Фатум

— Поведал волхв, любимец сребролукого Аполлона, что мне суждено пасть от твоей руки. Ровный тон раскатывается по нагретому воздуху словно молния самого громовержца. Привычная невозмутимость на сей раз заставляет вздрогнуть. — Неужто подозреваешь меня в измене? — с солдатской скоростью переваривается нанесенное оскорбление, превращая защиту в язвительные шипы. — Ты знаешь, что ни дела, ни мысли мои не могут быть направлены против тебя. Я даже клялся в том перед Зевсом по твоим просьбам. Или за пять лет службы нашлась хоть одна причина упрекнуть меня в ненадежности? Чужой выверенный шаг стихает, заставляя последовать примеру и остановиться среди сбитых каменных колонн. Теплая ладонь, облюбованная фиванским солнцем, широко накрывает щеку и тянет к себе пламя негодования, вспыхнувшее в воинственной груди. Леви готов сражаться за право из раза в раз доказывать несокрушимую верность человеку, походившему на истинное светило, что отогревает жестокий мир великодушием и справедливостью. Только Эрвин и так доверяет слепо и несомненно. Ему не требуются головы павших врагов и многочисленные шрамы на гибком, словно лоза винограда, теле в качестве подтверждения очевидного. — Я ни на секунду не усомнился в тебе, — он остужает пыл и ударяет в голову как лучшие вина Диониса. Пьянит. И тут же залечивает вскрытую язву, питавшуюся воспоминаниями о давно прошедшем. Леви выдерживает лишь пару секунд небесного натиска, пока желудок не скручивает от самовнушенной высоты. Взгляд, способный вознести на вершины Парнаса, дарит ласки больше, чем в силах принять человеческое тело. Чтобы выбить из легких бабочек и не задохнуться, нужно сопротивляться. — Старикан просто теряет голову, — ворчание — прикрытие для вынужденного отступления, но оборонительные башни давно лежат руинами, бессильными против полководческого мастерства Фебова сына. — Нет, он вполне здрав, — вновь царское слово вводит смуту, мешая предчувствие столкновения со сладостным нектаром и неприятный осадок противоречия, которое тут же стремится разрешить Эрвин. — Ясно вижу, по своей воле ты не пойдёшь на предательство. В том замысел судьбы, она уготовила нам тяжкую долю. — Всё бредни, — резко, отмахиваясь от противных разговоров о роке, мужчина так же отшатывается от приласкавшего прикосновения. Чары тухнут, а разум упрямо стирает ощущение шершавых пальцев под ухом. — К чему ты говоришь об этом? Прекрасно знаешь ведь, что я не верю в выдумки слепца. — Ты богохульник, — беззлобно слышится в ответ. — Я лишь хочу, чтоб ты готов был, коль обстоятельства принудят. Уповать мы можем только друг на друга. Мне никого вернее нет и ближе и некого просить о подобном. — О чем "подобном"? О собственном убийстве? — О защите моего народа. — Им разве лучше станет без тебя? Когда вы прекратите по птицам предсказывать грядущее? Они летят свободно, в отличие от глупцов, внемлющих их полету как знаку свыше. Молчание. Горячное. Раскаленное. Проводящее между ними черту извечного спора. Первым смиряется Эрвин, пользуясь остатками невыветрившегося хмеля и знакомо продавливая ладонью крепкую поясницу. Мурашки набегают вместе со второй рукой на острых лопатках. Хитон, будто узнавая в настигшей ловушке родное, предательски тончает, пропускает охотнее. — Решил меня лобзаниями задобрить? — протест Леви выражается разве что в упрямом тоне. Вызов из-под вскинутых бровей по-прежнему обращен к ненавистному фатуму. Не к Эрвину — единственному плоду божественного, впущенному в сердце. — Я не гнушаюсь повторять удачные стратегии, — и щедро разливается нектар меж сладкими устами, пока трагедии уже введен отсчёт.