То, что принимается за счастье.

Астрид пыталась разглядеть флот Гриммеля с высоты спины Громгильды, скользя взглядом по серой поверхности океана. Туман был густой и непроницаемый, и каждая тень казалась живой, готовой сорваться с воды и атаковать. Ветер рвал волосы и одежду, но всё это казалось лишь фоном к тревоге, которая сжимала сердце. Она знала, что где-то там, за плотной завесой тумана, скрывается флот врага, но точное его расположение оставалось неизвестным, а сама мысль о том, что впереди может быть ловушка, заставляла дрожать каждую мышцу. Вдруг свист прорезал воздух, быстрый, холодный и резкий. Сердце Астрид подпрыгнуло в груди, дыхание сбилось. Внезапно Смертохваты выскочили из тумана почти одновременно. Один из них ударил вбок по Громгильде, заставляя дракона резко опустить тело на палубу и согнуться, чтобы удержать равновесие. Астрид ощутила, как напряжение охватывает каждую мышцу, дыхание становится коротким и прерывистым. Она пыталась увернуться, но драконы действовали с удивительной точностью, оставляя мало пространства для движения. Громгильда издала низкий рык и напряглась, но скорость и координация Смертохватов не позволяли ей прорваться. Астрид поняла, что их окружение было рассчитано заранее. Вокруг плавали полутени охотников, и даже малейшие звуки, такие как скрип досок под лапами дракона, тут же привлекали внимание врагов. Громгильда едва удерживалась на палубе, когда один дракон мягко, но твёрдо прижал её к доскам. Другой Смертохват перекрыл путь назад, лишив всякой возможности отступить. В этот момент стало ясно, что сопротивление бессмысленно. Всё решено за них. Астрид старалась сохранять хладнокровие, хотя ощущение полной беспомощности сжимало грудь. Она внимательно следила за каждым движением вокруг, пыталась понять, куда ведут её охотники и что будет дальше. Мысль о том, что каждый шаг теперь может повлиять на Иккинга, заставляла сердце биться быстрее, а разум сосредоточился на том, как сохранить хоть какой-то контроль над ситуацией.

***

Иккинг проснулся в своей комнатушке каюты, услышав явный шум и грохот, которые издавались снаружи. Что там происходило, было известно одному Одину. Голова еще истошно болела после кошмара, который в целом стал уже нормой за последние месяца. Гриммель временно отстранил его от убийств на драконов, потому что тот слишком часто истерил, даже сквозь яд, а это раздражало не только Гризли, но и других охотников. Как же мерзко. Перед его глазами проносились морды детенышей драконов, чьих родителей убивали на их глазах, а самих малышей отправляли на рынок, так как с них нечего взять — чешуи и кожи будет не так много. Он даже думать не хотел дальше о том, что они испытывали. Тихий вздох, парень потер лицо руками, отгоняя все мысли. Из комнаты все равно не выйти, и даже книжку ему никакую не оставили. А наверху явно какой-то дракон разбушевался или просто охотники напились, как порой случается. Иккинг пару раз видел, как они пьяные начинали спорить, а разгневанных викингов никакому врагу не пожелаешь. В этой ситуации он был на стороне Гриммеля, который с отвращением на это реагировал. Эти полоумные догадались недавно даже кинуть Смертохвату что-то из пересоленных закусок к элю. Дракону потом нездоровилось и Гриммель ворчал на них. Что ж, что-то забавное в этом есть. Да что там за шум такой наверху… К юноше так никто и не зашел. Ни через час, ни через пять. Оставалось гадать и строить разные предположения. Но если бы было что-то критическое, то, наверное, они всполошили бы целое судно, а надменный тон главного охотника лез со всех щелей. Ладно, все равно время шло к позднему вечеру. Рука автоматически потянулась к ремешку на ноге и достала колбу, другая рука выкрутила старую с шеи, после чего новая встала на место. Все выполнялось так машинально, что он даже не замечал, только зажмурился на моменте, когда игла вошла в посиневшую кожу. Ни минуты расслабления без этой гадости, даже во время сна, Локи бы тебя побрал. Интересно, мог ли Гриммель приказать ему заснуть за считанные секунды? Каковы еще способности яда, если он даже играется с памятью? Неужели мужчина может сказать что угодно и тело юноши подчинится даже чисто физически, ускоряя или замедляя процессы в его организме? Любопытный нрав Иккинга это зацепило, но узнавать как-то не хотелось. Посреди ночи раздался новый шум, но уже от бесцеремонного открывания двери к Хэддоку. Парень всполошился, это был один из охотников. В темноте все казалось еще более жутким, но свет его факела хоть чуть-чуть спасал. — Командир тебя требует, — хрипло и без эмоций сказал охотник, сплёвывая на пол накопившуюся слюну с мокротой. Парень лишь трет глаза. — Зачем я ему нужен ночью? Что случилось? — Он сказал тебя привести, а остальное тебя волновать не должно, — шмыгнул он, уходя от двери Иккинга. Молодой викинг сел на кровати. Что за чертовщина. Чего это Гриммелю так не спится? Даже если охотник и не спал, он всегда был занят своими документами и прочими делами, а парню давал ночью выспаться, так как его раздражало серое лицо от недосыпа. Иккинг пристегнул свой протез к ноге, поднимаясь и шагая прямо за уходящим мужчиной, который виднелся только благодаря дальнему свету факела. О, Тор, они когда-нибудь спалят этот корабль, если продолжат таскать целые дубины в огне в такие тесные пространства. Так хотелось спать… Это были единственные часы Хэддока, когда он мог отдохнуть и точно побыть в полном одиночестве. Тихая ночь, только глухой шум моря где-то вдалеке. Ноги приводят его даже не в кабинет Гриммеля, что удивительно. Он заметил силуэт охотника при свете его настольной свечи и факела в другой части комнаты. Старые клетки, дряхлое не нужное оружие по углам. Взгляд юноши упал ниже ближе к углу. Холодный пот пробил тело насквозь, заставляя его замереть на месте, даже не дойдя до охотника. Словно приклеили к скрипучему, плесневелому полу. — Долго идешь, — отозвался Гриммель спокойным тоном, словно ничего не произошло. Его взгляд скользнул к шее мальчика, — Давно принимал? — Перед сном, — немедля ответил он. Но глаза не видели ничего, кроме одного. Астрид, вся потрепанная, сидела на пыльном полу, руки скованы за ее спиной толстыми кандалами, а рот заткнут каким-то куском ткани, который ей закрепили так, чтобы сплюнуть его было невозможно. Ее глаза также расширились, громкое и паническое мычание раздалось эхом. Она была рада видеть его. Просто рада, что он жив. Боже, она молилась всем богам за это. Гриммель спокойно, почти лениво сцепил руки за спиной. — Я решил, что будет честно показать тебе причину своего ночного визита, — произнес он ровным, уставшим тоном. — Мне не терпелось посмотреть на твою реакцию. И, признаться, она даже лучше, чем я ожидал. Стой на месте и не подходи ближе. Иккинг почувствовал, как в животе сжалось, будто туда ударил ледяной кулак. Он видел следы борьбы на руках Астрид, грязь на её щеках и ссадины на коленях. Она, конечно, сражалась. До последнего. И всё равно оказалась здесь. Ему казалось, что до этого момента он разучился говорить. Но этот проклятый яд. Команда была ясна, викинг стоял как вкопанный. — Ас- — Молчи. Губы поджались мгновенно, в груди заколыхало снежной бурей, еще сильнее, чем на Олухе в период заморозков. — Сегодня около полудня ее заметили Смертохваты в небе, сбив на корабль. Явилась спасать тебя. Надо же, Хэддок, тебя готовы даже вытаскивать как заточенных принцесс. Жалко только, что так убого. Охотник даже не смотрел ни на него, ни на нее, взяв арбалет в руки и что-то в нем осматривая, но, по сути, просто рассуждая без особого интереса к оружию. Астрид снова дёрнулась вперёд, словно хотела что-то выкрикнуть, но ткань во рту только приглушила звук. Она навалилась на кандалы сильнее, чем могла, не обращая внимания на то, как металл режет кожу. Гриммель скосил взгляд на неё чуть скучающим жестом. — Да, да, — бросил он, — конечно. Очень благородно. Очень романтично. Почти трогательно, если бы я был склонен к сентиментальности. Сердце Иккинга билось сильнее, готово было вот прям сейчас выскочить с таким треском и такой скоростью, что отскочит о пол каюты, пробьет его насквозь и они тут все потонут к чертовой матери. Чёртов яд! Гриммель перевел взгляд на мальчишку, совершенно равнодушный. С его губ сорвался вздох, словно даже сочувствующий. — Тяжело, наверное, понимать, что бессилен. Но что поделать, — мужчина пожал плечами, как будто это не он причина всех этих проблем и бед. А бедный Хэддок так и стоял молча прибитый к полу, смотрел на Астрид. В голове все вопило, гремело, кишки словно схватили клещами и тянут упорно вниз. Охотник перевел взгляд на Хофферсон. Такой же безучастный. Можно было поспорить, что он готов ее просто сразу же выкинуть за борт, привязанную к тяжелому камню, лишь бы не тревожила такую тихую ночь и не лишала отдыха. Всадники хуже занозы в заднице, особенно, друг за друга. — Он тебе не ответит, можешь не надеяться. В ответ только яростное мычание и лязганье металла. Мужчина лишь закатил глаза. Но Астрид смотрела только на Иккинга. И он только на неё. Он не мог ей сказать ничего. Он не мог предупредить. Он даже не мог дышать ровно. Яд крепко держал своё слово. Гриммель позволил тишине повиснуть в воздухе. Он внимательно наблюдал за тем, как Астрид отчаянно пытается вывернуть руки из кандалов, и как Иккинг, стоящий рядом, не способен сделать даже шаг. Мужчина слегка нахмурил брови, будто размышлял, достаточно ли ясно продемонстрировал своё превосходство. Он поднял взгляд на парня. — Иккинг, подойди ближе. Команда прозвучала почти беззвучно, но яд подхватил её мгновенно. Тело юноши само сделало шаг вперёд, словно чьи-то руки дернули за невидимые нитки. Он двигался медленно, неуверенно, как человек, ступающий туда, куда идти не хочет, но всё равно идёт. На его лице не было покорности, но тело не спрашивало мнение. Тело юноши было затекшим, дыхание поверхностным, а взгляд стекленел слегка от яда, который все ещё туманил чувства. Но он держался, насколько мог. — Посмотри на него, — произнёс Гриммель негромко, даже мягко, как будто показывал приобретённый трофей. — Это твой великий вождь. Несгибаемый, смелый, неподатливый. Сколько раз он говорил тебе, что никогда не сдастся? Гриммель наклонился к его уху. Его голос был тихим, почти спокойным, что делало происходящее только страшнее. Он говорил Иккингу, чтобы тот не смел поднимать глаза до тех пор, пока ему не будет позволено. Юноша послушался. Даже попытка взглянуть в сторону вызвала у него резкую дрожь, словно по нервам прошёл всплеск боли. Астрид смотрела на это, и внутри всё рушилось. Она всегда знала Иккинга как человека, который сопротивлялся до последнего вздоха. Даже когда оставался один против целой армии. Даже когда казалось, что выхода нет. Его упрямство было его силой. И видеть, как он стоит на коленях, не в силах поднять голову, было хуже любого ранения. Гриммель чуть приподнял подбородок Иккинга пальцами и заставил его посмотреть прямо на девушку. Его голос прозвучал спокойно, но каждая интонация была похожа на ледяной укол. — Смотри на неё. Вот она, твой спаситель. Пришла ночью, рисковала жизнью, прорывалась через моих драконов. А ты даже не в силах подойти к ней. Валькирия издала глухое, отчаянное мычание, но Гриммель не обратил внимания. Он повернулся к ней лишь на миг, оценивая её попытки выломать оковы, затем вновь посмотрел на Иккинга. Гриммель шагнул назад, постукивая пальцами по рукояти арбалета. — Хэддок, скажи ей. Пусть она услышит это от тебя лично. Может быть, хоть тогда поймёт, что отважный мальчик из Олуха больше не существует. Выражение лица Иккинга чуть перекосилось. Девушка даже не могла до конца понять его. Иккинг сжал зубы. Она ждала, умоляла взглядом, чтобы он не подчинялся. Но яд всё равно гнал его вперёд. — Астрид, я не вернусь. Больше никогда. Вам придется забыть меня, — отчеканил он чуть угрожающим и резким голосом. Астрид дёрнулась всем телом, словно эти слова ударили её сильнее, чем любое оружие. Металл кандалов звенел громко и отчаянно. Она пыталась докричаться, показать что угодно. Но вместо слов из её рта вырывались лишь приглушенные звуки, глухие, полные паники. Охотник медленно выпрямился и посмотрел на Иккинга молча, но небольшая ухмылка была на его бледном лице. Его рука потянулась к рыжей макушке головы, зарываясь пальцами в удивительно нежном, но требовательном жесте. Дрожь пробрала тело Хэддока миллиардом микроигл, отчего он заметно вздрогнул, а затем его плечи чуть опустились. Гриммель вбил ему в голову некоторые невербальные приказы, демонстрируя всю свою манипулятивную натуру, от которых у Иккинга притаивалось дыхание, а мурашки бежали по всей юношеской коже, что даже волоски на затылке вставали дыбом. Он заставлял его незаметно ощущать волнение всей нервной системы, такое, даже до смешного, теплое. От рук своего врага, которого он ненавидел всем сердцем, и который сейчас отбирает его жизнь. — Вот так. Всё проще, чем все ваши легенды о храбрости. Он провёл ладонью ниже, по шее, и давление было несильным, но смогло задеть колбу, напоминая о своем положении. Яд бил по нервам, превращая тело во влажный песок, который складывается под любой волей, кроме собственной. Даже если его сердце рвётся, даже если он хочет кричать, оспорить, сопротивляться, он не может. И мужчине это нравилось. И Астрид все это видела. Ей оставалось только терпеть и желать о смертельной и самой мучительной мести, когда она выберется. Гриммель был доволен. Доволен ситуацией, реакцией мальчишки и отважными попытками его невесты. Теперь уже бывшей невесты. Вряд ли Хэддок вообще сумеет выжить. Но толк от юноши был весьма хорошим — лучше, чем многие союзники охотника. Ох, если бы Хэддок стал не приручителем, а настоящим викингом и убийцей драконов, сколько бы новых способов и приспособлений он придумал со своим варящим котелком, который может поравняться с Гризли. Мужчина иногда даже думал, что будь у мальчика другая судьба, взял бы его под свое крыло и научил бы всему искусству охоты, но приходится, как всегда, все брать силой. Точнее, ядом. Гриммель никогда не любил упускать шанс поиздеваться над соперниками. — Около пятнадцати лет назад я причаливал к Олуху, кхм, теперь уже бывшему Олуху, — начал он, все еще упиваясь их положением, — Боже, ну и местечко было. Закаленный северный народ, громоздкие викинги, скалы, которые острее клыка Ужасного Чудовища. Боевой дух, каких поискать только надо. И все благодаря Стоику. И посмотрите теперь на тех, кто ведет этот народ. И куда его привело доверие к драконам, — на последних словах голос охотника погрубел, вызывая холодок. Иккинг просто слушал. Приказа говорить еще не было. Он покорно стоял чуть впереди Гриммеля, тело брала усталость, которая будто резко одолела его в полной мере за все то время, что он здесь. Внезапно раздался приглушённый двойной хлопок. Юноша хорошо знал этот звук, а его натренированное и подчиненное сознание тем более. Гриммель издал команду, облокотившись на старый стол поясницей и похлопав рукой по колену, накрытому кожаным плащом. Тело Иккинга инстинктивно дернулось; колени, будто ломанные и деревянные, сгибались даже с каким-либо внутренним скрежетом, опуская его на пол прямо около колена мужчины. Хэддок не помнил, когда его учили этой команде. Опять игры с его памятью, провались оно все в Хель. Сын Стоика, вождь целого племени теперь обтирает колени о заносчивый деревянный пол. Он и не собирался заглядывать в глаза Астрид. Однако парень был сейчас готов сделать что угодно, вытерпеть что угодно, лишь бы ее не тронули и отпустили. Пускай она разочаруется в нем и возненавидит. Пускай у нее появится отвращение к нему. Просто пускай. Астрид наблюдала за всем, уже чуть потише, словно тоже боясь развития ситуации. Она также готова была пожертвовать собой ради него. Ее сердце замирало от боли, когда перед ней ее самый важный человек в жизни подчинялся тому, кому она желала самых ужасных мук. Неужели Иккинг правда?.. А Гриммель в это время все по-прежнему наблюдал за ними. Наивными, невинными подростками, которые только-только входят во взрослую жизнь. Он будто вдыхал их страх, стыд и взаимную боль, недосказанности и разочарованность, подобно охотнику впитывал все эти чувства. Его рука вновь зарылась в неряшливых локонах, вызывая тихий вздох с губ мальчишки, который сидел рядом с его ногой как самый верный пес. — Иккинг, дверь сюда заперта? — спокойно, тошнотворно вежливо спросил охотник. В ответ сию же секунду «Да». — Замечательно. Вот видишь, какой хороший мальчик. А вспомнить, как ты махал на меня своим огненным мечом, сразу становится еще приятнее, — его рука так непривычно нежно и трепетно ласкала рыжие волосы, что Хэддок сам не заметил, как склонился чуть набок, щекой прижимаясь к колену Гриммеля и закрывая глаза. Внутри уходил страх и холод, кровь закипала и волновала его нервную систему. Казалось, он сейчас явно не смотрит на девушку, ставя на первый план другие мысли и ощущения. Истинный голос внутри пытался докричаться до него, но желание и тяга к насильно вызванным ласкам предательски подчиняла его. Но Гриммель был тем еще игривым садистом. — Думаю, твоей подружке надо уже окончательно дать понять твое нынешнее положение и где твой новый дом, — рассуждающе заговорил мужчина, пока не раздался командующий тон. — К ноге, Хэддок. Иккинга больше ничего не могло волновать. Вены в шее пульсировали жаром, когда он качнулся так, загоняя иглу чуть глубже и вливая в себя больше яда. Он наклонился перед охотником вниз, лбом утыкаясь в его ботинки. Но он явно не ожидал, что тот поднимет одну ногу и тракторной подошвой надавит на макушку мальчишки, нагибая его еще ниже и упиваясь превосходством. Астрид в оковах снова начала истошно кричать в тряпку и звенеть металлом позади себя. Ее глаза налились новой яростью. В этом время Иккинг получил новый приказ. Глаза в немом ужасе распахнулись. Язык сразу же коснулся пыльного носка ботинка, смачивая его какие-то секунды и вылизывая, поднимаясь постепенно выше, но было видно, как он скривился, когда на язык попало что-то наподобие засохшей крови. И было предельно ясно, что кровь драконья. Щеки викинга горели адским пламенем, молясь Тору, чтобы он так и оставался отвернутым от своей невесты, дабы не смотреть на нее. Его язык поднимался медленно вплоть до ширинки мужчины, который до этого ослабил застежки на броне и распахнул ее. — Стяни с лица свою кислую и обиженную мину. Либо ты сейчас наполовину даешься сам, либо твоя подружка достанется толпе других охотников. Поверь, у них манер в десяток раз меньше моих. Как и гигиены. Астрид испуганно задрожала в полном ужасе. Никакой из вариантов ее не радовал, однако Иккинг сам понимал, какой вариант он выбирает. И Гриммель был прав. По крайней мере, не прям в манерах, но от охотника всегда тянуло мягким запахом мыла и трав. Он потерпит, ему не в первой. В первый раз мужчина насиловал пацана без прелюдий, но не сказать, что был в полной мере садистом. Все же масло он себе позволил использовать, чтобы потом викинг мог хотя бы встать и не пострадать от трещин. Но иногда так хотелось разок расхерачить ему все тело только из-за его проклятых споров о драконах. Руки вождя поползли по чужим штанинам прямо к ширинке, развязывая шнуровку автоматическими движениями, о которых он даже не думал. Пускай все сделает яд, черт с ним. Когда Гризли поудобнее устроился, облокотившись на поверхность столешницы, его рука снова легла на голову юноше. Головка члена прошлась по его щеке, а затем по губам, которые на автомате открылись, позволяя пропустить внутрь, хоть и были заметны рвотные рефлексы. Горло Иккинга забилось органом. Мало того, что он был горячим, что говорило о возбуждении Гриммеля, ротовая полость была тоже весьма пылающей. На глазах навернулись слезы. Как хорошо, что его мать не находится рядом. А Беззубик тем более. Иккинг отсасывал очень неумело. Он делал это только во второй раз, а его организм в целом не хотел воспринимать это. Он не был по мужчинам. В целом, как и Гриммель, что удивительно. У второго изнутри всегда ликовало желание главенства, и в этом было его основное извращение, из которого вытекают остальные. Хэддоку он просто вдолбил в голову, чтобы без зубов, а дальше, как пойдет. И юноша послушно двигал головой. Только скулеж и истеричные возгласы Хофферсон шумели на фоне. Она уже сама не знала как на это реагировать, все было кошмаром. Она никогда не видела Хэддока таким. Гриммель тем временем спокойно наблюдал за ним. На нем не было какого-то удовлетворенного выражения лица, лишь надменность, будто его не ласкают, а задерживают на скучном времяпровождении. Но все же удовольствие физическое он получал. Этому козлу, к тому же, угодить было трудно, даже на поводке у него. По помещению разносились глухие стоны из узкого горла пленника, который закрыл глаза, чтобы не видеть ничего. Его губы смыкались кольцом вокруг плоти мужчины, язык едва дотрагивался до кожи, и все же что-то очаровательное в этом было. Молодой парень, который еще ни разу не участвовал в половых актах с кем-то, кроме охотника. Кровь с молоком всегда ценилась больше и ощущалась приятнее всего, тем более для тех, кто прожил немало. Губы парня пухли и краснели от постоянной работы и причмокивания, а румянец на щеках добавлял ему красоты, и поспорить с этим было трудно. В голове Хэддока мысли терялись, переизбыток эмоций подводил его к тому, что он вот-вот отключится, все мутнело. И рука на голове была этому виной, заставляя сидеть как на иголках и дрожать в преддверии жара, который плавил его изнутри постепенно. Пальцы в волосах внезапно стиснулись, не давая тому двигаться самому, лишь направляя в нужном темпе и самостоятельно двигая бедрами. В одно мгновение мужчина задержал его голову, так больно, и вошел на всю длину в горло парня, отчего тот вздрогнул. Иккингу пришлось просто терпеть и дышать носом, пока его рот был забит, а головка члена упиралась в задние стенки. Гриммель позволил задержаться так глубоко на минуту, уже чувствуя приятную дрожь на своем теле от узкого девственного пространства. В последние моменты он зажал Хэддоку нос, принуждая задыхаться. За этим было интересно наблюдать, учитывая то, что Хэддок и не сможет сопротивляться. Кислорода перестало хватать почти сразу, он не успел вобрать воздух. Девушка в углу в истерике наблюдала за тем, как тело парня начинало биться в судорогах, но продолжало стоять на коленях и непреклонно позволять все. Глаза Иккинга наполовину закатывались и прикрывались, голова становилась чугунной. Он уже не слышал Астрид совсем, так как кровь приливала к ушам и сердцебиение ощущалось аж в горле. Охотник вскоре с тихим, но утробным рыком, излился глубоко внутрь, еще держа пару секунд хватку, а затем отпуская. Член выскользнул изо рта юноши, семя все еще исходило и брызнуло на веснушчатые щеки. Тот начал откашливаться, жидкость он проглотил далеко не полностью, отчего с его губ активно потекли белые дорожки по подбородку, далее щекотно съезжали по кадыку и заливались за края ошейника. Парень опустился к полу, дрожа и приходя в себя. Кашель заполонил комнату, со рта на пыльный пол также вылилось немного спермы. Можно было догадаться, что Гриммель рано или поздно все равно бы сделал это в ближайшие дни, так как такая разрядка говорит сама за себя. А в это время еще несколько вязких белесых паутинок попали на макушку. Это были последние капли. — Хороший мальчик. Радовал бы ты так почаще, — спокойно произнес Гриммель, — Что нужно сказать? — С… Спасибо… Мужчина стоял над ним несколько минут. Несмотря на всё раздражение от викинга, на его слабохарактерность и бесящую наивность, Гриммеля он сейчас не отталкивал. Не в прямом смысле, конечно же. Напротив, юноша и правда был исключением среди всех диких и непутевых викингов, которых доводилось встречать. Возможно, ум и правда чем-то очаровывал, а возможно Иккингу и не повезло родиться с таким некрепким телом, аккуратными чертами, неординарными мозгами и отнюдь не дурными глазёнками. Не воспринимают всерьез. — Как думаешь, твоей суженной хватило этого или она все еще будет биться за тебя до последнего? — холодный голос нарушил тишину. Гриммель смотрел то на Иккинга, но иногда на Астрид. Видимо, она немного обессилена после стольких попыток вырваться, но во взгляде читалась прямая угроза, а так же ярость, перемешанная с влагой в уголках глаз. Охотник воспринял это как до сих пор не угаснувшую надежду. — Ну, что ж, если до тебя все же не доходит. Не думал, что он выберет себе в пару такую безмозглую. В тебе есть этот заносчивый и непробиваемый дух храбрости. Пока Хэддок все еще приходил в себя, склонив голову вниз и упираясь руками в пол, мужчина приподнял носок своего ботинка под подбородком парня, заставляя того поднять голову и обратить внимание. — Хватит уже валяться без дела. На стол. Затекшее и уставшее тело викинга сразу начало двигаться и вскоре он встал на дрожащие ноги. Ему даже не дали шанса вытереть лицо и волосы. Он сразу приблизился к столу, усаживаясь сверху и свешивая ноги. Он был почти лицом к Астрид, но не посмотрел бы на нее даже под дулом арбалета сейчас. Хотя кто знает. Теплые руки Гриммеля легли на его колени, раздвигая ноги и становясь между ними. Иккинг даже не дрогнул, внутри все замирало, но он понимал, что невозможно сейчас это остановить. Видела бы его деревня сейчас, точно бы захотела забыть его родословную навеки. — Расстегни брюки. И ремни на животе тоже. Хэддок стал беспрекословно себя раздевать. Холод пробегался по его коже, когда он ослаблял завязки штанов и выше паха. Глаза смотрели в пустоту перед собой, на уровне груди охотника. Когда все было сделано, а тело наполовину оголено, Гриммель коснулся его торса и без нежности огладил бока, опускаясь ниже и впиваясь большими пальцами в тазовые кости. Член у мужчины постепенно снова наливался и уже был в какой-то степени эрегированный. Стресса на него скопилось много в последнее время. Девушка в углу жмурила глаза, по щекам текли слезы, желая только, чтобы все это оказалось кошмаром. Рот у нее забит, глаза она закрывает, но все слышит. Ох, как же она проклинала свой идеальный слух. — На спину ляг. Неудобно, — Иккинг уперся руками в края деревянного стола, чтобы аккуратно лечь на поверхность. От такой позиции его живот натянулся и все ребра стали видны. Талия красила его тело. Гриммель провел по ее очертаниям пальцами, будто впитывая мягкость. От нового приказа юноша руками дотянулся до края своих штанов и самостоятельно приспустил их, позволяя им сползти по его веснушчатым худощавым бедрам. — В прошлый раз мы тебя как-никак растянули с маслом. Думаю над тем, заслужил ли ты этого сейчас. Да и масла у меня нет с собой. Кому-то придётся потерпеть, Хэддок. Сердце парня упало от этих слов, он даже забыл предположить, что могло бы быть хуже. Все еще мысли были спутаны, и он будто абстрагировался от всего происходящего, дабы скорее закончить это, ведь яд за него сделает всю работу. Но яд не избавит от боли, а тем более от боли разодранного ануса и кишечника в крайнем случае. Пальцы Гризли поддели края его нижнего белья, стаскивая немного вниз, но тут же издался смешок. — Боже мой, — произнес он с ехидной ухмылкой. Когда он отодвинул ткань, было видно отблески света на влажной коже Иккинга, — Посмотри на себя, ты весь мокрый. И что же послужило такому, м? Щеки вновь вспыхнули новой порцией ядерного румянца. Он даже не замечал этого и не чувствовал, что… Что? Что он буквально тек, пока отсасывал своему врагу? Или, когда тот ласкал его по голове, отчего мурашки омывали волной? В комнате дубак, а его побитая и закованная невеста сидит в углу в двух метрах от него и смотрит трезвым взглядом за тем, как он ползает в ногах у мужчины старше себя в два с половиной раза. Штаны уже упали до лодыжек, и одна штанина вовсе спала с ноги, где был протез, и висела на другой. Это позволяло Гриммелю теперь раздвигать его ноги как вздумается и находится между ними. — Вас, молодых, намного проще подогревать. Ваше тело еще не научилось лгать. Отсутствие опыта и проблем с либидо делает вас чувствительными, — спокойно рассуждал мужчина, будто читает обычную лекцию кому-то. Пальцы Гриммеля невесомо провели дорожку по полу вставшему члену юноши, ощущая жар от паха и влажность смазки. Он поднес влажные пальцы к сжатому анальному кольцу и чуть надавил. Из горла Иккинга вырвался тихий, захлебнувшийся всхлип. Палец вошел, как раскаленный гвоздь в воск. Сухой, рвущий удар, который расколол его изнутри. Иккинг дернулся, но руки Гриммеля, подобные стальным тискам, вонзились в его бедра, приковывая к столу. — Не бейся, — прошептал Гриммель, и его шепот был страшнее крика. — Боль — это язык, на котором ты научился меня понимать. Он начал движение, и каждый толчок был новой строкой в этой жестокой поэме агонии. Слезы, которые он сдерживал, хлынули рекой, и он услышал, как девушка в углу издала тупой, сдавленный стон, будто ее собственное тело пронзили этим лезвием боли. Мир взорвался, когда Гриммель, без всякого предупреждения, вогнал себя в него до основания. Это была не боль, это было уничтожение. Иккинг ослеп, оглох, его мир сузился до одной точки раскаленного страдания. Он чувствовал, как рвутся ткани, как хлещет кровь, и беззвучный крик застрял в его горле, разрывая его изнутри. Охотник начал двигаться, медленно, с наслаждением садиста, изучающего пределы чужой прочности. Он наклонился, его дыхание обожгло ухо. — Чувствуешь? — его голос был бархатным, пропитанным ядом. — ты не спишь, это все реальность. Удары становились быстрее, жестче. Иккинг перестал быть человеком. Он был лишь телом, вещью, сосудом для чужой страсти и чужой ненависти. Он улетел прочь, в черную бездну за глазами, оставив здесь, на этом проклятом столе, лишь свою оболочку, которая стонала и кровоточила под тяжелым телом врага. Грубые, но тонкие и изящные пальцы охотника схватили его челюсть, сдавливая до побеления и разворачивая вбок, прямо в сторону девушки. Голос был прямо над ухом. — Смотри на нее. Прямо в глаза и не отрывай взгляд. Зрачки сузились. Яд, капающий по венам, горел и отдавал болью в голове. Иккинг теперь смотрел на ее лицо. На ее испуганное, заплаканное и полное ужаса лицо. Иккинг смотрел. Он не мог моргнуть, не мог отвернуться, не мог даже опустить веки, чтобы спрятаться в темноте. Взгляд был зафиксирован, как будто его прибили к её лицу тем же самым жестоким способом, каким удерживали его тело. Астрид дергалась в своих оковах, голова металась из стороны в сторону, но каждый раз возвращалась обратно, словно между ними протянули невидимую нить. Её глаза были красными, опухшими от слёз и бессонницы. В них было всё сразу. Ужас, бессилие, вина и отчаянная попытка удержать его здесь, не дать окончательно исчезнуть. Она мычала сквозь ткань, и этот звук бил по нервам сильнее любой боли. Иккинг слышал его сквозь гул в ушах, сквозь тяжёлое дыхание над собой, сквозь собственное сердце, которое билось слишком быстро, слишком громко. Он чувствовал всё. Не так, как раньше. Не как человек. Каждое движение отзывалось где-то на грани сознания, будто происходило не с ним, а с чем-то пустым, лишённым имени и прошлого. Но взгляд оставался живым. Его не отняли. Его оставили специально. Гриммель наклонился ближе, и его дыхание обожгло ухо Иккинга. — Не смей закрывать глаза, — произнёс он спокойно, почти лениво. — Пусть она видит, что ты здесь. Что ты всё ещё чувствуешь. Что ты всё понимаешь. Слёзы скопились в глазах, но не пролились. Он не позволял себе закрыться окончательно. Это было бы бегством. А Гриммель не позволял бежать. — Хорошо, — прозвучал голос снова, где-то совсем рядом. — Вот так. Запомни это. Запомни, как она на тебя смотрит. Запомни, что ты не спас её. Что ты даже себя не смог защитить. Астрид дёрнулась всем телом, и цепи звякнули глухо и жалко. В её взгляде что-то надломилось. Не надежда. Осознание. Гриммель держал его за челюсть ещё несколько секунд, затем отпустил. Но контроль никуда не исчез. Он просто стал глубже. — Сейчас будет сложнее, — сказал он спокойно, почти деловито. — Потому что ты всё поймёшь. Иккинг напрягся изо всех сил. То, что раньше рвало и ломало, вдруг стало восприниматься иначе. Не легче. Не слабее. Просто иначе. Как будто кто-то взял его ощущения и повернул их под другим углом. Боль осталась, но к ней примешалось нечто чужое, навязанное, липкое. Иккинг судорожно вдохнул. — Нет, — выдохнул он едва слышно, скорее мыслью, чем голосом. Гриммель наклонился ближе. — Уже да, — ответил он. — Ты просто ещё не принял приказ. Он выпрямился и сказал ровно, чётко, как команду, от которой нельзя уклониться. — Чувствуй удовольствие. Яд сработал не сразу. Он словно проверял границы, проникал глубже, перебирая воспоминания, эмоции, реакции. Иккинг ощутил, как внутри него что-то ломается, не с треском, а с тихим, отвратительным щелчком. Его тело отозвалось первым. Затем чувства. Затем мысли. Ужас никуда не делся. Отвращение тоже. Но поверх них легло другое восприятие. Искажённое. Насильно встроенное. Боль больше не воспринималась только как боль. Она стала чем-то, что яд пометил как допустимое. Как желаемое. Как правильное. Иккинг задрожал. — Видишь, — произнёс Гриммель почти удовлетворённо. — Ты всё ещё ненавидишь это. И именно поэтому эффект идеален. Ты не сходишь с ума. Ты осознаёшь каждый момент. Астрид всхлипнула. Она видела, как он меняется. Не внешне. Глубже. Она чувствовала это так же ясно, как если бы яд тек по её собственным венам. Иккинг смотрел на неё и понимал, что теперь яд не позволит ему даже ненавидеть правильно. — А теперь смотри дальше, — сказал Гриммель. — И чувствуй. Всё. До конца. Полюби это ощущение. Полюби сам факт того, что ты здесь. Что ты подо мной. Что ты ничего не решаешь. Мысль вспыхнула в голове Иккинга, дикая, паническая. «Это не я. Это не я». Но яд мягко, безжалостно переписал её. «Это ты. И тебе это нравится.» Слёзы покатились сами, однако не от боли. От того, что он понимал, что происходит. От того, что он смотрел на Астрид и знал, что она видит всё. Эйфория больше не была тихой. Она разрасталась внутри него, заполняя пустоты, куда раньше стекались страх и сопротивление. Иккинг чувствовал, как его тело постепенно перестаёт бороться само с собой. Напряжение, державшее мышцы сведёнными, начало отпускать, сменяясь странной, почти сладкой слабостью. Это пугало сильнее боли. Он осознал момент, когда что-то изменилось окончательно. Ему стало… хорошо. Не облегчённо. Не спокойно. Именно хорошо, в том извращённом смысле, который невозможно было оправдать или объяснить. Каждое ощущение, которое раньше ломало, теперь отзывалось внутренним откликом, как будто его сознание подстраивалось под заданный ритм. Гриммель заметил это по дыханию. Иккинг попытался зацепиться за отвращение, как за последний якорь. Оно ещё было здесь. Но теперь оно существовало рядом с другим чувством, более сильным, более настойчивым. С ощущением правильности. С навязанным удовольствием от самой покорности. Его тело больше не дёргалось, не сопротивлялось, оно принимало. И это осознание вызвало новый виток удовольствия, такого сильного, что в голове на мгновение стало пусто. Астрид смотрела на него широко раскрытыми глазами. Она видела, как что-то в нём меняется. Как в его взгляде появляется не только страх и стыд, но и нечто ещё. То, чего там быть не должно. Гриммель медленно провёл ладонью по его волосам, почти ласково. — Ты начинаешь понимать, — произнёс он. — Я могу сделать так, что тебе понравится всё. Даже то, что ты ненавидишь больше всего. Иккинг сглотнул. Горло сжалось, но вместо паники внутри разлилось тепло. Он чувствовал его слишком ясно, слишком отчётливо. Это удовольствие было навязанным, искусственным, но от этого не менее реальным. Самым страшным было то, что в какой-то момент он поймал себя на мысли, что боится не происходящего. Он боится, что ему это действительно начинает нравиться. И эта мысль принесла новый всплеск удовольствия, настолько сильный, что он едва удержался, чтобы не закрыть глаза. И тогда он сломался. Он больше не пытался сдержать стоны, которые рвались из его горла — они были не от боли. Они были чистым, незамутненным восторгом, который пугал его больше, чем любая агония. Его бедра, прежде вялые и податливые, начали двигаться сами, с инстинктивной, животной ритмичностью, поднимаясь навстречу каждому толчку, чтобы продлить соприкосновение, чтобы глубже впустить в себя источник этого невыносимого блаженства. — Пожалуйста, — выдохнул он, и это слово прозвучало не как мольба о пощаде. Оно было мольбой о продолжении. Глаза, которые теперь могли не смотреть на Астрид, теперь горели лихорадочным огнем. Но он чувствовал, как ее лицо искажается от нового, еще более глубокого отвращения, и это было последней каплей, которая переполнила чашу его падения. — Не останавливайся, — просил он, голос его дрожал от напряжения и наслаждения. — Пожалуйста, еще… Гриммель, еще. Он назвал его по имени. Не враг. Не мучитель. Он назвал его так, будто обращался к возлюбленному. Это было окончательное предательство, и оно было сладким, как мед. Он умолял не просто о продолжении акта, он умолял о продолжении этого ощущения, о том, чтобы его разум навсегда остался в этом плененном, извращенном состоянии, где унижение было наслаждением, а боль — экстазом. Он больше не был жертвой. Он был соучастником своего собственного разврата, и это было самое ужасное и самое прекрасное, что он когда-либо чувствовал. Гриммель услышал его мольбу и рассмеялся. Это был низкий, рокочущий смех, который, казалось, вибрировал прямо в костях Иккинга, сливаясь с волнами удовольствия. Он не ускорялся и не замедлялся. Он продолжал свое медленное, методичное владение, но теперь каждый толчок был ответом на мольбу, подтверждением его власти. — Вот так, — прошептал Гриммель, его ладонь легла на грудь Иккинга, ощущая бешено стучащее сердце. — Хороший мальчик. Уверен, твой дракон бы сейчас разнес этот флот в щепки за тебя. Защищал бы своего любимого человека. Но его здесь нет. И это еще раз доказывает, насколько ты беспомощен. Слова были отравой, но для Иккинга они были нектаром. Он видел краем глаза, как вера девушки в него тает, как любовь сменяется чем-то вроде омерзения, и это было высшей формой эйфории. Он предал всех не только телом, но и душой, и это предательство было сладчайшим грехом. Его собственные стоны наполняли комнату, и он больше не стыдился их. Он гордился ими. Это был гимн его новому, просветленному состоянию. Но даже в этом разгаре блаженства, где-то на самом дне его души, оставался крошечный, замерзший осколок того, кем он был. Этот осколок не чувствовал удовольствия. Он чувствовал только холод. Он смотрел на происходящее со стороны и видел не возлюбленного, а изнасилованную куклу, которая умоляет своего насильника о поцелуе. И этот контраст — огонь эйфории и лед отвращения к самому себе — создавал ощущение, будто его душу разрывают на две части. И чем ярче горела страсть, тем холоднее становился этот осколок. Иккинг закинул голову, давая Гриммелю доступ к своей шее. Тот впился зубами в место, где шея переходит в плечо, не до крови, а до синяка, до отметины. Иккинг вскрикнул от острой, сладкой боли, и его тело вздрогнуло в новом спазме наслаждения. Он больше не принадлежал себе. — Я хочу… — начал он, но не смог закончить фразу. Он хотел чего-то невозможного. Он хотел, чтобы это никогда не кончалось. Он хотел, чтобы Астрид вечно смотрела на него так, чтобы этот взгляд был топливом для его огня. Он хотел, чтобы этот ледяной осколок в душе навсегда остался холодным, чтобы его контраст с пламенем делал блаженство еще невыносимее. Гриммель понял его без слов. Он выпрямился, все еще внутри него, и взял его член в руку. Движение было уверенным, выверенным. Он начал двигаться в унисон: толчок бедрами, скольжение ладони. Двойная волна ощущений захлестнула юношу. Он больше не мог различить, где боль, а где наслаждение, где унижение, а где триумф. Все слилось в один оглушительный, белый гул в голове. — Гриммель, — стонал он, и это имя было теперь молитвой. — Гриммель, пожалуйста… Он не знал, о чем просит. О том, чтобы тот трахал глубже? О том, чтобы он окончательно разрушил его или чтобы он построил его заново из обломков? Он просил обо всем и ни о чем. Он просил продолжения этого кошмарного рая, где он был одновременно богом и червем, палачом и жертвой. И в этот момент, когда его тело, доведенное до предела, начало биться в конвульсиях в преддверии оргазма, он снова встретился взглядом с Астрид. И в ее глазах он увидел не просто ужас. Он увидел пустоту. Ее взгляд стал таким же безразличным и холодным, как тот осколок внутри него. Она перестала видеть в нем человека. Она видела лишь существо, предавшее все, во что верило. И это осознание стало последней каплей. Его тело взорвалось. Оргазм был не волной, а землетрясением, которое сотрясло его до самого основания. Он кричал, но это был крик не агонии, а чистого, незамутненного, абсолютного блаженства, смешанного с черным ядом познания. Он достиг пика унижения и обнаружил, что на вершине его ждет божественный восторг. Когда спазмы отступили, он остался лежать на столе, разбитый, истекающий кровью и семенем, но его глаза горели в полумраке странным, безумным огнем. Он был опустошен и наполнен до краев одновременно. Он смотрел на потолок, и впервые за долгое время в его мыслях не было ни страха, ни надежды. Была лишь тихая, мрачная эйфория. Он был сломлен. И он был счастлив. Гриммель не вытащил сразу. Он остался внутри Иккинга, тяжелый, влажный, как победитель, не желающий покидать завоеванную землю. Он тяжело дышал, и это дыхание было единственным звуком в комнате, нарушающим тишину после бури. Эйфория в Иккинге начала угасать, оставляя после себя липкий, пепельный осадок. Тепло сменилось ознобом, а блаженство — острой, режущей пустотой. Он чувствовал, как холодная жидкость под ним смешивается с его кровью, и это было единственное, что казалось реальным. Наконец, Гриммель медленно, с наслаждением, вышел из него. Этот акт был последним унижением, финальным штрихом к портрету его падения. Боль, вернувшаяся с новой силой, уже не имела значения. Она была лишь фоном к той катастрофе, что произошла в его душе. Охотник небрежно застегнул штаны. Он подошел к Астрид, все еще связанной в углу, и наклонился к ней. — Надеюсь, теперь для тебя все ясно. — сказал он ровно, без тени торжества. Мужчина обернулся на Хэддока, все еще лежащего на столе. — Вставай, — приказал он. — И уберись за собой. Иккинг медленно сел. Каждое движение отдавалось болью в разорванном заднем проходе, в ноющих ребрах, в разбитой губе. Но физическая боль была ничем по сравнению с гулом в его голове. Он посмотрел на Астрид, но она не поднимала головы. Она отгородилась от него стеной отчаяния, которую не пробить никаким раскаянием. Он был для нее мертв. Он оделся с механической точностью, его пальцы не слушались. Штаны прилипли к крови на бедрах. Каждый шаг был пыткой. Он не смел посмотреть на Гриммеля. Он просто пошел к выходу, чувствуя его взгляд на своей спине. Он не знал, куда идти, но инстинкт гнал его прочь из этого места, ставшего его могилой.

***

Первый день был туманом. Он лежал в своей комнате, не на кровати, а на полу, свернувшись в позе эмбриона. Тело ныло, но он почти не чувствовал этого. Его разум был похож на разбитое зеркало, где каждый осколок отражал одно и то же: стол, взгляд Астрид, руки Гриммеля, его собственный стон удовольствия. Он пытался уснуть, но сон не приходил. Вместо этого перед глазами стояли картины, яркие и отвратительные. Он чувствовал вкус Гриммеля во рту, чувствовал его дыхание на шее, чувствовал, как его тело предает его, откликаясь на насилие восторгом. Он вскакивал и бежал в угол, чтобы вырваться из собственного тела, но воспоминания были внутри, а не снаружи. Второй день принес ясность. Яд, который заставил его наслаждаться, испарился, оставив после себя лишь совершенную память о каждом мгновении. Гриммель сдержал слово. Он заставил его помнить. Иккинг помнил все. Он помнил ощущение кожи Гриммеля под своими пальцами, когда он в отчаянии цеплялся за него. Он помнил звук своего собственного голоса, умоляющего продолжать. Он помнил взгляд Астрид, в котором умерла любовь. Это воспоминание было самым острым осколком в его душе, и он вонзался в него снова и снова, стремясь к боли, как к единственному доказательству, что он все еще человек, а не чудовище. Он не ел, не пил, лишь лежал и страдал от воспоминаний, которые были живее настоящей жизни. Он слышал шаги за дверью, но дверь в его комнату не открывали. Его оставили одного с его адом и это было самым страшным наказанием. Не само насилие, а то, что оно навсегда поселилось в его голове, став частью его. Он мог бы простить себе боль, мог бы простить унижение, но он никогда не смог бы простить себе тот момент, когда ему понравилось быть сломленным. И эта мысль, эта вечная, незаживающая рана на его душе, была его вечной тюрьмой, выстроенной Гриммелем из осколков его собственного сознания. На третий день тишина в его комнате была нарушена. За дверью послышались шаги. Гриммель зашел внутрь, закрывая за собой дверь. Он оглядел парня всего на пару секунд, но даже не поинтересовался его состоянием. Впрочем, ему было все равно сейчас. — Астрид и ее дракон отправляются домой. На Олух. Проводишь ее лично. Никто не должен знать. Она будет в оковах весь путь. Ты скажешь ей, что променял ее на эту новую правду. Не пытайся играть роль героя. Будь тем, кем ты стал. Оставь ее на Олухе, слегка связанной, чтобы не смогла помешать твоему отлету. Если она увидит в твоих глазах хоть тень лжи, я вернусь. И она увидит, как ты молишь меня уже о жизни. Выбирай. Иккинг молчал. Выбора не было. Он должен был не солгать, а стать ложью. Он должен был убить ее любовь своей правдой. Ночь была темной, без луны. В спокойной гавани ждал маленький, одноместный корабль. Рядом с ним стояла Астрид. Ее руки были скованы за спиной, а ноги соединены короткой цепью, позволявшей лишь семенить. Громгильда была рядом, но ее морду закрывала тяжелая железная маска, а крылья стягивали ремни. Они не смотрели друг на друга. Тишина была густой, как смола. Иккинг помог ей сесть в лодку, его руки были грубыми, без всякой нежности. Он не сказал ни слова, когда они отчалили и скрылись в ночи. Весь путь он сидел на веслах, а она — на дне, не в силах подняться, слушая лишь мерный плеск воды и стук собственного сердца. Она смотрела на его спину, на напряженные мышцы под тонкой рубашкой, и пыталась найти в них хотя бы тень своего Иккинга. Когда они достигли Олуха, он высадил ее на песок. Громгильду он привел следом. Остров был тих и спал. Никто не знал об их возвращении. Астрид стояла перед ним, дрожа от ночного северного холода и страха. Он наконец посмотрел на нее. Прямо в глаза. И в его взгляде не было ни тепла, ни сожаления. Только холодная, отстраненная пустота. — Я думал обо всем, — сказал он ровно, без единой эмоции. — О нас. О том, кем я был. Гриммель был прав. Я был слаб. Моя привязанность к тебе… это была одна из моих главных слабостей. Если не считать— Иккинг в момент запнулся. Он непроизвольно начал говорить о Беззубике, но приказ был не об этом, поэтому пришлось быстро осечься. — Что ты говоришь?.. — ее голос был тихим, разбитым. — Я не понимаю. — Все просто, — он сделал шаг к ней, и она инстинктивно отступила, споткнувшись о цепь. — Я променял тебя. Променял эту жизнь. Я выбрал силу. Я выбрал быть тем, кто я есть теперь. Он видел, как в ее глазах надежда умирает, сменяясь недоумением, а затем — первобытным ужасом. Он видел, как она начинает понимать, что это не шутка. Не шок. Не последствия пыток. Это он. Настоящий он. — Нет… — прошептала она, качая головой. — Это Гриммель… он что-то сделал с тобой! — Гриммель лишь открыл мне глаза, — холодно ответил Иккинг. — Он помог мне увидеть то, что я не хотел замечать. Что все, ради чего я жил, было оковами, которые только сдерживают. Он достал из-за пояса тонкую, но прочную веревку. Астрид не сопротивлялась, она была парализована его словами. Он связал ей руки за спиной, не туго, но достаточно крепко, чтобы она не смогла быстро освободиться. Затем он подошел к Громгильде и снял с нее маску и ремни. Дракон издал глухой, утешающий рык и ткнулась носом в хозяйку. — Прощай, Астрид, — сказал Иккинг, отступая к лодке. — Иккинг, пожалуйста! — крикнула она, и слезы наконец хлынули из ее глаз. — Не уходи! Это не ты! Вернись! Он не ответил. Он сел обратно на то же место, на котором пробыл последние три часа, и отчалил, не оглядываясь. Астрид осталась одна на песке, связанная, с рычащим от беспокойства драконом. Она смотрела, как его силуэт тает в звездах, и понимала, что он улетел не просто с острова. Он ушел из ее жизни навсегда. И что она скажет остальным, тем более, его маме…

***

Путь назад был молчаливым. Ветер свистел в ушах, но Иккинг не слышал его. Он слышал только ее крик. «Вернись!». Этот звук резанул его по памяти, но лицо оставалось непроницаемой маской. Внутри его головы бушевал шторм. Память, неумолимая и ясная, прокручивала кадры за кадрами. Он помнил каждое прикосновение Гриммеля, каждое слово, которое ломало его волю. Он помнил блаженство, ядовитое и сладкое, и свое собственное унижение, которое он принял за откровение. Он помнил свой голос, умоляющий продолжить. И это воспоминание было самым страшным. Оно было якорем, который держал его в этой холодной, безразличной оболочке. Чтобы играть роль предателя, он должен был постоянно помнить о своем истинном падении. Каждый раз, когда ему хотелось обернуться, сказать ей, что это все ложь, что он страдает, он вспоминал, как его тело наслаждалось насилием. И холод возвращался. Безразличие возвращалось.