Осколки памяти

      Розали медленно разомкнула глаза. Спальню окутывал мягкий полумрак, а за окном слышался ровный, убаюкивающий стук дождя. Капли тихо ударялись о стекло, стекали по нему длинными дорожками, и в этой монотонности было что-то странно успокаивающее.       Похоже, она снова уснула после того, как проснулась утром. Ночь выдалась тяжёлой. Почти до рассвета девушка ворочалась в постели, то закрывая глаза, то снова открывая их в темноту, не в силах погрузиться в сон. Лишь под утро, когда звёзды начали тускнеть, а небо за окнами медленно светлело, усталость всё-таки взяла своё.       Розали осторожно села на кровати и поморщилась. В висках глухо пульсировала боль, будто внутри головы медленно стягивали невидимый обруч. Потерев виски пальцами, она некоторое время сидела неподвижно, пытаясь прийти в себя, а затем медленно поднялась и направилась на кухню. Ей хотелось лишь одного — воды.       За ночь в квартире не изменилось ровным счётом ничего. И в её воспоминаниях тоже. Та же гнетущая пустота. Гостиная, объединённая с кухней, встретила её тем же серым спокойствием, что и накануне. Ничто здесь не казалось ей знакомым, и всё же странным образом ощущалось… принадлежащим ей. Гилберт машинально взглянула на настенные часы. Стрелки показывали почти половину пятого вечера. Розали на мгновение замерла, будто пытаясь осмыслить эту простую деталь, затем взяла стакан и налила воды. Сделав несколько больших глотков, она почувствовала, как прохладная жидкость медленно растекается по пересохшему горлу, даря долгожданное ощущение свежести и ясности. Она поставила пустой стакан у раковины и медленно прошла в гостиную. Сев на диван, девушка вновь оглядела квартиру — внимательно, почти настороженно, будто надеялась, что какой-нибудь предмет вдруг пробудит хотя бы слабую искру воспоминания. Но ничего не произошло. На краю дивана лежал небольшой продолговатый предмет с множеством кнопок. Розали взяла его и стала осторожно вертеть в руках, изучая, словно странный артефакт. Она не могла объяснить, откуда это ощущение, но была совершенно уверена: эта вещь предназначена для той большой чёрной прямоугольной панели, что стояла на тумбе у стены напротив дивана. Знание возникло само собой — без каких либо объяснений. Будто тело помнило то, что забыла память.       Повинуясь этому странному внутреннему импульсу, Розали нажала на красную кнопку в верхней части предмета. Прямоугольник у стены внезапно ожил. Экран вспыхнул мягким светом, и девушка даже слегка вздрогнула от неожиданности. Несколько секунд она просто смотрела, не двигаясь, пока изображение не стало чётким. На экране мужчина и женщина в строгих костюмах что-то говорили, сидя за длинным столом. Их губы двигались уверенно и спокойно, словно они обсуждали вещи, давно всем известные. Розали медленно прищурилась и заметила дату в углу экрана.       — Двадцать девятое апреля две тысячи четвёртого года… — тихо прочитала она вслух, голос её прозвучал чуть хрипло после сна.       Она повторила дату ещё раз, уже почти шёпотом:       — Две тысячи четвёртый…       Девушка на секунду задумалась, и в её взгляде появилась осторожная, почти робкая мысль.       — Значит… — произнесла она медленно. — Значит, мне двадцать четыре.       Из раздумий её вывел короткий стук в дверь. Розали вздрогнула всем телом, словно звук вырвал её из слишком хрупкого равновесия. Почти машинально она снова нажала на красную кнопку, и экран погас, мгновенно потонув в чёрной, безжизненной поверхности. Тишина вернулась, но теперь уже напряжённая. Девушка медленно поднялась с дивана и осторожно шагнула к прихожей. С каждым шагом внутри всё сильнее поднималось тревожное ощущение — холодное, липкое, необъяснимое. На мгновение ей показалось, что за дверью снова стоят те люди… те, что приходили вчера. Что её вновь будут о чём-то спрашивать, обвинять, требовать ответов, которых у неё нет. Пальцы слегка дрожали, когда она потянулась к ручке. Розали медлила всего секунду, затем всё же открыла дверь.       На пороге стоял высокий темноволосый парень. Он посмотрел на неё и улыбнулся. Улыбка была спокойной, почти тёплой, и в ней не было той холодной настороженности, к которой Розали уже успела привыкнуть за вчерашний день. И всё же что-то в нём заставило её замереть. Она смотрела, и вдруг поняла. Теодор Нотт. Имя всплыло в памяти само. Так его вчера назвал Седрик.       — Привет, Рози, — мягко произнёс он, всё ещё глядя на неё с лёгкой, почти непринуждённой улыбкой. — Ты выглядишь бледной. Всё хорошо?       В его голосе звучала ровная, уверенная, почти естественная забота. Слишком естественная.       Розали неуверенно перемялась с ноги на ногу. Некоторое время она молчала, не решаясь поднять на него взгляд, словно боялась, что в его глазах найдёт подтверждение собственной растерянности.       — Прости… — тихо начала она. — Но я не помню, кто ты.       Она сглотнула.       — Я… я потеряла память.       Последние слова прозвучали почти неслышно, словно в них не было ни силы, ни уверенности. Улыбка мгновенно исчезла с лица Теодора. На её месте появилось удивление: резкое, неподдельное. Он шагнул ближе и взял Розали за плечи, крепко, почти резко. Девушка покачнулась от неожиданности, но не отстранилась. Он наклонился, оказываясь на уровне её глаз. Их взгляды встретились. На мгновение Розали показалось, что она смотрит не просто на человека, а в нечто более глубокое, тёмное, не имеющее дна. В его глазах было слишком много эмоций, мыслей, скрытых смыслов, и она не могла ни распознать их, ни назвать. Это пугало.       — Как же так?.. — тихо произнёс он, вглядываясь в её лицо, словно пытался найти там ответ. — Ты правда ничего не помнишь?       — Ничего, — едва слышно ответила Розали, медленно покачав головой.       Она всё ещё ощущала на плечах его руки — слишком крепкие, слишком уверенные — и невольно поёжилась.       — Какая досада… — произнёс Теодор уже другим тоном.       Он отпустил её и отвернулся, словно на мгновение погрузившись в собственные мысли. В его голосе больше не было прежней мягкости, лишь ровная, сдержанная констатация.       — Что ж… ничего не поделаешь.       Он выпрямился, вновь посмотрел на неё, и на этот раз его лицо было уже полностью собрано, словно он успел надеть привычную маску.       — Я Теодор Нотт, — сказал он, протягивая руку. — Ты, скорее всего, этого не помнишь, но мы были близкими друзьями.       Розали на секунду замялась, затем осторожно кивнула.       — Я… догадалась.       Он вопросительно посмотрел на неё, и она поспешно добавила:       — Там есть фотография. Где мы вместе.       — Понятно… — тихо отозвался он.       Короткая пауза повисла между ними, чуть более тяжёлая, чем следовало бы.       — Я могу зайти? — наконец спросил Теодор, едва заметно кивнув в сторону квартиры за её спиной.       — Да… да, конечно. Проходи.       Розали отступила в сторону, пропуская его внутрь. Когда он прошёл мимо, ей вдруг показалось, что вместе с ним в квартиру вошло нечто ещё: невидимое, но ощутимое. Парень по-хозяйски прошёл внутрь и сел на диван, словно это было для него привычным делом. Взгляд его скользнул по комнате быстро и уверенно, без малейшей заминки. Он ориентировался в помещении лучше самой Розали. Это могло означать только одно: он бывал здесь не раз. Возможно, часто. Возможно… слишком часто. Казалось, эта квартира знала его лучше, чем сама Рози.       Девушка невольно нахмурилась, и в голове тут же возникла мысль. Вчера Седрик явно оказался здесь впервые. И тут же, почти машинально, всплыло сравнение: Седрик — осторожный, сдержанный, почти неловкий — резко контрастировал с этой спокойной, почти хозяйской манерой Теодора. И вывод напрашивался сам собой: значит… она была ближе с Теодором, чем с ним.       Но тогда почему?..       Почему мысли о Диггори отзывались внутри мягким, тёплым чувством, почти успокаивающим, тогда как присутствие Теодора, при всей его внешней непринуждённости, вызывало в ней странное, едва уловимое напряжение? Розали не находила точного ответа. Возможно, всё дело было в том, что именно Седрик оказался рядом в самый первый, самый страшный момент, когда она очнулась в пустоте собственного сознания. И теперь подсознание цеплялось за него, как за нечто надёжное и безопасное. А Теодор… Теодор для неё всё ещё оставался незнакомцем, каким бы близким он ни был раньше.       — Садись, — произнёс парень, взглянув на Гилберта и указав на кресло рядом с диваном. — У тебя наверняка много вопросов.       Лицо Нотта оставалось спокойным, почти безмятежным, словно происходящее его вовсе не выбивало из равновесия. Говорил он легко, непринуждённо, а голос его звучал мягко и ровно, почти музыкально, и слишком чисто.       — Да… ты прав, у меня очень много вопросов, — наконец подала голос девушка.       Она обошла столик и села в кресло напротив. Попыталась устроиться удобнее, но напряжение, сковавшее плечи и спину, не отпускало, будто тело само отказывалось расслабляться. В итоге она лишь сжала пальцы в тугой замок, опустив взгляд, и на несколько секунд замолчала, не зная, с чего начать. Мысли путались, наслаивались друг на друга, теряли форму, едва успев оформиться. Вопросы всплывали один за другим, но ни один не казался правильным. Всё внутри неё было слишком зыбким, слишком неустойчивым.       Наконец, сделав неглубокий вдох, Розали всё же решилась:       — Ты сказал… мы были близкими друзьями, — начала она осторожно, словно пробуя слова на вкус. — А насколько близкими?       Вопрос повис в воздухе, тонкий и напряжённый, как натянутая струна. Теодор не ответил сразу. Он откинулся на спинку дивана, внимательно глядя на неё — слишком внимательно, почти изучающе. В его взгляде не было растерянности или замешательства, лишь спокойная, выверенная пауза, будто он заранее знал, что этот вопрос прозвучит, и теперь просто выбирал, каким именно будет его ответ.       — Просто хорошие друзья, которые выручали друг друга, — ответил Нотт с улыбкой, слишком сладкой, почти приторной. — Не переживай, я был не в твоём вкусе. Тебе нравился совсем другой парень. Из-за него ты часто плакала у меня на плече, а я, как мог, тебя утешал.       Он пожал плечами, словно речь шла о чём-то давно утратившем значение, и, отвернувшись к окну, сцепил пальцы в замок. В его позе не было ни напряжения, ни неловкости, лишь выверенная небрежность. Розали же, напротив, ощутила, как по телу пробежала волна смущения. Эти слова — слишком личные, слишком внезапные — заставили её поёжиться. Она машинально опустила взгляд, чувствуя, как где-то внутри возникает неясное, но неприятное чувство, будто её поставили перед отражением чужой, незнакомой жизни. Она уже собиралась задать следующий вопрос, собрав остатки смелости, как в дверь постучали. Звук оказался неожиданно громким в этой тишине. Девушка вздрогнула, а Теодор мгновенно выпрямился.       — Я открою, — быстро сказала Розали и, поднявшись, направилась к двери.       Нотт тоже встал, но остался на расстоянии, наблюдая, словно заранее готовый к любому развитию событий.       Розали открыла дверь и на пороге увидела Седрика. Он стоял с открытой, тёплой улыбкой, которая казалась почти неуместной. В руках у него был бумажный пакет.       — Привет, маленькая леди, ну как ты? — произнёс он буднично и протянул ей пакет. — Бейквеллский тарт. Твои любимые, я помню. В школе часто покупал тебе их в Хогсмиде.       Розали на мгновение замерла, растерянная не столько подарком, сколько уверенностью, с которой он говорил. Однако пакет она приняла и, чуть помедлив, улыбнулась в ответ.       — Спасибо… — тихо сказала она, отступая в сторону. — Проходи. У меня, правда… гости.       Но было уже поздно. Седрик шагнул внутрь и их взгляды с Теодором встретились. Улыбка мгновенно исчезла с лица Диггори, сменившись холодной настороженностью. Взгляд стал жёстче, напряжённее.       — Что ты тут делаешь? — без лишних церемоний спросил он, проходя дальше.       — Забавно, я хотел спросить то же самое, — с едва заметной усмешкой отозвался Нотт.       Воздух в комнате будто потяжелел. Тишина между ними стала вязкой, почти ощутимой. Розали напряглась, кожей ощущая, как пространство вокруг них начинает сгущаться, наполняясь невысказанным напряжением.       — Я… наверное, поставлю чайник, — поспешно произнесла она, хватаясь за первую попавшуюся мысль. — Выпьем чая с тартом…       — Я помогу, — тут же сказал Седрик, и его голос, ещё секунду назад холодный, неожиданно смягчился.       Он шагнул вслед за ней на кухню, оставляя Теодора в гостиной. Тот не остановил его. Лишь проводил взглядом — долгим, внимательным.       На кухне было тише. Спокойнее. Седрик молча наполнил чайник водой и поставил его на плиту. Движения его были привычными, уверенными, но в них всё ещё чувствовалась сдержанная напряжённость. Розали тем временем разрезала тарт, аккуратно раскладывая кусочки по тарелкам с выцветшим цветочным узором. Руки её двигались почти автоматически, словно это простое действие помогало удержать рассыпающееся внимание. Несколько секунд прошли в молчании.       — Вы с Теодором… не ладите? — наконец тихо спросила она, не поднимая взгляда.       Седрик не ответил сразу. Он стоял, опершись руками о край стола, и смотрел куда-то в сторону, будто взвешивая слова. Прошла минута, может, меньше, но тишина показалась длиннее.       — Можно и так сказать, — наконец произнёс он негромко. — Это… сложная история.       Он повернулся к ней и вновь улыбнулся — уже привычно, мягко, почти тепло. Но в этой улыбке теперь угадывалась усталость.       — Я расскажу тебе как-нибудь потом, хорошо?       Он не стал продолжать. И Розали тоже не стала настаивать. Только кивнула.       Вернувшись в гостиную, они застали Теодора сидящим в углу дивана, закинув ногу на ногу. На первый взгляд его поза оставалась такой же непринуждённой, как и прежде, однако Розали невольно отметила: прежней расслабленности в нём больше не было. В плечах появилась едва уловимая напряжённость, а взгляд стал холоднее, сосредоточеннее.       Она вновь заняла своё место в кресле, тогда как Седрику пришлось сесть на противоположный край дивана, на расстоянии от Нотта.       — Раз, по вашим словам, я хорошо дружила с вами обоими… — начала Розали, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — я хотела бы, чтобы вы рассказали мне о моей прошлой жизни как можно больше.       Ответа не последовало. Лишь Седрик коротко кивнул, словно соглашаясь, но не спеша брать слово.       — Тогда… — она на секунду замялась, опуская взгляд, — думаю, лучше начать с самого простого. С моей семьи. Кто я вообще такая…       Не дожидаясь реакции, девушка поднялась, быстро подошла к комоду, взяла одну из фотографий и вернулась обратно.       — Я так понимаю… это мои родители и сестра?       Она развернула снимок к парням. На нём мужчина и женщина обнимали двух девочек. Все четверо были темноволосыми; сёстры поразительно похожи, различавшиеся лишь цветом глаз: у старшей — серо-голубые, у младшей — карие. Их лица светились искренней, ничем не омрачённой радостью.       — Да, — первым ответил Теодор. — Твоих родителей звали Маргарет и Томас Гилберт. А старшую сестру Гиацинт.       Розали вновь перевела взгляд на фотографию, всматриваясь в лица, пытаясь уловить хоть что-то — отголосок, тень, слабое движение внутри. Но вместо этого внутри неё разверзалась лишь глухая пустота. И эта пустота начинала раздражать. Злить.       — Твоя сестра, Гиацинт, тоже была волшебницей, как и ты, — мягко добавил Седрик. — Ваши родители были маглами… и появление сразу двух волшебниц в одной семье — большая редкость.       Розали машинально улыбнулась в ответ, хотя смысл услышанного до конца не уловила. Слова звучали, но не цеплялись за сознание, скользили мимо.       — И где они сейчас? — спросила она.       В комнате мгновенно стало тише. Она заметила, как оба — и Седрик, и Теодор — напряглись. Их взгляды почти одновременно ушли в сторону.       — Понимаешь, Рози… — осторожно начал Седрик.       — Они мертвы. Несчастный случай.       Фраза Теодора прозвучала резко, без малейшей попытки смягчить удар. Розали и Седрик одновременно посмотрели на него. Тот же, словно не заметив реакции, лишь подался вперёд, опершись локтями на колени, и внимательно уставился на девушку — слишком пристально, почти изучающе.       Розали замерла. Она не знала, как должна реагировать. Боль не пришла. Ни горя, ни шока — лишь странное, отстранённое удивление и… неловкость от его прямоты.       — Рози… — вновь попытался заговорить Седрик.       — Пойдём-ка, — резко перебил его Нотт, поднимаясь. Он засунул руки в карманы и повернулся к нему. — Надо поговорить.       Взгляд его был холодным, почти колющим. Седрик сжал челюсти.       — И о чём же мне с тобой говорить? — с явным презрением бросил Диггори.       В этот момент с кухни донёсся резкий свист закипевшего чайника. Розали вздрогнула и поспешно поднялась.       — Я… выключу, — тихо сказала она, направляясь на кухню.       — О Розали, — спокойно ответил Теодор, уже разворачиваясь к двери. — И о том, что ей стоит знать, а что нет.       Нотт вышел первым. Седрик, тихо выругавшись сквозь зубы, последовал за ним.       Как только дверь за ними закрылась, Теодор резко шагнул вперёд, почти вплотную приблизившись к Диггори, и впился в него взглядом.       — Ты не скажешь ей, как умерли её родители. И тем более сестра. Понял? — тихо, но жёстко процедил он.       — Это её право, — так же резко ответил Седрик, отталкивая его. — Она заслуживает всей правды.       Теодор усмехнулся, опустив голову и медленно покачав ею.       — Возможно. Но больше всего она заслуживает жить счастливо.       Седрик прищурился, не сводя с него взгляда.       — Ты вообще представляешь, о чём говоришь?       — А ты представляешь? — спокойно, но с едва уловимой насмешкой отозвался Нотт. — Конечно же, откуда тебе — сахарному мальчику, всегда жившему в шоколаде, знать о жизни Розали. Ты всегда видел лишь удобную версию Розали. Поверхность. Ту, с которой приятно иногда поболтать.       Он сделал шаг ближе.       — Да и зачем тебе было вникать? Вокруг тебя всегда было полно девушек… проще, ярче, безопаснее.       Седрик не выдержал. Удар последовал резко и точно. Кулак с силой врезался в лицо Нотта, и тот, потеряв равновесие отлетел к стене, глухо ударившись плечом. Несколько секунд он молчал, затем кашлянул и медленно вытер кровь с разбитой губы тыльной стороной ладони.       — Легче стало? — хрипло усмехнулся он, поднимаясь.       Седрик тяжело дышал, но ничего не ответил.       — Просто запомни, — продолжил Теодор уже тише, но твёрдо, отряхиваясь. — Я не позволю тебе всё разрушить. У неё появился шанс… начать заново. Жить, как нормальный, счастливый человек.       Он посмотрел прямо в глаза Диггори.       — И я не дам тебе отнять у нее этот шанс.       Нотт сплюнул кровь почти у самых ног Седрика и, задев его плечом, направился к двери. Но Диггори резко схватил его за локоть, остановив.       — Как умерли её родители? — тихо, но жёстко спросил он.       На секунду повисла пауза.       — Их убили Пожиратели Смерти, — ровно ответил Теодор, даже не оборачиваясь. — Когда Розали скрывалась во время войны.       Он выдернул руку и, не добавив больше ни слова, вошёл обратно в квартиру.       Гилберт тем временем расставила на столе три тарелки и принялась разливать чай по кружкам. Движения её были аккуратными, почти механическими, как будто она цеплялась за простые действия, чтобы не утонуть в собственных мыслях. Она слышала, как за дверью приглушённо раздавались голоса, как хлопнула входная дверь, но не имела ни малейшего представления, о чём говорили Седрик и Теодор. И, пожалуй, даже не хотела знать. Вместо этого её сознание вновь и вновь возвращалось к одному и тому же, к тому, что она должна чувствовать.       Семья.       Слово звучало тяжело, значимо, но внутри не отзывалось ничем. Пустота оставалась такой же глухой и бездонной. Ей не было больно. И это пугало. Возможно… ей было обидно? Да, именно это чувство проступало отчётливее всего. Обидно за то, что она должна была скорбеть, но не могла. Она знала, что ей должно быть больно или тоскливо, но разве можно тосковать и оплакивать кого-то, кого не помнишь? Эта мысль вызывала раздражение. Злость. Пока ещё без чёткого адресата. Может на себя, за то, что забыла? На судьбу, за то, что отняла? Или на кого-то конкретного, чьё имя пока скрывалось за этой пустотой? Она не знала.       Из мыслей её вырвал звук открывающейся двери и шаги. Первым в комнату вошёл Нотт, за ним Седрик. Однако Теодор, не задерживаясь, быстрыми шагами пересёк гостиную, подошёл к дивану и, подхватив своё пальто, повернулся к Розали. При этом он заметно избегал её взгляда, словно не хотел, чтобы она сейчас смотрела на него.       — Прости, Рози, мне нужно идти, — заговорил он быстро, почти торопливо. — Загляну к тебе позже… или напишу. До встречи.       Он даже не дал ей возможности ответить. Но проходя мимо Седрика, Теодор на мгновение остановился, приблизился к нему и тихо, почти шёпотом произнёс:       — Не забывай, что я сказал. Если ты хоть как-то помешаешь ей начать новую жизнь… я тебя прикончу.       И тут же, словно ничего не произошло, выпрямился, натянул лёгкую, почти вежливую улыбку и вышел.       Дверь за ним закрылась. А Розали так и осталась стоять у стола, провожая взглядом его стремительно исчезающую фигуру. В груди вновь появилось то самое странное чувство — смесь недоумения и едва уловимой тревоги. Но времени обдумать это не было.       Седрик подошёл ближе и, не говоря ни слова, убрал со стола третью тарелку и чашку с чаем.       — Это нам уже не понадобится, — спокойно сказал он.       Он тепло улыбнулся, почти по-домашнему, и Розали не смогла не ответить ему тем же, пусть и немного неуверенно.       — Слушай, Рози, — начал Седрик, когда они уже сели за стол и разложили тарт по тарелкам, — меня тут недавно пригласили… в одно место. И я хотел бы, чтобы ты пошла со мной.       Розали удивлённо моргнула, на несколько секунд просто глядя на него, будто не сразу уловила смысл сказанного.       — Я… не уверена, что мне стоит идти, — тихо ответила она, опустив взгляд и делая небольшой глоток чая. — Я ведь там все равно никого не знаю.       — Зато тебя знают, — мягко возразил он, и в голосе его появилось чуть больше живости. — К тому же приглашает твой однокурсник — Гарри Поттер. У него недельки две назад сын родился, и в честь этого они устраивают праздник на следующей неделе в доме Уизли, — заметив замешательство девушки и вспомнив, что она прямо сейчас понятия не имеет кто такие Уизли, Седрик добавил: — …в доме семьи его жены, Джинни. Уверен там будут многие твои однокурсники. Может ты сможешь вспомнить что-то, когда встретишься с людьми из своего прошлого.       Розали молча слушала, откинувшись на спинку стула. Слова накатывали волной, и от их количества в висках вновь начала нарастать тупая пульсация. Но в одном Седрик был прав. Она не просто хотела — она должна была попытаться. Если воспоминания и можно было вернуть, то возможно через людей, через лица, через чувства.       — Хорошо… — наконец сказала она тихо. — Но только если ты будешь рядом.       Она чуть смутилась, избегая его взгляда, и её глаза забегали по столу, словно ища, за что зацепиться.       Седрик невольно улыбнулся. Это было так знакомо. Точно так же она когда-то смущалась, едва заметно, почти по-детски. И от этого воспоминания внутри, там, где долгие годы лежала тяжёлая, холодная тяжесть, вдруг стало чуть теплее. Легче.       Он тихо усмехнулся.       — Конечно, маленькая леди, — мягко ответил он. — Ни на шаг.