиво отстранилась ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом. Ее шоколадные глаза, еще влажные и расплывчатые от недавнего оргазма, теперь смотрели на него с пристальной ясностью. — Чего ты хочешь? Вопрос повис в воздухе, простой и невероятно сложный одновременно. Ландо хотел ее. Полностью. Несмотря на тампон, на неловкость, на все «но» и «если». Его тело кричало «да» каждым напряженным мускулом, каждым учащенным ударом сердца. В голове пронеслись обрывки чужих советов, старых разговоров: первый раз с новым человеком — лучший момент выйти из зоны комфорта, попробовать что-то новое. Возможно, это был тот самый момент. Возможно, стоит рискнуть еще раз, перейти последнюю черту. — Мы можем… заняться сексом? — выдохнул он, и его щеки, к собственному раздражению, предательски запылали. Фраза прозвучала неуклюже, почти по-детски, но другой у него не было. Оззи на секунду замерла, а потом ее губы дрогнули в той самой, знакомой, слегка насмешливой ухмылке. Даже сейчас, обнаженная и уязвимая в его постели, она не теряла своей прямолинейности. — Ты хочешь меня трахнуть? — переспросила она, называя вещи своими именами. Ее взгляд был вызывающим. — Да? — его ответ прозвучал скорее как вопрос, чем утверждение. В нем была и надежда, и неуверенность, и гора желания. Оззи молча смотрела на него, и он видел, как в ее глазах происходит быстрая смена выражений: остаточная нежность, практичная оценка, легкое сомнение и, наконец, то же самое решительное принятие, что было у него самого несколько минут назад. — Мы можем, — сказала она наконец, и ее голос был твердым и спокойным. — Если ты готов. Это было все, что ему было нужно. Больше никаких слов. Ландо потянулся к ней и поймал ее губы в глубоком, благодарном, страстном поцелуе. В этом поцелуе было «спасибо», было «я готов», было «хочу». Мир снова сузился до размеров этой кровати, до пространства между их двумя телами, готовыми наконец соединиться, преодолев последние барьеры — и физические, и психологические. Ландо, не прерывая поцелуя, мягко перевернул ее на спину, снова оказавшись сверху. Он отстранился, сел на колени между ее разведенных бедер, его взгляд был сосредоточен и серьезен. — Я могу сама, — тихо предложила Оззи, приподнимаясь на локтях. — Не нужно, — покачал головой Ландо, и в его голосе звучала мягкая, но непреклонная решимость. Он хотел взять на себя эту часть, эту последнюю, самую интимную процедуру. Его пальцы нащупали на смятой простыне пустую коробку от смазки. Он взялся за белую хлопковую ниточку. Оззи слегка напряглась, но не отстранилась, ее взгляд был прикован к его лицу. Ландо потянул, медленно, плавно, стараяь не доставлять ей дискомфорт. Тампон начал выскальзывать. Как только он полностью вышел, Ландо не стал пристально разглядывать его — не из-за брезгливости, а чтобы не усиливать и без того хрупкую неловкость момента. Но краем глаза он успел заметить разбухший, темно-красный цилиндр, испещренный розово-белыми разводами естественной смазки, смешанной с кровью, и темно-бордовыми, почти черными сгустками. Это была просто физиология. Реальность ее тела в данный момент. Ни больше, ни меньше. Он аккуратно положил тампон в коробку, закрыл крышку и кинул её на пол рядом с кроватью, убирая из поля зрения. Затем его внимание вернулось к ней. Он осторожно, почти благоговейно, провел подушечками пальцев по ее клитору, скользнул по внутренним половым губам, уже знакомым ему и таким горячим, и подошел к самому входу во влагалище. Он аккуратно ввел один палец, сопротивления почти не было. Внутри было тепло и невероятно влажно. Он сделал несколько медленных, плавных движений вперед-назад, давая ей привыкнуть, и вынул палец. Он посмотрел на него. Подушечка и верхнии фаланга были в красных разводах, смеси крови и естественных выделений. Цвет был ярким, живым, не пугающим. Его сердце не сжалось от страха или брезгливости. Вместо этого пришло спокойное, ясное осознание: Это нормально. Так и должно быть. Это часть ее, которую она ему доверила. Это было для него впервые, но в этом не было ничего отталкивающего или необычного. Только реальность, которую он принимал. И наконец, с этим принятием в душе, он стянул с себя спортивные штаны и боксеры одним быстрым движением. Он не переживал, что немного испачкает ткань. Это было неважно. Ничто не было важно, кроме нее, лежащей перед ним с доверчиво распахнутым взглядом, и того, что должно было случиться между ними сейчас. Воздух в комнате казался густым от ожидания, а его собственное возбуждение, наконец выпущенное на свободу, было острым и всепоглощающим. Он снова наклонился к ней. — Приподними бёдра, — мягко попросил Ландо, его голос был низким и хриплым от желания. Он потянулся к одной из четырех пухлых подушек, валявшихся в изголовье, и аккуратно подложил ее под ее таз. Мысль о том, что они могут испачать белоснежный хлопок, даже не возникла. Если что — он просто оплатит ущерб на ресепшене. Сейчас такие мелочи не имели никакого значения. С новым углом он ввел в нее два пальца. На этот раз он почувствовал легкое, но ощутимое сопротивление — плотные, упругие мышцы влагалища крепко давят на его пальцы. Он медленно поводил ими, прислушиваясь, давая мышцам привыкнуть, а ей — расслабиться. Не прерывая этого медленного растягивания, он снова наклонился и начал осыпать ее лицо поцелуями. Не страстными, а нежными, рассеянными: губы, щеки, скулы, линию челюсти, чувствительную кожу за ухом, шею. Каждый поцелуй был тихим словом ободрения, обещанием. Все это время руки Оззи не покидали его. Они скользили по его спине, ощущая игру мышц под кожей, зарывались в его волосы на затылке, слегка оттягивая пряди в такт его движениям, а иногда просто лежали на его шее, чувствуя бешеный пульс. Он продолжал работать пальцами, методично и терпеливо. Сначала легкое давление на верхнюю стенку, затем на нижнюю, потом по бокам, растягивая и массируя, пока наконец не почувствовал, как сопротивление ослабевает, мышцы расслабляются и готовы принять больше. — Ты готова? — прошептал он, отрываясь от ее шеи, чтобы заглянуть ей в глаза. Его собственные были темными, почти черными от концентрации и сдерживаемой страсти. — Да, — выдохнула она, и в ее шоколадных глазах не было ни тени сомнения, только такое же темное, манящее ожидание. Ландо сел на колени между ее разведенных бедер, слегка изменив угол, приподняв и согнув ее ноги. Его пальцы, окрашенные в красный, скользнули по ее внутренней поверхности бедра, оставив легкий розоватый след. Он, не смущаясь, вытер их о собственный живот, оставив на коже несколько мазков. Оззи приподняла бровь, но в ее взгляде было скорее удивленное одобрение этой практичной, лишенной брезгливости простоте, чем осуждение. Затем он потянулся к пачке презервативов, все еще лежавшей на одеяле. Достал один, легко вскрыл упаковку и, не отрывая от нее взгляда, натянул на себя. Движения были уверенными, привычными, но сейчас в них была особая значимость. Он снова наклонился над ней, один рукой направив себя к ее входу. Кончик члена коснулся влажной, горячей кожи. Он замер на секунду, поймав ее взгляд, ищущий последнее молчаливое подтверждение. Увидев в нем кивок, он начал входить. Медленно. Невыносимо медленно, давая её телу возможность привыкнуть к нему, а себе — осознать невероятность происходящего. И это было… чертовски потрясающе. Идеальное, тугое, обжигающе теплое давление, обволакивающее его со всех сторон. — Чёрт… — вырвалось у него сдавленным шепотом, когда он почувствовал, как ее тело принимает его полностью. Его взгляд упал на ее лицо: глаза зажмурены, губы приоткрыты, а поясница выгнулась. Он замер, наслаждаясь этим моментом полного соединения, зная, что ничего важнее этого сейчас в мире нет. Ландо начал двигаться, медленно, с глубокой, почти полной амплитудой. Каждый толчок был размеренным, выверенным. Он знал, что долго не продержится — все это время он был на грани, и теперь эта идеальная, тугая теплота, обнимающая его, грозила смести все барьеры слишком быстро. Но он хотел продлить это хотя бы на немного. Он склонился над ней, и их губы снова встретились в жгучем, влажном поцелуе, который стал повторять ритм движения их бедер. Его локти утопали в матрасе по обе стороны от ее головы, а ее ноги обвили его поясницу, притягивая глубже, направляя. — Это очень хорошо, — прошептала Оззи, разрывая поцелуй, чтобы перевести дух. Ее слова, горячие и неровные, обожгли его кожу. И это была правда. Его толчки были не просто механическими. Они были глубокими, доходящими до самой сути, каждый раз заставляя ее тело отзываться мелкой, ответной дрожью. Он чувствовал, как внутри нее все меняется, приспосабливается к нему, как мышцы то сжимаются, то мягко расслабляются, принимая его снова. Звук их тел, сливающийся в единый, влажный ритм, заполнил комнату густым, интимным гулом. Он ловил каждое изменение в ее дыхании, каждое напряжение в ее руках на его спине, и подстраивался, ускоряясь или замедляясь, находя тот темп, который сводил с ума их обоих. Он кончил первым, как и предчувствовал — внезапно, мощно, с глухим стоном, который он подавил, уткнувшись лбом в горячий участок кожи между ее шеей и плечом. Его тело на мгновение одеревенело, а затем обмякло, тяжелое и удовлетворенное. Он дал себе десять секунд — десять ударов сердца, грохочущих в ушах — чтобы вернуться из небытия. Потом, не вынимая из нее свой уже мягкий член, он приподнялся на руках. И, как перед ее первым оргазмом, его пальцы нашли путь вниз. Один, а затем два, они скользнули по влажным складкам, надавливая на ее клитор. Сначала медленно, кругами, затем с нарастающим давлением и скоростью, возвращая ее к краю. И, как в первый раз, волна накрыла ее постепенно: сначала мелкая дрожь в бедрах, затем судорога в животе, и наконец — мощные, ритмичные сокращения стенок ее влагалища, которые сжимали его все еще чувствительный, вялый, но начинающий понемногу твердеть член с такой силой, что у него снова перехватило дыхание. Он выскользнул из нее и убрал руку еще до того, как она успела попросить, чувствуя, как ее тело окончательно расслабляется в серии мелких, слабеющих конвульсий. Он увидел, как по ее лицу, залитому легким румянцем и испариной, расплывается медленная, блаженная, совершенно беззащитная улыбка. Улыбка полного удовлетворения и абсолютного доверия. — Спасибо, — прошептала она, и в этом одном слове было больше, чем просто вежливость. Была благодарность за внимание, за терпение, за то, что принял всю ее, и за эти два мощных, освобождающих оргазма, которые, казалось, прогнали последние следы боли. Ландо в ответ не нашел слов. Он просто снова лег рядом, обнял ее, притянул к себе так близко, как только мог, и прижал губы к ее влажному виску. Его собственное «спасибо» было в этом объятии, в этом тихом, общем дыхании. Он крепко, поцеловал ее в губы, чувствуя под своими ее усталую, довольную улыбку. — Подождешь пару минут? Я подготовлю ванну, — его голос был низким, хрипловатым от усталости. — Хорошо, — кивнула она, и в ее глазах читалось глубокое умиротворение. Ландо осторожно поднялся с кровати. Он снял презерватив по пути в ванную, его взгляд мельком скользнул по темно-красному цвету без тени брезгливости, и аккуратно выбросил его в мусорное ведро. Первым делом он подошел к просторной акриловой ванне и пустил воду. Сначала горячую, почти обжигающую, а затем добавил холодной, проверяя температуру локтем. Он выставил ее чуть горячее, чем было бы комфортно ему самому, зная, что девушки часто предпочитают более теплую воду. Пока ванна наполнялась, он шагнул в душевую кабину. Струи чуть теплой воды обволакивали его, смывая пот, запах секса и тонкие, розоватые следы с его кожи — с бедра, паха, живота. Он стоял, запрокинув голову, позволяя воде стекать по лицу, смывая остаточное напряжение, приводя в порядок скачущие мысли. Три минуты под шум воды — и он снова чувствовал себя собранным, а внутри растекалось спокойствие. Вытеревшись большим пушистым полотенцем, он обернул его вокруг бедер и вышел в комнату. Воздух здесь все еще пахнет ими — близостью, доверием. Он быстро достал из шкафа свежие боксеры и свои любимые мягкие спортивные штаны, натянул их, ощущая чистоту ткани на коже. Оззи все еще лежала на кровати, прикрытая смятым одеялом, полуприкрыв глаза. На светлой подушке под её бедрами проступало несколько небольших, но четких красноватых пятен. Ландо отметил это про себя без тревоги — он просто оплатит ущерб отелю. Это была незначительная плата за то, что произошло. — Идем, — мягко сказал он, подходя. Она без слов протянула к нему руки. Он наклонился, легко подхватил ее на руки, она была удивительно легкой, и Оззи обвила его шею, прижавшись щекой к его плечу. Он отнес ее в ванную, где вода уже наполняла пространство паром и тихим плеском. Осторожно, как что-то хрупкое и драгоценное, он опустил ее в теплую воду. Оззи вздохнула — долго, глубоко, почти стонуще от удовольствия — и села, обняв свои колени, позволив воде смыть с кожи все следы их близости, боль и остатки стыда. — Тебе что-то нужно? — спросил он тихо. — Да, — ответила Оззи, не открывая глаз, наслаждаясь теплом воды. — Можешь принести тампоны? Они во внешнем кармане рюкзака. — Хорошо, — кивнул Ландо и вышел из ванной. Он не просто достал из ее рюкзака пачку тампонов. Он задержался у своего шкафа, быстро выбрав самую мягкую футболку из хлопка, чистые шорты и свежие боксеры. Мысль о том, что ей после ванны захочется надеть что-то удобное и, возможно, пахнущее им, а не командную экипировку, которую он снял с неё, пришла сама собой. Вернувшись, он аккуратно разложил все на широкой каменной столешнице у раковины, создав для нее небольшую станцию комфорта. — Я могу помыть тебе волосы? — спросил он, и вопрос прозвучал почти робко. Ландо и сам не понял, откуда он взялся. Как показал весь сегодняшний вечер, его мозг рядом с Оззи отказывался работать, заставляя говорить первое, что приходит ему в голову. Он просто хотел о ней заботиться. Делать что-то приятное, не требуя ничего взамен. Оззи приоткрыла глаза, и в их шоколадной глубине мелькнуло удивление, а затем — та самая теплая, благодарная мягкость. — Да, — согласилась она. Ландо встал на колени на мягкий коврик у ванны. Взяв гибкий душ, он осторожно, стараясь не попасть водой в лицо, намочил ее короткие, выцветшие розовые пряди. Затем выдавил на ладонь каплю своего шампуня — с легким, древесным, мужским ароматом — и начал втирать его в ее кожу головы. Его пальцы, сильные и ловкие, двигались неспешно, тщательно массируя, разминая напряженные мышцы у висков и на затылке, смывая вместе с потом и пеной остатки лака для волос и стресс прошедшего дня. Он делал это с такой концентрацией, стараясь доставить чистое, простое удовольствие. Потом Оззи с тихим вздохом откинула голову назад, доверяя ему ее вес. Ландо нежно смыл пену теплыми струями, проводя свободной рукой по ее волосам, чтобы вода не текла по лицу. Когда последние следы шампуня исчезли, она осталась так видеть на минуту, с закрытыми глазами, а он просто смотрел на ее расслабленное, умиротворенное лицо, на капли воды на ресницах. — Спасибо, — наконец сказала она, открывая глаза и встречаясь с его взглядом. В этом слове был целый мир — за тепло воды, за терпение, за эту неожиданную, немую нежность, за то, что был рядом. Ландо в ответ лишь улыбнулся — легкой, почти застенчивой улыбкой — и провел мокрой рукой по ее щеке. — Не за что, — прошептал он. И в тишине ванной комнаты, наполненной паром и покоем, это прозвучало как самое искреннее «пожалуйста» на свете. Ландо вышел в комнату, оставив дверь в ванную приоткрытой, чтобы оттуда доносился успокаивающий шум воды. Он опустился на диван перед мерцающим экраном телевизора, где какое-то кулинарное шоу все еще шло своим чередом, бессмысленное и уютное. В голове стоял тихий, оглушительный гул. Возможно, это был самый неожиданный и сумасшедший вечер за долгое время. От боли в коридоре до… этого. До тепла ее тела под его руками, до доверия в ее глазах, до той абсолютной, разрывающей все границы близости. Но сквозь этот хаос ощущений пробивалось одно четкое, ясное чувство: он был рад. Безумно рад, что это произошло. Оззи была потрясающей. Во всех аспектах. Он ловил себя на воспоминаниях: вот она на брифинге, строгая и собранная, задает инженерам точные, острые вопросы. Вот она улыбается в паддоке, заправляя непослушную прядь волос за ухо — ее нервный жест, который он научился замечать. Вот она в машине, идеальная, нечеловеческая точность в каждой траектории, каждый круг — вызов и восхищение. Сила и хрупкость. Сталь и тепло. Возможно, он влюбился в нее уже какое-то время назад. Не осознанно, а как-то само собой, пока она незаметно превращалась из «новой напарницы-девушки» в просто Оззи — самого талантливого, бесстрашного и бесконечно интересного человека в его мире. Он просто не позволял себе об этом думать. А сейчас стены были разрушены, и правда заполняла его. Спустя минут десять она вышла из ванной, окутанная облаком пара и легким ароматом его шампуня. Одетая в его старую футболку и шорты, которые висели на ней с милой небрежностью, с еще влажными, темными от воды розовыми прядями. Она подошла к дивану и без слов устроилась рядом, легким движением пристроившись под боком и облокотившись головой на его грудь. Ландо тут же обнял ее, крепко, чувствуя, как влага с её волос проникает сквозь тонкую ткань его футболки, как бьется ее сердце в унисон с его собственным. Они молча смотрели на телевизор, не видя его. В комнате пахло чистотой, влажными волосами и тихим счастьем. Это определенно был не последний такой вечер. Это было только начало новой, неизведанной трассы, куда более сложной и волнующей, чем любое Гран-при. И Ландо, прижимая к себе Оззи, уже с нетерпением ждал следующего поворота.