Разорванная нить

Нова уходит. Не сказав ей больше ни слова, разрушив всё, что у них было, из-за возникшей внезапно прихоти. Не обернувшись даже на пропитанное яростью слово «ненавижу», сказанное ей в спину. Оникс трясёт. Ей хочется кричать. Она могла бы кричать – и её боль никто бы не услышал в этом замершем мире. Кроме Новы. Оникс не понимает – осознание ещё не пропитало её до конца. Но она уже знает: она никогда, никогда больше не доверит Нове ни грамма своей боли. Оникс двигается, будто кукла на верёвочках. Расталкивает друзей одного за другим. Фата-моргана, стихия Новы, не рада ей – но и не оказывает сопротивления. Ей плевать. Потому что плевать Нове. Ей всё равно, смогут ли они отсюда уйти живыми, сможет ли Оникс, сможет ли её отец. Оникс не помнит тех нескольких минут. Не знает, что отвечала на вопросы про Нову. Не может сказать, как они оттуда ушли, и что вообще происходило в следующие два дня. Она просыпается от забытия в кровати в комнате без окон, в мире, где началась война. В мире, где они потеряли преимущество, к которому так долго шли, потому что они все доверились не тому человеку, потому что она доверилась не тому человеку. Веспер занята организацией сопротивления – Оникс говорят, за последние два дня та не сомкнула глаз ни на минуту – но тем вечером ведьма сидит у её кровати, держит её за руку и разговаривает с ней обо всём, что произошло. Веспер больно: то, что она искала, было украдено, бездна, которой она так отчаянно пыталась избежать, разверзлась прямо у неё под ногами. Веспер презирает Нову, злится – и всё же в её словах так много понимания к предательнице, что Оникс хочется её хорошенько встряхнуть. Нову невозможно понять. Она бросила, бросила, бросила и растоптала всё, во что они верили и всё, к чему шли. Всё, за что они боролись. Их надежду. И всё же, когда Веспер уходит, Оникс, повинуясь наитию, тянется к их связи. То, что раньше ощущалось, как целый мир, сейчас кажется потрёпанной её ненавистью тоненькой ниточкой. Потяни – разорвётся. Оникс ступает по-кошачьи мягко. Нова чувствуется уставшей. Смятенной. Потерянной. В затянутом собственной болью сердце Оникс что-то дрожит. Ненависть делает шаг назад. Нове очень-очень больно, и эта боль откликается в Оникс. Быть может, Нову ещё можно понять. Быть может, если они найдут её, если поговорят – не в разгар сражения, не там, где правила диктуют страх и смерть, она вернётся. Она шагнёт за ней в пропасть, как шагнула когда-то сама Оникс. Быть может, их любовь снова окажется сильнее дрянных обстоятельств. А затем Нова разрезает нить. Оникс, наверное, кричит. Может быть, плачет. Она не осознаёт себя – боль и гнев заполняют всё её существо. Оникс больше не уверена, что она существует. Не уверена, что существует хоть что-то, кроме боли. Она знала, что такое разрыв связи фамильяра и фидельяра, ведь они не первые такие и не последние. Все книги, разумеется, предупреждают, что это связь душ. Что выбирать своего фидельяра или фамильяра надо с осторожностью, потому что если связь придётся разорвать, то ты навеки потеряешь часть себя. Просто ни один рассказ и ни одна книга не могут передать, каково это, когда из тебя вырывают душу, когда Присутствие будто препарирует каждый кусочек, определяя, встроился ли туда твой фидельяр или ещё нет, когда твоё изрубленное, поломанное сердце без пиетета заталкивают назад тебе в грудь. Просто никто никогда не говорит о том, что разрыв связи ощущается, как сломанные кости во всём теле, как закипающая кровь, как невозможность дышать. Оникс, наверное, держали. Кто-то, должно быть, неотступно дежурил у её кровати и промачивал ей раскалённый лоб – снова и снова. Видимо, Хорхе влил в неё не одну и не две настойки, чтобы дать израненному организму и искалеченной душе хотя бы подобие временного покоя. Оникс вновь приходит в себя через неделю. Холодно. Таллис мгновенно приносит ей одеяло. Затем ещё одно и ещё. Пот струится по её лбу. Оникс не может согреться. В ход снова идут эликсиры. Шен приходит к ней к следующему, наверное, – в комнате без окон она потеряла счёт времени – утру. Оникс второй раз в жизни видит, как он с трудом подбирает слова. Зря. Мягкость слов не способна смягчить осознания – она больше никогда не согреется до конца. Со временем у неё получится отвлечься от холода, но он всегда будет с ней – на периферии сознания. Так ощущается кусок души, выкинутый в пустоту. На мгновение Оникс спрашивает себя: что сейчас чувствует Нова? Холодно ли ей? Есть ли у неё одеяло и хоть какие-то настойки, чтобы восстановиться? Ведь за Новой совсем некому присмотреть. Но Шен уходит, неловко похлопав её по плечу, и вместе с ним Оникс покидает последнее сочувствие к Нове. И на мгновение – она отталкивает от себя эту мысль всеми лапами – Оникс думает о том, что было бы лучше, если бы Нова умерла. Если бы она умерла, связь с ней осталась бы в душе анимаморфикс шрамом – но осталась бы. Если бы Нова умерла, Оникс было бы больно – сильно и долго, но ей бы не было так пугающе холодно. Глупости. Нова, возможно, потеряла свою человечность и веру, забрала артефакт, дававший им надежду на счастливое будущее, и кусок её души. Но Оникс не отдаст ей свою человечность – и никогда больше не будет думать об этом. На третий день после пробуждения анимаморфикс встаёт с постели. Ей заботливо принесли облегающий и удивительно мягкий чёрный костюм. Она застёгивает его по горло. Он не согреет, но… Оникс выходит из комнаты без окон. Союз Сожжения в полном составе – она отмахивается от мысли, что кого-то не хватает – ждёт только её. – Если ты не готова… – голос Веспер звучит по-прежнему удивительно мягко. Оникс отрицательно машет головой. – Я готова.

***

О главах разведки не слагают легенд – они хороши своей незаметностью. Но там, в туннелях, где прячется сопротивление, она теперь своего рода легенда. Оникс знает, где сосредоточились силы противников. Предсказывает места будущих сражений с удивительной точностью. Может выведать слабость хоть Папы Римского. Она роет носом землю – и всегда находит что-то. Но никогда не то, что нужно. Иногда – очень-очень редко, ведь это всегда больно – Оникс думает о том, что сказала бы Нове, если бы они снова встретились. Она спрашивает, счастлива ли она в своей трусости? Стала ли она хоть на день по-настоящему свободна? Иногда ей снятся сны о том, как заканчивается этот разговор – когда она бодрствует, она запрещает себе додумывать его продолжение. Во снах Оникс крепко-крепко обнимает Нову и шепчет ей слова, которые даже в выдуманной реальности звучат слишком уязвимо, чтобы сказать их громко – она никогда больше не позволит себе уязвимости. «Ты всегда была человеком, а не функцией. И ты была моей». Оникс просыпается, так ни разу и не услышав ответ Новы. Она встряхивает мокрую от слёз подушку. Надевает облегающий чёрный костюм. И продолжает искать.