Чудом попавший на небеса

Валерий Саблин родился в Ленинграде в ночь на Новый год 1939-го. Город встречал праздник тревожно: гасли огни, окна завешивались шторами, а воздух уже был пропитан предчувствием грядущей катастрофы. Он был единственным ребёнком в семье. Когда началась эвакуация, его мать вместе с остатками разбитого Президиума была отправлена далеко на восток, в холод и неизвестность. Его отец, морской офицер, остался — он ушёл в море и больше не вернулся, погибнув в бою с Кригсмарине. Эта жертва навсегда отпечаталась в памяти семьи, даже если сам Валерий знал о ней лишь по рассказам и редким, осторожным словам матери. Саблин рос, мечтая о Союзе, которого почти не знал. Он мечтал о справедливом государстве, о революции, в которой когда-то участвовал его дед, и о будущем, где слово «равенство» не будет пустым звуком. Он рано понял, что реальность далека от этих идеалов. Руководство Ягоды вызывало у него сомнения, почти страх, но и глухую злость. И всё же он добровольно пошёл в армию, приняв должность комиссара — не из верности тоталитарной империи, а из наивной, почти детской надежды. Он верил, что где-то, в коридорах ветхих военных академий, которые ещё продолжали существовать, он сможет найти ответы. Неужели именно этого хотели те, кто шёл на баррикады до него? Неужели за это умирали? Ответы оказались жестокими. Книги были изрезаны цензурой, страницы испещрены чёрными пятнами вымаранных мыслей. История переписывалась на его глазах. Он знал, что за ним следят. Знал, что НКВД слышит каждый шаг, каждое слово, каждую паузу в его речи. Но молчать становилось всё труднее. Когда Сибирская война подожгла восток, Саблин выполнял свой долг. Он вдохновлял солдат, говорил о социализме, о равенстве, о том, что их жертвы не напрасны. И чем больше люди под его командованием смотрели на него, ожидая ответов и уверенности, тем сильнее он сомневался. А действительно ли он на правильной стороне? Или он лишь ещё один винтик в машине террора? В конце концов сомнения победили. Саблин вместе с несколькими верными солдатами штурмовал радиовышку. Это было отчаянное, почти безумное решение. В своём обращении он говорил искренне — о бедах, о страхе, о лжи, в которой задыхается народ России. Он говорил о мечте: о по-настоящему равноправном социалистическом государстве, свободном от террора Ягоды. Он не ждал, что его услышат. Но его услышали. К нему стекались мужчины и женщины: мечтатели, диссиденты, молодёжь, уставшая бояться. Так началась их борьба — борьба Саблина и его революционеров за будущее, за право мечтать. Они были готовы отдать всё ради этой идеи. И всё же конец оказался быстрым и холодным. Валерий стоял у стены. Руки связаны. Никто не мог ему помочь. А те, кто мог, либо уже исчезли, либо сгинули в неизвестности. Прозвучала команда. Первая очередь. Потом вторая. И ещё одна. И только на этот раз выстрелы настигли его. Тьма. Нигде ничего не было. Ни боли, ни звуков, ни мыслей — лишь пустота. Так вот что ждёт каждого после смерти, — подумал он. Ему не было ни страшно, ни грустно. Был только стыд. Стыд за то, что он не смог дать людям свободу. За то, что не оправдал их надежды, их веру. Закрыв глаза — хотя он и не был уверен, что у него всё ещё есть глаза, — Саблин попытался понять: что дальше? Возможен ли второй шанс? Или он обречён оставаться здесь до скончания времён? И вдруг — свет. Он начал открывать глаза и тут же снова зажмурился. В них ударил яркий, ослепляющий белый свет. Такой, какого он никогда не видел. Спустя секунду он снова рискнул взглянуть. Сердце забилось быстрее. Он не понимал, что происходит. Ещё мгновение назад не было ничего — и вдруг этот свет, резкий, живой, почти болезненный. Что это? — лихорадочно подумал он. Тьма отступала.Открыв глаза, Саблин всё так же щурился — яркий, слепящий свет не давал сразу разглядеть окружающее. Постепенно зрение начало проясняться, и он понял, что вокруг него — лишь белоснежные облака. Плотные, будто сотканные из ваты, они тянулись во все стороны без конца и края. На одном из таких облаков он и лежал. Больше — ничего. Ни земли, ни неба в привычном смысле, ни горизонта. Саблин ощутил, как внутри нарастает тревога. Сердце забилось чаще. Почему он здесь? Как он сюда попал? Последние воспоминания ускользали, будто их кто-то намеренно стёр. Попытавшись подняться, он не стал резко вставать на ноги — осторожность взяла верх. Он медленно сел на колени, ощущая странную упругость облака под собой, словно оно было живым. Теперь он мог внимательнее осмотреться. Всё те же облака окружали его, но вдали, на некоем возвышении, отчётливо виднелись огромные золотистые врата. Они сияли мягким, тёплым светом и казались нереальными, словно вырванными из древней иконы или сна. В этот момент Саблина будто током ударило. «Небеса?..» — мелькнула мысль. Лицо его стало чуть спокойнее, но разум тут же начал спорить сам с собой. Как он мог оказаться здесь? Он никогда не был фанатично верующим, не посвящал жизнь Богу, да и его взгляды, его прошлое… вряд ли за всё это его бы пустили на небеса. Эти мысли роились в голове, не давая покоя. Закончив внутренний спор, Саблин всё же начал подниматься. Когда он наклонился, с его головы соскользнула и упала на облако белоснежная фуражка с чёрным околышем и золотой окантовкой. Он машинально поднял её и развернул козырьком вперёд. Спереди красовалась та же золотая окантовка, а в центре — золотой венок из колосьев, внутри которого находился серп и молот на фоне красной звезды. Саблин нахмурился, будто только сейчас осознал всю странность происходящего, и, надев фуражку обратно, посмотрел вниз. На нём был всё тот же белый китель, под которым — аккуратная белая рубашка с чёрным галстуком, аккуратно заправленным внутрь. Белоснежные брюки без единой складки и начищенные до блеска чёрные туфли завершали образ. Он стоял посреди облаков, в форме, символы которой никак не сочетались с золотыми вратами впереди. Саблин медленно выдохнул и впервые за всё это время ощутил странное чувство — будто это место ждало его. И что бы ни находилось за теми вратами, избежать встречи с этим уже не получится.Начав свой путь к вратам, Саблин медленно зашагал вперёд. Каждый шаг давался странно легко — ноги словно не касались поверхности, а облака под ними мягко пружинили, не издавая ни звука. Он думал о том, что ему скажут по ту сторону. Впустят ли его… или же, наоборот, без лишних слов отправят в преисподнюю за его взгляды, идеи и убеждения, которые всю жизнь шли вразрез с догмами? Мысли путались. Он вспоминал прожитые годы, поступки, решения, о которых когда-то не жалел, но теперь вдруг начал сомневаться. «А если здесь всё решают не по делам, а по вере?» — тревожно мелькало в голове. Саблин шёл уже минут пять, а врата всё не становились ближе. Это начинало раздражать. На первый взгляд они находились совсем рядом — метров пятьдесят, не больше. Он был уверен, что дойдёт до них за минуту. Но расстояние словно растягивалось, издевательски ускользая. Время теряло смысл: не было ни ветра, ни смены света, ни звуков, по которым можно было бы понять, сколько он идёт на самом деле. — Да сколько можно… — пробормотал он себе под нос, сжав кулаки. И вдруг, будто в ответ на его раздражение, врата начали медленно приближаться. Или, возможно, это он наконец стал идти к ним по-настоящему. Саблин с облегчением выдохнул и почти усмехнулся — ещё немного, и ему начало казаться, что этот путь будет длиться вечно. Подойдя вплотную, он остановился. Врата были поистине огромны: высокие, массивные, отливающие тёплым золотом. Их поверхность была покрыта тонкой резьбой — узорами, сценами, символами, смысл которых он не мог уловить, но которые отчего-то казались знакомыми. Они не выглядели ни закрытыми, ни открытыми — словно ждали. Саблин огляделся. Никого. Абсолютная тишина. Лишь сами врата… и по правую сторону от них — кафедра регистрации. Да, именно так он её и воспринял: аккуратная, такая же золотая, как и врата, с гладкой поверхностью и выгравированными по краям символами. Вид этого места показался ему до странности нелепым. «И что теперь делать?» — подумал он, чувствуя себя растерянным, почти глупым. Он уже хотел шагнуть ближе или постучать в ворота — если, конечно, здесь вообще принято стучать, — как внезапно пространство над ним изменилось. Свет стал гуще, воздух будто задрожал. Саблин инстинктивно поднял голову. С неба медленно спускался человек. За его спиной раскрывались огромные белоснежные крылья, перья которых переливались мягким светом, словно были сотканы из самого облака. На нём была мантия золотого цвета, тяжёлая и торжественная, а поверх неё — синяя жилетка, которая продолжала основной узор мантии и плавно уходила вниз, к самому подолу. В нижней части, прямо спереди, был вышит крест — аккуратный, но заметный, словно знак принадлежности. Когда он опустился на облака, Саблин смог разглядеть его лицо. Жёлтые, почти солнечные волосы, голубые глаза смотрели внимательно и спокойно, будто видели его насквозь. А на губах играла яркая, искренняя улыбка — слишком добрая, слишком правильная. Именно она почему-то и тревожила Саблина. Не страх — скорее внутреннее напряжение. Как будто за этой улыбкой скрывалось знание всего, что он когда-либо делал, говорил и думал. Человек с крыльями молчал, просто глядя на него, и это молчание давило сильнее любых слов. Саблин невольно выпрямился, поправил фуражку и сглотнул. Он чувствовал: сейчас что-то начнётся. И от этого разговора, от этих первых слов, зависит куда больше, чем просто его дальнейший путь.