Двадцать

Санчез прикрывает глаза, медленно вдыхает и выдыхает воздух, гася неуместное волнение. Он стучит носком ботинка в дверь кабинета — оттуда звучит приглушённое «Входите». Санчез локтем давит на ручку, заставляя её поддаться; проскальзывает в комнату, ногой закрывает за собой дверь и старается улыбаться сдержаннее. — Вы просили договор распечатать, — Санчез опускает на стол пачку документов, — и кофе принести, — на этих словах он вытягивает руку, чтобы опустить кружку, и спотыкается. Кофе летит на рубашку Барси, тут же расплываясь тёмным пятном, и Санчез ойкает. — Извините! — Ничего, — выдавливает Барси. Санчез поджимает губы, но только уточняет: — Вы не обожглись? Новый кофе вам сделать? Он мнётся перед столом, подёргивая руками. Барси долгую минуту просто смотрит на него потемневшими глазами. Щёки от его пронзительного взгляда припекает, и Санчез еле давит желание прижать к ним ладони. — Новый не надо, — отвечают ему, а потом пальцы с почти неприличной ловкостью скользят по пуговицам рубашки, расстёгивая её. Санчез даже не дышит, забывая моргать — о субординации, диктующей ему хотя бы отвернуться, он вспомнить не способен. — Повезло, что на сегодня все встречи закончены. Посмотри в шкафу, может, там есть какая-то запасная одежда. Санчез наконец-то отмирает и на негнущихся ногах подходит к шкафу. В голове, как будто гифка, всё повторяется и повторяется этот до обидного быстрый момент — как Барси стягивает рубашку лаконичным, неспешным жестом, обнажая грудь с короткими волосками. И тёмными сосками. Санчез, бездумно скользя глазами по полке, ощущает, как чешутся ладони — настолько сильно ему хочется дотронуться, на ощупь проверить, как ощущаются чужие мышцы. — Ну что там? — Ничего нет. — Вздрогнув от неожиданности, Санчез хлопает дверцей шкафа и как можно быстрее возвращается к столу, чтобы Барси не успел заметить выпуклость на его брюках. — Можно на батарею повесить, так, наверное, быстрее высохнет… Кажется, он мямлит что-то ещё — Санчез, обычно отличающийся красноречием или как минимум умением сочинять любую чушь прямо на ходу, сейчас позорно тупит, глядя на полуголого Барси. Учитывая, что тот сидит за столом и всего, что ниже груди, не видно, несложно вообразить, что он целиком голый. — Простите, мне очень жаль, — врёт он, и глазом не моргнув. Барси хмыкает. — Ты, — он стучит пальцем по бумагам, на которых тоже остались коричневые капли, — ещё и договор испачкал. — Извините… Барси забрасывает ногу на ногу и откидывается на спинку кресла, с крайне заинтересованным видом изучая документы. Санчез облизывает губы, ощущая, как горячее, щекотное возбуждение опаляет желудок, и сглатывает. Видимо, чересчур громко, потому что Барси поднимает голову и смотрит прямо в его глаза. — И даже документ ты не тот распечатал, Санчез, — произносит он с ласковой укоризной. — Не может такого быть! Я всё проверял! — Собственный голос кажется ужасно высоким, даже писклявым, и Санчез досадливо морщится. Он тянется было к листам через стол, но рука Барси находится слишком далеко, чтобы это сработало. — Можно я проверю? — Подойди и посмотри, — недоумевает Барси, пролистывая бумаги и осматривая каждую строчку с таким видом, будто Санчез действительно мог там ошибиться. Необходимость подойти к Барси сводит с ума — Санчез медленно выдыхает и на негнущихся ногах обходит стол, чтобы застыть у кресла. От Барси пахнет каким-то трудно определимым тяжёлым, терпким ароматом, а ещё кофе. Санчез делает пару вдохов, прежде чем решительно наклониться ближе, изучая документы. Но — вот незадача! — все буквы кажутся ему непонятными закорючками, и он слепо водит глазами по строчкам, не разбирая ни слова. Взгляд Барси плывёт по шее. Кожа отзывчиво зудит, и Санчез алчет всего и сразу — быть зацелованным, трахнутым, выебанным, превращённым в сплошную карту из гематом и засосов… — Ну и куда это годится? — добродушно интересуется Барси, и Санчез не хочет отстраняться так быстро, но причин застыть в этой близости не находится. — Рубашку мне испортил, документы не те распечатал, ещё и испачкал их… Сань, что-то случилось? «Случилось. Ты случился, понимаешь?» — Нет, — Санчез забирает у него бумаги и как бы невзначай прикрывает ими пах, — всё в порядке. — Если ты продолжишь быть таким же невнимательным, — голос Барси становится твёрже, — мне придётся найти себе другого секретаря. — Что? Нет! — Санчез распахивает глаза и мотает головой. — Тебе нельзя брать кого-то другого! — Тебе? — повторяет за ним Барси, выгнув бровь. Его тон становится чуть прохладнее — таким замечательно было бы отдавать приказы. — Ещё и о субординации забываешь. Ты показываешь себя в плохом свете. — Я вовсе не… — начинает было Санчез, но Барси его и не слушает — перебивает, и то, как властно он это делает, заставляет колени дрогнуть. — А знаешь, что делают с плохими мальчиками? Санчез предвкушающе вздыхает, облизывает ставшие сухими губы и качает головой. — Наказывают. — Барси забирает у него бумаги и сворачивает их в рулон. Оставшись без «защиты», Санчез вспыхивает и торопливо опускает ладони на пах. Барси ухмыляется. — Или, может, тебе даже понравится? — Пожалуйста, — лепечет Санчез, — Барси… — Не припомню, чтобы разрешал звать себя по имени, — он легонько бьёт бумагой по ягодице, — и не тяни с ответом. Не вынуждай меня ждать, золотце. Санчез тихонько скулит. В голове вспыхивает сотня идей, как Барси мог бы его наказать, и, видит Бог, Санчез желает воплощения любой из них. — Прости… Те. Извините, я… — На стол, — приказывает Барси. Санчез, не думая, запрыгивает на столешницу, неотрывно глядя в его бесстрастное, так хорошо изученное лицо. — Разденься. Сам. Санчез разочарованно опускает плечи, но спорить не решается — просто тянется к пуговицам. Барси поднимается с кресла; замерев напротив, медленно, будто наслаждаясь каждым своим движением, расстёгивает ремень и вытаскивает его из шлёвок. Санчез дёргает ногой, чтобы брючина окончательно спала, и смотрит на Барси с готовностью послушного пса. — Встань, — повелевает непреклонный голос, — а теперь обернись ко мне спиной. — Санчез недовольно надувается, но спорить не рискует: чего доброго, это всё вообще прекратится от его споров. — Облокотись на столешницу. Руками, грудью, как тебе удобнее… Санчез слушается, чуть сдвигает мешающие папки, поудобнее упирается в дерево стола предплечьями и прогибается в спине, надеясь, что для Барси выглядит хоть чуточку привлекательнее. Ягодицу гладит крупная, мозолистая ладонь. Санчез подаётся к её теплу, виляет бёдрами, выпрашивая ещё больше ласки. — Я не рекомендую тебе кричать, золотце, — советует Барси и убирает руку. В следующее мгновение свистит ремень, а на задницу приземляется первый удар. Вскрик подавить получается, слёзы — нет. Санчез жалобно всхлипывает, и к спине между лопаток прижимаются горячие губы. Кожа полыхает; жгучая, ошпаривающая боль растекается по телу ниточками бешеного возбуждения. — В документе было… Порядка двадцати страниц. Двадцать ударов. — Тепло от дыхания Барси, по ощущениям, щекочет позвонки изнутри. — Так уж и быть, считать я буду сам. Санчез каким-то чудом бормочет скомканное «спасибо» и захлёбывается скулежом, когда по следу от удара проходится язык. Тут же исчезает, и все внутренности напрягаются в ожидании новой вспышки боли, но подгадать момент не удаётся: ремень рассекает воздух неожиданно. Санчез вскрикивает — удар оказывается сильнее, чем предыдущий. Он моргает чаще, прогоняя слёзы, но за первым следует второй, потом ещё сразу два, без передышки, и сдерживаться уже невозможно. Санчез плачет, почти воет, виляет бёдрами, не понимая, с какой целью: подставиться под ремень или уклониться от него. Только странное дело — порка сейчас возбуждает его так, как ничто другое до этого. Яйца пульсируют, член ноёт, и Санчез начинает неосознанно тереться о твёрдый край стола, силясь заполучить хоть какую-то стимуляцию. Хотя бы немного — просто потому что каждый удар вместе с болью приносит вспышку сжигающего желания. Всё сознание размыто то ли из-за слёз, то ли из-за восхитительного ощущения, название которому дать настолько трудно, что Санчез и не пытается. — Не двигайся, — произносит Барси. — Иначе я буду прибавлять удары. Санчез жмурится и поскуливает. Ему хочется кончить — хочется жадно заполучить себе это извращённое удовольствие, но ослушаться Барси он не может. Не может рисковать. — Ты такой громкий. — Голос звучит так проникновенно и близко, что Санчеза ломает. Он уже не пытается остановить слёзы, более того, он их даже не замечает. — А дверь ведь открыта, Саш. И кто угодно может засунуть сюда свой любопытный нос. Он скулит — Барси гладит его по бедру, и невозможно не возжелать большего. Мозгу внезапно становится очень близкой мысль о том, что его увидят таким: разбитым, стонущим — под Барси и из-за Барси. — Пожалуйста, — всхлипывает Санчез, виляет бёдрами и потирается членом о твёрдый край стола. — Пожалуйста, Барси! Задницу ошпаривает новой болью — Барси бьёт его ладонью. Этот удар нравится Санчезу куда больше, чем ремнём, но показать своё отношение он не успевает — Барси внезапно хватает его за волосы и вынуждает задрать голову. Его щетина царапает кожу, когда он приближается к уху и цедит: — Если ты продолжишь так же игнорировать все мои слова, я остановлюсь, одену тебя и отправлю домой. Санчез бормочет жалобное «нет!», скребёт ногтями по столешнице и смаргивает слёзы. — Я внятно тебе это донёс, правда? Он кивает несколько раз, надеясь, что угрозу Барси не выполнит. Тот выпрямляется, самыми подушечками пальцев погладив бок, и Санчез жмурится, ожидая, когда на задницу обрушатся новые, такие желанные сейчас удары. Этого не происходит — за спиной на невыносимое мгновение воцаряется тишина, и Санчез только собирается обернуться, как воздух рассекает ремень. Он взвизгивает и тут же зажимает себе рот ладонью, испуганно застывая. Больше всего на свете Санчез сейчас боится, что Барси в самом деле остановится. Но на ягодицу приходится ещё один удар. Санчез изо всех сил кусает костяшки пальцев, только бы не издавать лишних звуков. Только бы быть тихим — для Барси тихим. Спины одобрительно касается горячая ладонь, и Санчез глухо поскуливает. Его потрясывает — хочется кончить, дойти до оргазма, и в то же время он ненавидит саму мысль, что это закончится. Новый удар оказывается сильнее предыдущих — из головы пропадают осознанные предложения, и Санчез только до боли стискивает зубы, зажимая кожу. Он старается, так старается быть хорошим, следовать словам Барси, чтобы не расстроить его — и все усилия кажутся окупленными полностью, потому что по спине от лопаток до шеи идут колючие поцелуи, а потом Барси шепчет ему: — Умница. Золотце, ты восхитителен. Санчез растекается по столу — руки больше не держат, а в голове становится окончательно пусто. Оставшиеся удары ремнём пролетают до обидного быстро, не задерживаясь в сознании и только подливая туда бензин, разжигая и так полыхающее пламя. Санчез не знает, каким чудом ему удаётся оставаться тихим — горло от всхлипов и скулежа саднит. Барси гладит его ягодицы обеими ладонями, будто наслаждается тем, что создал сам, и Санчез, господи, может кончить только от его медленных касаний, от шероховатой грубости чужой кожи. — Всё, — объявляет Барси, — умница, Саш. Все двадцать ударов… и даже чуть больше. Санчез никак не реагирует — ему и нечем сейчас думать, но скрип кресла улавливает отчётливо. Он так и продолжает стоять с выпяченной задницей — та теперь наверняка алая, рассечённая прямоугольными отметинами от ремня. Санчез чуть шевелит бёдрами, ожидая, что Барси вот-вот коснётся его, но не происходит ровным счётом ничего. Он ждёт ещё пару вечностей — сейчас время кажется выдумкой, непонятным концептом, и его течение ощущается скачками. Санчез не выдерживает — оборачивается. И жалобно скулит, видя, что Барси просто сидит в кресле. И, сука, листает что-то в телефоне. — Это что за звуки? — Он приподнимает голову и смотрит в глаза. — Я же сказал: всё. Ты можешь идти. Санчез ошарашенно таращится на него. Любой, кто увидел бы его сейчас, удержаться не смог и выебал бы, Санчез уверен — он себя как в каком-то порно чувствует. — Пожалуйста! Барси непонятливо выгибает бровь. — Ты просишь о чём-то или намекаешь, чтобы я тебе спасибо сказал? Санчез готов удавиться, застрелиться, выпрыгнуть с двадцать пятого этажа, только бы Барси сейчас сделал хоть что-нибудь. — Пожалуйста… — Сань, так диалоги не строятся, — Барси укоризненно качает головой, и Санчез всхлипывает и смаргивает слёзы. — Чего ты хочешь? — Кончить, — сипит он. — Что-что? — Барси подаётся вперёд, как если бы не расслышал его слов. — Кончить! — почти выкрикивает Санчез. — Строй свои просьбы полными предложениями, золотце. Я тебя не понимаю. Бессилие вызывает слёзы. Санчез кое-как вспоминает слова и одним непрерывным потоком выпаливает: — Барси, пожалуйста, я сойду с ума, если не кончу, пожалуйста, Барси, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… — Хорошо, — перебивает его твёрдый, блядски равнодушный голос. Как будто Санчез вообще его не волнует, словно отшлёпать кого-то, доведя до слёз — будничное занятие. Барси шире расставляет ноги и хлопает себя по колену. — Мои бёдра в твоём распоряжении. Санчез округляет глаза и что-то глупо тянет — на одном звуке, как если бы даром речи его не наградили. Он не понимает, почему Барси не может просто выебать его, но вопрос никак не складывается в слова. — Ну, у тебя всегда есть твои руки. — Барси пожимает плечами и со скучающим видом отводит от Санчеза взгляд. Это бьёт похлеще, чем ремень. Он будто вообще неинтересен, и ни от его вида, ни от стонов, ни от мольб Барси не возбуждён и остаётся всё так же холодно-равнодушен. На онемевшие ноги подняться получается не сразу. Конечности подрагивают, и Санчез не понимает, как не падает, потому что лихорадочно дрожит. Ему нужно сделать всего лишь два шага, чтобы добраться до Барси — а кажется, что пробежать целый марафон. Тяжёлые, непослушные ступни кое-как удерживают его на земле, и Санчез, будто пьяный, делает два кривых, нетвёрдых шага. Он садится на колени Барси, всё ещё шатаясь, и только потом поднимает взгляд на лицо перед собой. Лучше бы он этого не делал — от лицезрения таких близких губ целоваться хочется до изнеможения. Его окутывает тяжёлый, мужской аромат, и Санчез жадно дышит, не парясь о том, как тупо выглядит. Барси вздыхает. Не с осуждением, скорее, сочувственно, а потом его руки оказываются у Санчеза на талии, вызывая трепетное тепло. Барси легко приподнимает его и пересаживает в сторону — так, чтобы между бёдер Санчеза была только одна нога. — Спасибо, — лепечет он, и Барси добродушно усмехается. Он откидывается на спинку кресла, но одна рука остаётся на спине у Санчеза, подталкивает к действиям. От тепла чужой кожи его выгибает — он проезжается членом по бедру Барси и стонет. Сейчас ему вдвойне наплевать, если кто-то зайдёт в кабинет — главное, что его пальцы впиваются в плечи Барси, а на спине покоится тяжёлая ладонь. Санчез покачивает тазом, пытаясь приноровиться; ткань брюк оказывается достаточно грубой, но долгожданная стимуляция перебивает дискомфорт. Из груди вырывается скулёж, когда он ловит ритм и начинает целенаправленно тереться членом о бедро Барси. Он старается ускориться и сам себя осаживает, желая растянуть момент на долгие минуты удовольствия. — Тебе хорошо? — хрипло спрашивает Барси. Санчез скулит вместо ответа, а потом тараторит несколько сотен «да», испугавшись, что его могут выгнать за игнорирование вопросов. Он сейчас просто блядски зависим — он без Барси кончить не сможет никаким образом. Вязкие капли предсемени пачкают тёмные брюки, и знание, что в этом виноват Санчез, будоражит. Блять, он сейчас, как течная сука, гонится за малейшим удовольствием и медленно подводит себя к краю, проезжаясь членом по бедру Барси — это звучит так отвратительно-пошло, но за это мгновение Санчез обменял бы полжизни. Он хнычет, когда понимает, что не может ускориться чисто физически — быстрое трение болезненное, не особо приятное, и доводить себя до оргазма придётся так — неторопливо, медленно. По лицу стекает слеза — тёплые пальцы Барси её мгновенно вытирают, и Санчеза выгибает. — Пожалуйста! — плачет он. Ему хочется, чтобы Барси его касался, Санчез нуждается в этом похлеще, чем в кислороде, но рука исчезает, и Санчез обессиленно падает вперёд. — Сам, золотце, всё сам, — ласково произносит Барси. Из лёгких вырывается жалкий скулёж. Санчез извлекает крупицы удовольствия от того, что опирается сейчас на широкую грудь Барси, между бёдер зажимает его ногу и именно о его брюки так позорно трётся. Санчез жмурится, сосредотачиваясь на том, чтобы двигаться. Он сбито повторяет одно и то же имя, не находя в себе возможности заткнуться. Последние крохи сил тратятся на то, чтобы проезжаться пахом по бедру, толкаться, прижимаясь мокрым от смазки членом к грубой ткани, чтобы заполучить такую необходимую стимуляцию. Он плачет — осознаёт, что щёки влажные, что он всхлипывает и подвывает, но не может ничего с собой поделать. Его выгибает, когда Барси бережно заправляет ему растрепавшиеся волосы за ухо. — Давай, золотце, — мягкая команда целует воздухом шею, — кончи для меня. Испачкай мои брюки, радость. Санчез будто бы только этих слов и ждал — он, сделав пару фрикций, валится на Барси, прижимается к нему всем телом, поскуливая и всхлипывая. Член дёргается, выплёскивая ручейки семени, и Санчеза колотит — Боже, он никогда не получал оргазмов сильнее, а ведь Барси всего лишь отшлёпал его и позволил использовать его ногу. — Умница. — Ласковый шёпот пробирается под кожу и усиливает слёзы, но в этот раз Санчез ревёт от облегчения. Барси обеими руками обнимает его, мягко водит по спине пальцами, вбивая в сознание успокаивающую мысль, что он рядом. — Ты как? — Охуенно. — Санчез всё ещё всхлипывает, но уже отходит от прожитых эмоций, возвращаясь в реальный мир. — Мне понравилось, правда. — Точно? Санчез цокает. — Нет, бля, я тут вру тебе сижу, делать же мне больше нечего! — Барси фыркает, бережно скользит ниже поясницы, касается припухлых следов от ремня. — Лечить ничего не буду! — Совсем дурак? — Мне нравится, — упрямится Санчез, — а тебя хрен на порку упросишь! — Неправда, — даже обижается Барси, — я тебе не отказывал никогда. Это ты не знаешь, чего хочешь, всё колеблешься… — А ты стрелки не переводи! — Санчез трясёт головой, стараясь чуть-чуть взбодриться, и хихикает: — И как тебе моё актёрское искусство? — Талантище. — Барси неторопливо перебирает его волосы, и от его ласки Санчеза так сильно мажет, что хочется свернуться в клубок на его коленях и замурчать. — Как ты только умудрился не заржать… — Я весь в игре был! — возмутился он. — Это ты чего-то не сразу… Но я тебя прощаю! — Вот уж спасибо! Санчез зевает, садится поудобнее, укладывается на надёжное плечо и прикрывает глаза. Потом распахивает один и встревоженно спрашивает: — А тебе точно не надо? Ну… — Он красноречиво опускает взгляд, и Барси фыркает. — Я же говорил, не беспокойся обо мне. — Он целует его в висок, и Санчез жмурится от клокочущей нежности. — Это ты у нас маленький и нетерпеливый, — поддразнивает Барси, но злиться на него не получается. Не сейчас. — Спи давай, чудище. — А ты никуда не уйдёшь? — От тебя — никуда. В его словах нельзя сомневаться. И Санчез мог бы начать анализировать произошедшее, вспоминать собственные проёбы, когда он чуть не выпал из роли легкомысленной секретутки, тревожиться от собственных извращённых желаний — но вместо этого он, успокоенный, засыпает в тёплых надёжных руках.