Любовь и Ненависть

Любовь и Ненависть в одной комнате. Душной, одинокой комнате. Открыть бы окно да пошире, но грудь то с ревом вздымалась, то опускалась и во что-то упиралась. Ненависть его сковала. Он ненавидил ее. Ненавидел, когда она вот так стояла к нему спиной, ненавидел ее четко очерченный силуэт у письменного стола со всем разнообразием хлама на нем, доводящей взглядом еще сначала, нахальный, как и репихи ее неопрятных волос. Он ненавидел ее замеревший стан, невеликий, необхватный и плавный. Ненавидел ее прямую спину, легкость рук, тонюсенький столб, задравшийся к верху, к плечам, словно сложив два коротких крыла, - так бы и пересчитать все ее позвонки, если лишь заставить их изгибаться от мокрой руки. Ненавидел ее грубую женственность: опасно острые плечи, тонкие пальцы, сгорбленную лебединую шею, испорченную грацию и невинное жеманство. Ненавидел дразняще покачнувшиеся бедро, суетливую кисть, изводящую от и до лист бумаги, оставив Ненависти на ратерзанье незамеченное присутсвие бедолаги. Невесомость была противоположна ему, пока он ненавидел ее неземное притяженье, длинные худые ноги, утонченность колен, скрещенные и задорно потирающиеся друг об друга, стук заостренного носа сапога по доске скрипучего пола - даже не в ритм, но зато в один такт с Ненавистью закипавшей у него в глазах, когда она была с ним и одновременно где-то там: в своих мыслях, в плену у них. Он окликнул ее раз или два. От Злобы закружилась голова, когда легкие складки одежды даже не шолохнулись, - тем, что мешали, они его раздражали. От нее: только скрежет пера, беспокойная кисть. Он ненавидел эту тонкую секущую нить, но так боялся ее преломить, порвать, изувечить, - и вот он уже ползет вдоль нее, как по следу, словно изголодавшийся зверь к своей единственно желанной добыче. Ненависть - однозначно, Влечение. Стержень пера вздрогнул, оставив небольшую кляксу, похожую на лицо, застывшее в выраженье глубокого испуга. Он впился руками в ее аккуратный обхват, в талии мягкую кожу, и вонзил пальцами, словно когтями, меж хорошо нащупанных ребер. Влечение - Страсть, а Страсть бывает безумна. Так приятно пахла она, как свежая плоть, дорогой роман, пока он горящей Яростью дышал ей в затылок, разнося порывами из стороны в сторону волос их редкость и мягкость, прижавшись впритык. Он грубо, без жалости, сильнее стиснув пальцы, шепотом прорычал, терзая ей ухо, как сильно он ее ненавидет за то, что выглядел глупо, когда она вошла в его жизнь, когда, передразнив его чувства, она сделала вид, что невиновата, что он теперь горит от Безумства. Безумство - Слепота, Слепота - одна из форм Бесчувственности, а бесчувствена, конечно, Любовь. Шаг назад, кротка улыбка, перо на столе, плавность движений, и она уже смотрит ему в глаза - сверху вниз, приобняв незыбко, словно не расслышав его слова. Леденящий холод на подбородке, подцепленный кончиком пальца, мягкость губ, ощутимая хрупкость, едва лишь касаясь оскверненных уст до потери сознания - он проявил покорность, она перервала его дыхание. Момент беспощаден - летит скоротечно. Он, посмотрев сквозь стекла ее очков, сказал, как это было ужасно - излюбленную Ненавистью ложь, но для других - неивомерную Боль, казалось. Но в ответ лишь показалась вся сокровенность касанья края мягкой Улыбки, как теплый луч солнца на снегу, забылась Жестокость, затмила Ненависть пренежное слово люблю... "Так не пойдет", - шепнула Ненависть - засевший стревятник у него на плече. Он схватил ее задранный воротник и грубо притянул к себе. Он впился губами в ее румяную кожу, казалось, он не оставит на ней ни клочка. Поверил Ненависти, уверовал в то, что она позволит сделать с ней всë, что он так давно пожелал. Но она поддалась на эту игру, где Любви не самое место, азартом взблестнули ее глаза, губы ответили честно на поцелуй, больше похожий на хлеб и свинец: кто отстанет, тот будет потоплен под гнетом Страсти, а другой - получит и Тело, и Власть. И она концами ухватилась за крепкую ношу: бедро к бедру - тепло где-то внизу. Ее вниманье, рук касанье - неужели ему это снится? А вот он уже сидит на столе, чтобы у каждого на уровне глаз было видно их лица. Хлопок и пугавица туго на рубашке проникли друг в друга. Одна пуговица, два - поцелуй. У нее почти и Тело, и Власть, и она, конечно, намерена продолжать. Третья пуговица, четыре - рука, проникшая ему под рубашку, обносимая горячим потоком не то от широкой груди, не то от неивомерной Тоски, что она, сделав его полезной тенью, вновь взяла над ним вверх, от чего вспыхнули виски. Как приятно бы не было от ее ласки, Ненависть приказала: "Не терпи! ", когда он уже сидел без рубашки. Пять - проласкала она, прикусив мочку его уха, шесть - откликнулось где-то внизу, и снова послышалось пренежное слово люблю... Взревела намокшая губа. Он напал на нее, как никогда, как никогда так сильно еще ненавидел. "Любишь, значит... Да!? "-"Да не любит она тебя! "- прокричала во всë горло ему Ненависть. И он не расслышал еще одно мерзкое ему слово люблю, снова уверовал в Ненависть. Задрожали в испуге мебели ножки, слетели с крючков торцы картин на пóл со всем другим добром, прозвенили пустые склянки, когда он протащил ее по изодранным обоям, пытаясь прибить к стенке. Казалось, она не противилась тому, как он ударил ее больно об стул, как зазвенело голое бедро, когда она наткнулась на створку комода, как по спине пробежал холодок, когда он, сорвав с нее всю лишнюю ношу, горько целовал, а затем чуть ли не сдирал с нее кожу. Ее губы молчали, пока были заняты им, пока руки держали его у места, которое он ненавидел за то, что когда-то оно было тронуто кем-то другим. И даже теперь, держа ее в ответе, он ненавидел ее только сильней: ненавидел ее незлорадную насмешку, когда он промазал, не загнав ее в угл. Ненавидел, когда она попыталась убрать его руку, завернувшись в десятый узел. Ненавидел, как она продолжала, когда простонала, что больше не может - для него это была еще одна нестерпимая ложь. Ненавидел ее отвернувшееся от него лицо, исказившееся в нелепой гримасе, вытянутую шею, пока чувствовал на двоих, как натягивалось у них что-то внутри. Ненавидел, как она закусывала горячую щеку, когда ей казалось, что они слишком медленно двигались один за другим. Ненавидел ее подглядывающие глаза под спавшими очками, ненавидел приоткрытые губы, что снова и снова повторяли люблю..."Когда же ты перестанешь! ? " И вот наконец у него есть и Тело, и Власть, и уж он точно не намерен отступать: стиснув больно кисти над ее головой, он ждал от нее расплаты за весь обман, их открыто законченный роман, за всю Ненависть, что она поселила в нем, не давая спокойно дышать ни ночью, ни днем, за всю обиду, манящую интригу, хранимую в ее силуэте, за дни Тоски, когда она не понимала, какую правду ему обнажала - болезненную и нужную им, и, конечно, ненавидел за пренежное слово люблю, звучавшее для него не хуже убью. Толчок за толчком, стук на дне стакана, - что-то билось между ног. Было больно? Да. Но ее ему было мало: ей хотелось, чтоб ее касались, мягко хватались, а голова кружилась от пренежного слова люблю... - он хотел выбить всю эту дурь из неë. Ненависть - сильна, но не всегда. Ведь Любви в ней было много: пусть скажет, как ей его не хватало, когда хотелось кого-либо проклясть, осквернить, но никогда не любить. Роковая любовь - обман, настоящая - высосанная из пальца Трагедия. Презирал ее он, ведь любима им она никогда не была - она была в сердце хранима, пригревала, а затем нож вонзала, а потом вновь и вновь повторяла: люблю, люблю, люблю... пока насовсем не замолчала. Теперь Ненависть одна в комнате. Душной, людной комнате. Грация спины пошатнулась, нелепый шаг, и она упала на кровать. Обнаженная грудь вознасилась, согретое бедро всë извозилось, ни Улыбки, ни приподнятого уголка, - она ждала и только ждала, когда он вновь покажет, как сильно он ее ненавидит. Ненависть оступилась, с небес спустилась, - как ненавидеть того, что нет? Ненавидеть за то, что его нет? Как, если она это ненавидела для того, чтобы высвободиться от его оков, а в итоге у нее получилась лишь пустота? И что ему делать тогда, когда есть и Тело, и Власть, но нет места, где бы содрогалась небесная гладь, ведь теперь она к нему погрубела, всë внутри зачерствело - и как ее к себе подозвать? Он осторожно приблизился к ней, словно к бездыхалому телу. Она посмотрела на него так, как он раньше бы за это ее полюбил, но теперь нет на ней маски - нельзя взглянуть на нее без опаски. Где же мерзкое слово люблю? Что-то сжалось внутри - а не пора ли Ненависти уйти? Но она не ушла, а лишь подсказала, залесть на нее сверху и ждать, когда затянет в себя без огласки, но во время сойти с поросшего пути, и припасть к ее груди, вместо тысячи слов "Прости"... И расстворилась вся грубость, безрассудство желаний, но под мягкой молочной кожей груди не было слышно слов о Любви: - А разве мы не должны...? - Помолчи. Я не слышу твоего биения сердца. Незабылась в нем Ненависть, вернулась Любовь, помогла им обоим согреться. Улыбка проклюнулась на ее рыхлых устах, распустившись с пренежным словом люблю, а вот и биение сердца, и теперь он ей повторяет: люблю, люблю, люблю... Холодные пальцы окунулись в черноту теплой смоли, расплывшейся у него на голове, прижали, как можно ближе к себе, точно в родной материнской стизе. В комнате рассеился страх, иссекла в горячем дыханье душнота, теперь всë былое обратилось в прах: она - Вдох, он - Выдох, дыша в один в такт. Любовь и Ненависть заключили контракт.