Унесенный призраками

“Мы будем очень скучать, Тэхён. Может однажды увидимся снова?”

Тэхён слушает переливистое фортепиано, захватывающий дух голос вокалиста, чувствует жжение в бедре от записки, лежащей в кармане, и смотрит на проносящиеся деревья за ограждением трассы. Вообще-то он любит путешествия. Видеть, что-то за пределами своего дома, бывать где-то далеко-далеко среди незнакомых мест, людей и даже чужих традиций. Ему всегда нравилось выезжать куда-то из дома. Но, оказывается, ему ужасно больно, когда этот самый дом переезжает. Незнакомое — это хорошо, только, когда от него можно вернуться в знакомое. А Тэхёна силой перевозят в чужой ему мир. Он косо поглядывает на сидящих спереди родителей, когда машина почему-то останавливается, видит, что они переговариваются, и выключает музыку касанием к телефону, чтобы подслушать: — Не туда свернул, что ли? Странно. — Кажется, вон тот, голубой, с краю улицы, — мама указывает рукой за окно, а у Тэхёна сжимается от боли всё внутри. Он не смотрит на их новый дом, а испепеляет взглядом отца, надеясь, что тот почувствует волну ненависти. — Точно! Слишком рано свернул, слишком рано. А может, напрямик проедем? — Тэхён скользит взглядом за плечо отца и видит проселочную дорогу, простирающуюся прямо перед ними. Выглядит странно, он даже достает из ушей наушники, чтобы высказать свое непрошенное мнение. — И как обычно заедем не туда? — Да ладно, вперед! Отец с энтузиазмом передергивает коробку передач, машина трогается с места, а Тэхён лишь успевает заметить, как у корней одного из деревьев оказываются расставлены десятки маленьких домиков: камень, из которого они сделаны, потемнел от времени и погоды, в части из них лежат конфеты и какая-то другая мелочевка, которую Тэхён не успевает рассмотреть. — Что это были за домики? — Он задает вопрос в воздух, но мама оборачивается через плечо, чтобы ему улыбнуться. — Часовенки, домики для богов. Видимо, тут так принято. Тэхён хмыкает и хватается рукой за ее сиденье, всеми силами стараясь не думать о том, что гнать на их седане по проселочной дороге в место, на входе в которое стоит целый алтарь преклонения богам, — далеко не лучшая идея. Но не Тэхён у руля. Ведь будь он, никакого переезда бы не было. Мимо проносится зелень деревьев и кустов, нормальной дорогой или домами даже не пахнет. Тэхён высматривает хоть какую-то цивилизацию среди леса, уже почти согласен войти в их новый дом, чтобы поесть, но видит лишь густой лес и нечто серое между деревьев. Он напрягается, пододвигается ближе к окну и вглядывается в проносящийся пейзаж, замечая, что среди деревьев стоят нелепые каменные изваяния — круглые, выросшие из земли словно грибы, каменные скульптуры с вырезанными на них лицами. Он только открывает рот, чтобы сказать об этом родителям, но не успевает — потому что машина резко тормозит и Тэхён чудом не бьется лицом о сидение матери. — Туннель? — Отец выскакивает из машины до того, как Тэхён успел обругать его. Он растирает саднящее запястье руки, которой держался за дверь, и смотрит в лобовое — а там не туннель, там огромная стена. Мама одновременно с ним открывает дверь и выходит на улицу, запрокидывая голову, чтобы увидеть верхушку деревянной стены, выкрашенной в красный цвет. Наверху виднеются окна, какие-то балконы и коньки крыш, будто бы это обычное, жилое, стилизованное под старину здание. Тэхён смотрит на это строение посреди леса и не верит глазам. Что-то внутри него сжимается в страхе, тянет сесть обратно в машину, и он едва ли не взвизгивает, когда отец устремляется прямиком к черной дыре зияющей в этой стене. — Ты куда? — Оно тянет воздух, там есть проход. Гляньте только, а, — папа оборачивается на них и улыбается так, словно это весело — найти какую-то огромную стену в лесу с черным туннелем черт знает куда. — Поехали домой, дорогой. У нас же доставка, — мама первой нагоняет отца и берет его за руку, словно тот, как мальчишка, может убежать за чем-то интересным. Тэхён же семенит медленно к ним, но замирает, когда видит перед бампером машины такую же статую, как в лесу. Она высотой ему по колено, но от вырезанного в камне выражения лица Тэхён чувствует себя прикованным к месту. Ее взгляд словно проникает в душу, ладони потеют, а в груди начинает ныть. Хочется сбежать от нее подальше, но Тэхён не может двинуться с места. — Давайте уедем отсюда, — его голос не слушается, вместо крика, чтобы достучаться до родителей, Тэхён едва слышно хрипит. — Ты же не хотел в новый дом, а сейчас вдруг передумал? Голос отца снимает наваждение. Тэхён резко оборачивается на него, видит знакомую шаловливую улыбку на его губах и закатанные от этого глаза мамы — верный знак, что она поддалась на уловки отца и готова следовать за ним. Он оглядывается всё на ту же крохотную статую и теперь она кажется ему жалкой пародией. От того, что пару секунд назад он испугался ее, становится смешно. — Ну, что, проверим, что там, а? — Отец улыбается ему, когда Тэхён смело подходит и заглядывает в темный коридор. — Это черная дыра всяко лучше нашего нового дома, — криво улыбнувшись родителям, обозначив, что он никогда этого не простит, Тэхён первым ныряет в эту темноту. В конце концов, что может быть хуже его разрушенной до основания жизни? Его даже не трясет, когда вокруг сгущается темнота — потому что впереди видно рассеянный свет. И, потому что сзади шебуршатся родители, довольные своей шалостью, как дети малые. Свет оказывается в холле до странного похожего на вокзал: длинные скамьи, высокие потолки и такие же высокие окна с мозаиками. Тэхён осматривается вокруг, слабо верит своим глазам — это в лесу из ниоткуда взялся старинный вокзал? — Может, тут снимали фильм? — Мама встает около него и обнимает за плечо. Обычно Тэхён тут же скидывал ее руку — ведь он взрослый омега, что за телячьи нежности, — но сейчас он отчего-то ловит ее руку своей и крепко сжимает. Мама заглядывает в бок на его лицо и за мгновение ее глаза наполняются огромной печалью. Она сожалеет, что им пришлось разрушить мир Тэхёна и его будущее, а он… Ему приятно это знать, но это не отменяет факта, что они это сделали и не дали прожить ему один год до совершеннолетия одному в Сеуле. — Думаю, это заброшенный парк аттракционов, — за это время отец успел найти выход на улицу, где ясно светит солнце. Мама снимает руку с плеча, но хватает Тэхёна за запястье, тянет за собой. Хочется плакать, но он послушно идет за ней на просторное зеленое поле. Лес вокруг сменился холмами и колышущейся травой. Тэхён неверяще осматривает огромное, непостижимое пространство перед собой и озирается назад, в зал вокзала, из которого есть коридор обратно в лес. А там впереди, на вершине холма, виднеются дома. Отец говорит, что-то о том, что в десятых годах многие из таких парков обанкротились и, будто он экскурсовод, устремляется вперед. А мама за ним следует. Тэхён в замешательстве остается один стоять на месте. — Папа! Мама! Вы куда? Пошли назад! — Он кричит им, но родители даже не оглядываются. Ветер, насквозь продувающий с той стороны через здание холодом лижет ему ноги. Тэхён смотрит, как вокруг него раздаются листья, снова чувствует, как ускоряется сердце и спирает дыхание, и срывается на бег к родителям. Он цепляется за руку матери, та улыбается на это с таким теплом, будто бы всё хорошо. — Здесь так хорошо, — она оглядывается, на секунду закрывает глаза и подставляет лицо теплому солнцу. — Надо было захватить с собой бутерброды из машины! Родители идут вперед так легко, будто они правда приехали просто гулять. Отец смеётся, прыгает по камням и втягивает носом воздух, как охотничья собака, а мама держится за его руку и выглядит слишком счастливой для места, заброшенного давным давно. Лишь Тэхён предчувствует нечто, что пугает его. Он пытается сказать об этом, но его, как обычно, не слышат. Запах еды тянет родителей к навесам одного из ресторанчиков, там внутри оказывается накрытый стол — десятки блюд, горячих и пахнущих так вкусно, что у Тэхёна против воли сводит желудок. Только вот вокруг — тишина. Ни хозяев, ни работников. Ничего. Будто это всё оставили специально. Пока отец уже гремит тарелками, Тэхён чувствует, как внутри сжимается что-то липкое и тяжёлое. Он зовёт их ещё раз. Потом ещё. Но родители даже не оборачиваются. И Тэхёна накрывает злостью. Он бросает их, выходит наружу и идет прочь, не оглядываясь. Внутри клокочет от несправедливости, от желания, чтобы его считали не безмозглым ребенком, но родителям на это все равно. Тэхён бродит один по улице, не встречая людей и мечтая о том, чтобы его жизнь принадлежала ему. За своими мыслями он добирается до края городка — красного широко моста. А дальше, за мостом, над таким же красным, огромным зданием поднимается дым. Тэхён замирает, чувствуя, как предчувствие снова возвращается обратно. — Странно… — выдыхает он себе под нос. Но, не желая возвращаться к родителям, Тэхён идет прямиком к этому огромному зданию, замечая около моста флажок с надписью «Купальни Абурая». Он смотрит на широкий, деревянный мост с красными перилами и жалеет, что оставил телефон в машине — это место, пусть и кажется странным, но до ужаса притягательно и красиво. Пронизано культурой, традициями и чем-то первобытным, что было на этой земле испокон веков. Поддавшись чувству красоты, Тэхён проходит к середине моста, рассматривает резные красно-белые узоры на той самой купальне и даже радуется тому, что они заехали сюда. Словно глоток воздуха в тьме, что окутала его. Привалившись к перилам, Тэхён смотрит в неожиданно глубокую расщелину под мостом и на простор далеко впереди — снова виднеются зеленые поля, голубое небо и теплые лучи уже почти, что закатного солнца. И всё бы хорошо, если бы не ползущие по руками мурашки. Тэхён чувствует, всем своим нутром ощущает нечто, но слышит лишь собственное колотящиеся сердце. Во рту слишком пересыхает, чтобы повысить голос и крикнуть, задать вопросы, прогнать, что-то, что находится рядом. Перебарывая желание оттолкнуться от этих красных перил руками и сбежать, Тэхён резко оборачивается, пытается казаться сильным, но на деле вжимается поясницей в перила так крепко, что еще чуть-чуть и те сломаются, а он полетит в путешествие по ущелью. — Тебе нельзя здесь быть, — рядом с ним, всего в паре шагов, стоит парень примерно его возраста, но альфа: широкий в плечах и высокий. Он одет в до странного белую, воздушную хлопковую форму, а его волосы стянуты фиолетовой резинкой, и всё равно кудрявая челка выпадает ему на глаза. Он выглядит так, что у Тэхёна замирает дыхание. Что-то в этом альфе безмерно гармонирует со всем вокруг: толстыми бонсаями, традиционной красной архитектурой, китайскими фонариками. Но, что-то другое в нем заставляет Тэхёна сжиматься изнутри, вспоминая, что родители едят не оплатив счет и не получив разрешения. — Слышишь? Уходи, — альфа двигается к нему, говорит низко, с явным напряжением. — Простите, — Тэхён понимает, что он не желанный гость здесь, но вдруг ему нравится идея заиметь знакомых недалеко от дома. Особенно знакомых в его вкусе. — Мне правда жал- — Проваливай, — оборвав его, альфа резко поворачивает голову и смотрит на ползущие от закатного солнца тени по мосту. — Живо, уходи! Игнорируя правила приличия и перепугавшегося его голоса Тэхёна, этот альфа подходит к нему, крепкой хваткой берет за плечи, разворачивает в сторону городка и толкает так сильно, что Тэхёну приходится пробежаться, чтобы не упасть лицом в землю. — Беги через реку, я задержу время. — Чего? — Тэхён едва успевает обернуться обратно, как его неведомой силой разворачивает обратно и словно ветром толкает в спину. — Беги! И Тэхён бежит. Пока тени опускаются на город, фонари зажигаются над головой, а в каждом ресторанчике, мимо которого он проносится, появляется свет. Он с трудом находит тот, где оставил родителей, едва не падает, когда перед носом появляются черные тени с него ростом, но пробегает мимо них к родителям. — Папа! Скорее поехали отсюда! — Он срывается на отчаянный крик, видя, как вокруг них материализуются черные силуэты и дергает отца за плечо. Но, когда тот оборачивается — Тэхён шарахается назад и падает на землю. Вместо отца, на его месте, в его одежде оказывается огромная, в трижды больше Тэхёна, перемазанная в остатках еды свинья. Она безразлично смотрит на Тэхёна, привстает на задних конечностях и тянется к ближайшей тарелке, небрежно роняя ее на пол и разбивая на осколки прямо с едой. Тэхён отползает на дрожащих руках подальше от этого, хочет позвать маму, но захлебывается собственным же голосом, когда видит — на соседнем месте ее больше нет. Там такое же существо. — Нет-нет-нет, — бормоча под нос, Тэхён поднимается на ноги и срывается с места. На улице он замирает, не веря своим глазам: посреди опустившейся на город ночи ходят тени. Не такие, которые падают от света, повторяя формы предметов. Тэхён видит существ, абсолютно черных, через которых просвечивает пространство, а их глаза выделяются белым. Они проплывают мимо, словно призраки, но оборачиваются на него. А тени, стоящие в соседнем ресторане, машут ему конечностью, что заменяет руку. Всего пару мгновений Тэхён слушает звон в ушах и стоит, не в силах сдвинуться с места. А после он бежит. Бежит так быстро, как только может, виляет между медленными тенями, всеми силами пытаясь не столкнуться с ними, и боится поднимать глаза чуть выше, чтобы видеть их “лица”. Он бежит ровно по тому же маршруту, по которому они пришли сюда, и лишь дойдя до ступенек, где заканчивается этот городок, Тэхён осмеливается поднять взгляд. Впереди — чернота. Где-то там ему нужно найти стену с туннелем в лес, где осталась их машина, а, пока он с огромной скоростью слетает со ступенек, прямиком на камни, по которым они сюда перебирались. Но его мгновенно окутывает пронизывающим холодом. Тэхён замирает, оказавшись по пояс в воде и всего в двух шагах от лестницы. Он неверяще бьет рукой перед собой, там тоже оказывается вода, и вглядывается вдаль — а там такая всепоглощающая чернота. Всё поле превратилось в воду. Тэхён судорожно разворачивается, выбирается на берег, озирается и замечает впереди, там где должен был быть его выход, полоску света. Приглядывается к ней, различает невысокие дома и отделившийся от них большой паром. — Это невозможно, — он говорит уверенно, проводит рукой по лицу, пытаясь протереть глаза, но замирает с руками перед лицом: через них Тэхён видит, как корабль проплывает к причалу, на котором он стоит. Его руки становятся прозрачными. Рядом с глухим стуком корабль бьется о каменные ступеньки, тут же скидывая деревянный мостик. Двери на борту одновременно распахиваются, из них по воздуху выплывают разноцветные маски, собираясь в шеренгу, направляющуюся к выходу. Первая, как только оказывается на земле, материализуется и появляется грузная фигура, закутанная в цветной плащ. Десятки масок за ней сливаются в огромную толпу, потоком струящуюся в городок, из которого Тэхён только, что бежал. А он стоит и не может дышать. Молится, чтобы раствориться с концами и эти существа его не увидели, но его руки, хоть и просвечивают, ещё на месте. Тэхён тихо, стараясь не привлекать внимания, пятится спиной назад, а после резко разворачивается в бежит в самую темноту, подальше от них, подальше от воды. Он замирает, лишь, когда бьется о стену дома, и сползает по ней в темный угол, едва видя, как толпа нескончаемо течет в город. Дышать становится тяжело так, что он пытается царапать собственную шею, но не чувствует её руками — они стали уже едва заметными. Тэхён смотрит на свои ноги, опускается на колени и понимает — он растворяется. Как эти тени, что появились с приходом ночи из ниоткуда, так и он, только в другую сторону. Его родители превратились в свиней, вокруг снуют призраки, а он — исчезает. Он плачет совсем тихо. Не кричит, не закрывает лицо руками, лишь видит, как через полупрозрачные ладони на землю падают его слезы. Он и не чувствует уже ничего — ни опоры земли под собой, ни сил подняться, ни желания бороться. Только тихое смирение и зыбкий страх. Пока его руку не прошибает резким толчком. Тэхён вскидывает замыленный от слез взгляд, даже не пытается вырваться из хватки, но, увидев знакомый силуэт с моста, даже расслабляется. Этот альфа ему не навредил тогда, а покидать мир не в одиночестве кажется чуточку легче. — Если хочешь жить — ешь. Парень тянет к губам Тэхёна красную ягоду, пытается поймать его рукой за подбородок, но его ладонь уже проходит сквозь лицо омеги. Тэхён видит это краем глаза, пытается свободной рукой вытереть слезы с глаз, чтобы видеть его четче, но не может сам себя коснуться. — Открой рот, — альфа командует им резко, словно будь у него возможность — насильно сделал бы это с Тэхёном. А тот нерешительно смотрит на размытое красное пятно перед собой и вспоминает, как его огромная, жирная свинья обтянутая одеждой его отца падала со стула. — Ты не превратишься в свинью, — словно читая его мысли чеканит парень. — Живо открой рот! Иначе исчезнешь навсегда! И Тэхён слушается. Он приоткрывает губы, а альфа сразу же закидывает между них ягоду. Она оказывается сладкой, тает во рту, подобно сахарной вате. Он начинает чувствовать холод воздуха, как будто бы мороз пробирается с каждым его вдохом. Мокрая от речной воды одежда ледянит кожу, легкий ветер заставляет дрожать, но единственное, о чем думает Тэхён, распахивая глаза — он жив. — Не так и сложно послушаться, да? — альфа оказывается рядом, но вопреки грубым словам, протягивает руку. Тэхён касается его сперва кончиками пальцев, ожидая, что пройдет сквозь него, но упирается в твердую ладонь. Тогда он увереннее скользит пальцами по ладони, пока полностью не обхватывает ее, и парень сильным движением вздергивает его на ноги. — Ты в мире духов. И, если не будешь слушаться меня — исчезнешь, тебя сожрут или проклянут на всю твою жизнь. Так, что советую слушаться. — Да понял я, понял! Тэхён выдыхает с маленьким раздражением, но почти сразу же стихает: он ведь и правда не слушался. Не успел убежать, ягоду не сразу съел — его спаситель имеет полное право злиться. — Прости меня, — он искренне просит за это прощения. За мгновение хмурый взгляд альфы становится мягче, сведенные брови выравниваются. — Мои мама и папа… Где они? — Тэхён решается задать вопрос, чувствуя, что этот альфа не против него и, кажется, действительно хочет помочь. От его руки, крепко сжимающей руку омеги, становится чуточку спокойнее. — Они превратились в свиней за нарушение наших законов, — парень отвечает жестко, чеканя слова. Он не говорит больше ничего, а Тэхён не решается на новые вопросы, потому что догадывается — ответы ему не понравятся. Он лишь озирается по черноте вокруг них, пока не натыкается взглядом на часть улочки, которую отсюда видно: по ней все ещё текут тени причудливых форм, освещаемые теплым светом от фонариков. Но его секунды осознания заканчиваются болью в плече: альфа толкает Тэхёна к ближайшей стене и закрывает своей спиной, уставившись в небо. Тэхён робко сжимает его за предплечье, сам прижимается к стене теснее — его тело выбрало доверять незнакомцу, — и тоже смотрит в темное небо. Он едва замечает силуэт огромной птицы, парящей почти прямо над ними. — Она уже ищет тебя, — альфа цокает недовольно и не ослабляет свою клетку, пока птица не скрывается из поля зрения. А после резко оборачивается, смотря Тэхёну в глаза из-под упавшей на глаза кудрявой челки. — Тебе надо слушаться меня. — Чтобы не умереть, не исчезнуть и не быть проклятым, — Тэхён тараторит и бегло улыбается, пытаясь установить между ними связь. — Я быстро учусь. Меня, кстати, зовут Тэхён. потому что терять своего внезапного героя он абсолютно не хочет. — Это не важно, у тебя отберут имя, — альфа обводит его взглядом и немного отстраняется, давая появиться намеку на личное пространство между ними. Тэхёну почему-то от этого становится некомфортно. — Тебе дадут новое. Меня зовут Гук, — словно они знакомятся при нормальных обстоятельствах, альфа протягивает ему руку, в которую Тэхён сразу же вкладывает свою. Но Гук не трясет ими, как принято у людей, лишь сжимает так, что омега даже при желании не вырвал бы ее. — С твоим именем она заберет у тебя твои воспоминания. — То есть?.. — Ты перестанешь быть Тэхёном и станешь работником ее бани. Только так ты можешь выжить. Тэхён вглядывается в его лицо, ощущает, как внутри сотрясаются поджилки, и чувствует, как между строк остается неозвученной самая страшная правда. И он даже догадывается какая, и от таких предположений голова кругом, а ноги норовят подкоситься. — Как давно… Ты был человеком? — он спрашивает о своем приговоре тоже между строк. — Я никогда не был человеком, — во взгляде Гука, что-то разительно меняется, словно в нем загорается один из тех китайских фонариков, что висят на улицах. Он становится теплее, уютнее, спокойнее. — Но здесь я уже слишком давно. — Получается, либо исчезнуть, либо так? — Да. — А сколько мне надо отработать за родителей? Когда мы сможем уйти? — На моей памяти отсюда ещё никто не уходил, — Гук впервые слишком по-человечески поджимает губы и в поддержке касается его плеча. — Мне жаль. Тэхён кивает, молча принимая его сожаления. В глазах щиплет, ему нужны, хотя бы пара минут наедине с собой, погоревать о жизни, что осталась за тем треклятым поворотом в лес с кучей часовенок для духов. Он пропустил столько знаков, не придал внимания ни этим домикам, ни статуям в лесу, ни странности стены с туннелем — такая маленькая беспечность, а стоила его семье всей жизни. — Но ты не сказал, что это невозможно, да? — Тэхён цепляется за маленький шанс, хотя в глазах напротив видит, что надеяться не на, что. Но не может не пытаться этого делать. — Как мне работать в этих купальнях? — Я отведу тебя к Юбабе, она здесь главная. Но нельзя тревожить духов, иначе Юбаба будет в гневе. Я проведу тебя с помощью моих сил. Молча кивнув, Тэхён ждет, пока Гук сделает портал, переместит их по пространству или сделает, хотя бы, что-то, но тот лишь стоит и хмуро смотрит в ответ. Не сразу, но до Тэхёна доходит, что альфа тянет его за руку, чтобы сдвинуть с места — и Тэхён ему поддается. Гук пятится спиной вперед в сторону освещенной улицы, с каждым шагом делает это быстрее, пока не разворачивается, сжав руку Тэхёна до боли, и не срывается на бег. Тэхёну приходится сорваться с места следом за ним, чувствуя силу, что ветром толкает его в спину. Они пробегают по улице с такой скоростью, что мир вокруг смешивается в размытые краски: Тэхён не видит ни теней, ни ресторанчиков, ни фонариков. А после Гук затягивает его в одно из зданий, взмахом руки открыв перед ними дверь, проводит Тэхёна в подвал-холодильник, и они проносятся остаток пути уже под полами домов, без преследующих взглядов. Подвалы переходят в ферму, полную свиней и коров, а после нее Гук протягивает Тэхёна через сад. Они останавливаются, совсем не запыхавшиеся и не усталые, будто бы прошлись прогулочным шагом, а не пробежали огромные улицы за жалкую минуту. — Надо перейти мост, — Гук говорит тихо, настороженно смотря на тот самый мост, где они встретились. Сейчас он полон духов — гостей купальни. Тэхён видит среди толпы работников бани, одетых в такую же форму, как и Гук, только мягко-красного цвета. Они бодро зазывают духов, рассказывают о пряных травах, минералах, солях и чуть ли не хватают за руки идущих существ. Всё это вгоняет Тэхёна в немое потрясение, и он не может отвести взгляда от людей, которые сливаются с толпой духов, словно это, что-то нормальное. — Когда пойдем через мост, не дыши. Всего один вздох рассеит колдовство и тебя сразу же заметят. Гук стоит перед ним и требовательно смотрит в лицо, ждет, пока Тэхён не переведет свой взгляд на него и неуверенно кивнет. — Не дышать, понял. Только не отпускай меня! Альфа не смеется на его просьбу, лишь молча кивает и требовательно тянет за руку, выводя из подворотни на улицу. Гук собой отделяет Тэхёна от фигуры в огромном болотно-зеленого плаще и спокойно двигается по брусчатке следом за всеми. Стараясь не паниковать и успокоить свое сердце, Тэхён идет с ним шаг в шаг, бросает косые взгляды на лицо альфы, впитывая в себя его уверенность. Гук замирает перед мостом, словно дает Тэхёну время вдохнуть поглубже, а, как только омега это делает — альфа снова идет вперед и легко тянет за руку, словно молча говорит не беспокоиться. Тэхён слышит удары собственного сердца, пока они делают первые пятнадцать шагов, осматривается взглядом по сторонам: он видит странных существ, похожих на уток, что-то в традиционных азиатских масках на лице, огромную тень с белой маской вместо лица. Но все эти духи не обращают никакого внимания на них, а работники иногда кивают — должно быть Гуку. Всего за пару шагов до конца моста к ним выбегает огромная лягушка, одетая в маленькую форму синего цвета. Тэхён упирается пятками в землю, боится сделать шаг к этому, чувствуя, как начинает жжечь в легких от недостатка воздуха. — Господин Гук! — зелёный кричит, прыгает прямо к ним и встает на две лапы, словно человек. — Я занят, — альфа отрезает железным голосом и легко проводит пальцами по воздуху, отталкивая магической силой существо подальше. На грани потери сознания Тэхён чувствует, как альфа волоком протаскивает его до конца моста, и говорит шепотом на ухо: — Дыши. Первый глоток оживляет омегу, головокружение сразу прекращается и ноги не норовят больше подкосится. Он жадно дышит, замечая, что пальцами свободной руки альфа создает ему поток теплого ветра. — Спасибо, — Тэхён шепчет ему, без стеснения припадая к чужому плечу в поисках опоры. Гук проводит его к самому зданию, но за метр до входа резко сворачивает в тени: там сад из подстриженных темно-зеленых кустов. Они растворяются в нем, незамеченные ни гостями, ни работниками. В падающем из окон свете, крепко прижимаясь к его плечу, Тэхён впервые чувствует себя в безопасности в этом мире. — У меня голова кругом, — признается, когда альфа останавливается, свернув за угол здания, а улицу и шум на ней почти уже не слышно. — Не могу представить, каково тебе. Наверное, попади я в мир людей, чувствовал бы себя также растерянно, — Гук впервые ему улыбается, едва заметно приподняв уголки губ. Но Тэхёну хватает этого, чтобы глаза начали влажнеть. Он отчаянно хочет вцепиться в грудки, впечататься лицом в крепкое тело напротив и отпустить его, лишь, когда услышит, как родители зовут вернуться домой. — Тэхён, послушай меня внимательно, — Гук обхватывает его лицо обеими ладонями и направляет взгляд на себя. У него глаза такие темные, что в плохом свете кажется, будто они черные. Но даже так Тэхён его не боится. — Тебе надо устроиться в купальни, чтобы выжить здесь. — Я помню… — Но нас не должны видеть вместе, поэтому дальше пойдешь сам. — Почему ты не можешь?.. — Я не всем здесь по нраву, — у альфы на мгновение лицо жесточеет, но после он становится спокойным. — А ты — человек. Тебе и так будет тяжело. Не хочу, чтобы было еще тяжелее от того, что нас видели вместе. — Отсюда правда невозможно выбраться, Гук? — Это мир духов, Тэхён, но ты — человек. Я не знаю, но думаю, что тебе тут не место, и поэтому ты можешь выбраться. Но, пока тебе нужно не исчезнуть, поэтому ты пойдешь вниз по лестнице, до самых котелен, войдешь в бани и попросишь деда Камадзи отправить тебя к Юбабе. Скажи, что тебе нужна работа. Следом за его словами мир перед глазами Тэхёна подергивается пеленой. И на ней, словно на стене светом проектора, мелькают кадры: Тэхён своими глазами видит путь, который ему описывает Чонгук до самой железной двери, ведущей прямо в гору. — Она будет тебя пугать, угрожать и издеваться. Не слушай ее. Помни мои слова и верь мне. Ты должен добиться от нее работы, Тэхён, что бы она тебе не говорила. Требуй, стой на своем. Она не сможет сопротивляться обету, поэтому даст тебе договор. Когда подпишешь его — ты начнешь забывать себя. Главное, продолжай помнить — что я твой друг. — Лестница, дед, Юбаба, договор, друг, — Тэхён повторяет слова, видя, как с каждым из них альфа едва ли не закатывает глаза. От этого почему-то тянет улыбнуться, в чем омега себе не отказывает. — Молодец, — Гук отвечает ему с чем-то веселым в голосе, но после их обоюдный момент свободы кончается: Тэхёна снова начинает трясти от паники, а Гук серьезнеет так, что кажется старше на пару десятков лет. — Меня призывают. Посиди здесь, пока гам на улице не утихнет, и потом иди. Тэхён кивает с грустью и чувствует, как начинает исчезать тепло чужих ладоней с его лица, когда Гук резко отворачивается и начинает удаляться. Что-то грызет внутри Тэхёна, пока он смотрит на широкую спину альфы в белых одеяниях: то ли это, что-то хочет разреветься, то ли его разрывает от чего-то настолько сложного, что Тэхён сам не понимает происходящего. Но он поддается этому чувству, следует бегом за альфой и цепляется за его руку. Гук пугает темным взглядом, проскальзывающей резкостью и холодом в речи, но Тэхёна вопреки всему этому распирает чем-то теплым по отношению к альфе. И это он хочет ему объяснить, доказать и показать, пока ещё является собой. — Спасибо тебе, Гук, — он говорит от души и видит, что Гук понимает куда большее, чем омега озвучивает. — Если бы ты попал в мой мир… Я бы помог тебе. потому что так поступают друзья, да? Альфа коротко кивает, но после, будто его дергают за поводок, он резко отворачивается и смотрит в пустоту. Тэхён понимает, что его зовут и отпускает, больше не мешается, но замешательства во взгляде Гука, что-то внутри тревожно перекатывается. Но больше они не говорят: альфа исчезает за мгновение. Тэхён остается один и забивается под куст, пытаясь убедить себя, что всё это — бред усталого мозга. Что он просто сбежал, ударился головой, и теперь ему мерещатся магия, духи и слишком красивый альфа с кудрявой челкой. Но мир не исчезает. Наоборот — в темноте и холоде он становится острее. Запах соли и трав режет нос, где-то над головой клубится пар, а пальцы немеют так, что хочется спрятать их в рукава. Дождавшись тишины, Тэхён встает и идет туда, куда его будто направил Чонгук: за угол, вниз по хлипкой железной лестнице, которая упирается в старую дверь прямо в стене отвесной скалы. Тэхён еле открывает тяжелую дверь, тепло обнимает его сразу, и он понимает, насколько продрог. Влажные коридоры дышат паром, по стенам идут толстые трубы, и где-то впереди работает какой-то механизм — ровно, глухо, как сердце. Тэхён заходит в комнату и замирает. Внутри — существо с шестью руками, похожее на паука. Оно методично крутит шестерёнки и перемалывает травы в порошок, будто не замечая ничего вокруг. А по полу, ниже уровня двери, бегают маленькие комочки. Пушистые и чёрные, как сбившаяся пыль. Они снуют туда-сюда с кусочками угля на спинах и тонкими лапками кидают его в огненную пасть печи, будто у них самая важная работа на свете. Тэхён осторожно пробирается между ними, почти не дыша, и вдруг одна из чернушек стукается о его лодыжку, роняет уголь — и тот придавливает её к полу. У Тэхёна сердце падает в живот. Он тут же приседает и торопливо, шепотом, будто от этого зависит чья-то жизнь: — Прости… маленький. Давай помогу. Он поднимает уголь, освобождая кроху. Чернушка собирается обратно в круглое пятнышко, поднимается и смотрит на Тэхёна так, будто пытается понять, что это вообще было. Тэхён, не решаясь снова грузить на неё уголь, доходит до мостика и, когда огонь открывается, кидает кусок сам — попадает. Он возвращается обратно и видит, что чернушки замерли. Все. Смотрят на него. А потом одна за другой поднимают свои угольки над головой и с важным видом шлёпают ими себя, прижимаясь к полу точно так же, как та, которой он помог. Тэхён в ступоре моргает, глядя на них. И почему-то впервые за всё это время ему хочется не сбежать — а улыбнуться. Его тянет рассмеяться с логики маленьких существ, но его прерывает звучный удар молота: тот самый дед-паук бьет деревянным молоточком по своему столу, привлекая внимание. — Так, малявки! Хотите снова стать сажей? Он кричит так, что Тэхён непроизвольно поднимает плечи и пытается казаться меньше размером, чтобы его не заметили. — А ты не отбирай чужую работу, тоже мне помощник! Их чары рассеются, если они не будут работать. Нет здесь для тебя дела, иди ищи в другом месте! От слов старика становится неприятно, но Тэхён собирает остатки сил и вскидывает голову, заглядывает в его человеческое, сморщенное от старости и с пушистыми усами лицо — глаз омега не видит из-за черных очков, но смотрит ровно туда, в попытке показать непреклонность. — Поэтому я и пришел. Мне нужна работа, Господин Камадзи. Как мне пройт- Но Тэхёну не дают закончить вопрос маленькие черные пылинки. Они начинают звонко пищать, лезут в его сторону по головам сородичей и их уголькам на спине, превращаясь в огромную кучу угля ровно вокруг ног омеги. А тот смотрит с шоком на шум, прижимает к себе руки, ненароком боясь задеть кого-то, пока дед снова не кричит: — А вы чем не довольны! Смотрите у меня! А ну быстро за работу! — Обед! Из маленькой дверцы в огромных шкафах вдоль всей стены показывается молодая девушка. Она тоже звонко кричит, выбираясь на корточках из небольшого прохода между помещениями, пока в ее руках поднос с несколькими блюдами. Закрыв за собой деревянную дверцу ногой, девушка улыбается и проходит ближе к дедушке. — Вы, что, опять ссоритесь? Хватит вам уже ругаться. А грязная? Просила же, выставляй заранее. Словно хозяйка этого маленького хаоса, под звучное “Перерыв! Обед!” девушка идет к выемке в полу. Тэхён, всё еще сжавшийся и боящийся двинуться, смотрит, как маленькие существа бросают свои угольки в куче вокруг него и в припрыжку бегут к девушка: а она, словно скоту, раскидывает по полу цветные звездочки, которые пылинки расхватывают с радостным писком. Уже вставая, она поворачивается и только замечает Тэхёна, резко тыча в его сторону рукой: — Это человек! Так вот из-за кого наверху все переполошились! — Это внук мой, — дедушка, жуя, прерывает ее. Тэхён неверяще смотрит на него снизу вверх и перестает трястись — это, получается, дедушка Камадзи помогает ему, как и Гук. Мгновенно Тэхёна прошибает таким теплом и благодарностью, что становится стыдно за свои прошлые мысли и испуг от вида этого существа — много рук и много рук, но зато ведет себя человечнее, чем многие люди. — Хочет, говорит, работать. А у меня работы нет. Отведи его к Юбабе, а там сам справится. — Вот еще, было бы за, что стараться! — А вот за, что. Одна паучьих рук тянется в сторону девушки и замирает перед ее лицом, держа за хвост жаренную ящерицу. Тэхён смотрит на это и изо всех сил сдерживает себя, чтобы не отвернуться. Вопреки его отвращению, на лице девушки медленно расползается улыбка. Она смотрит то на дедушку, то на лакомство и в итоге кивает, схватив ящерицу с такой резкостью, словно её могут отнять. — Ладно! Эй, мальчишка, пошевеливайся. Через несколько секунд до Тэхёна доходит, что обращаются к нему. Кивнув, он семенит к ней, но замирает от громкого: — Ты мог сказать хоть “спасибо” или “хорошо”. — Хорошо. — Вот тупица, давай скорее. — Хорошо, — уже чуть резче. Привычное раздражение поднимается к горлу, но мгновенно сменяется комом — обычно Тэхёна бесили его родители, которых теперь нет с ним. Он мгновенно бьется лицом о суровую реальность и снимает обувь, чтобы не злить местную работницу сильнее. — Ты, что туфли с собой возьмешь? И носки сними! — Ладно, — звучит тихое и неуверенное. Тэхён кладет носки в свои кроссовки и оставляет те около обедающих черных пылинок, но они тут же отвлекаются от еды и облепляют его обувь со всех сторон. Омега критически смотрит на них и аккуратно пододвигает обувь поближе к стенке, чтобы никому не мешали. И потом только бежит следом за уходящей девушкой, которая уже пролезла в свой лаз в стене. — Спасибо вам, — искренно говорит Тэхён в сторону дедушки, прежде чем нырнуть следом за девушкой в узкий проход. Камадзи лишь, что-то неразборчиво мычит ему в ответ, продолжая жевать, но Тэхёну мерещится, что-то доброе в этих словах. Лаз оказывается тесным и пахнет сыростью. Приходится идти на полусогнутых, стараясь не задеть головой низкий потолок и в полумраке не терять из виду девушку. А она двигается настолько ловко, словно родилась в этих коридорах, и даже не оборачивается на Тэхёна. — Меня Рин зовут, — бросает она через плечо, пока откусывает кусок от своей жареной ящерицы прямо в тесных коридорах. — А тебя как? Хотя неважно, все равно скоро забудешь. — Тэхён. — Ну, удачи тебе, Тэхён, — в ее голосе слышится неприкрытый сарказм. — Посмотрим, сколько ты здесь продержишься. Она толкает еще одну неприметную дверь в конце туннеля, и Тэхёна ошарашивает порывом холодного ночного ветра. Он ожидает увидеть знакомый сад, но вместо этого Рин прыгает на узкую деревянную площадку и бежит вверх по тонкой лестнице вбитой прямо в стену купални. Внизу — черная, головокружительная пропасть, из которой поднимаются клубы пара, а впереди лишь едва заметный силуэт девушки. — Ты чего застыл? Шевелись! — Рин уже взбегает по скрипучей лестнице, ведущей куда-то вверх, вдоль стены. Тэхён судорожно цепляется за влажные от пара перила и делает первый, неуверенный шаг. Доски под ногами стонут, платформа качается, и он замирает на месте, боясь дышать. — Нас не должны видеть, — шипит на него сверху Рин. — Это служебный проход. Двигайся, пока никого нет! Руки обдает холодным ветром, который сдувает пар в сторону, и, собрав все свои силы, Тэхён медленно продвигается следом за ней. Весь мир сужается до скрипа досок под ногами и ледяных перил в побелевших пальцах, но Тэхён шаг за шагом движется вверх, думая о единственной цели — сделать так как сказал ему Гук. Тэхён поднимает голову — и замирает. Они идут мимо огромных окон и открытых балконов, и за стеклом кипит чужая, невозможная жизнь: духи в кадках с водой, желеобразные тела в травяных ваннах, слуги-лягушки с ковшами, гул голосов, плеск, колокольчики. Воздух влажный, густой, пахнет солью, хвоей и чем-то пряным. Тэхён засматривается и едва не летит вниз, но Рин ловит его за шиворот и дергает обратно к ступенькам. — Не глазей, — шипит она. — Увидят — нам конец. Смотри под ноги. Тэхён кивает, вцепившись в лестницу так крепко, будто она его последняя опора. Всё вокруг напоминает, что он здесь лишний — просто человек. Но он вспоминает Гука, и от этой мысли пальцы разжимаются. Чем выше они поднимаются, тем богаче становятся стены, тем тише шаги. Рин ныряет в богато украшенный проём, и шум купален остаётся снаружи. Коридор застилает толстый красный ковёр. В конце — огромная дверь, обитая тёмной кожей и украшенная уродливой золотой головой. Изнутри доносится капризный детский плач. — Дальше сам, — бросает Рин. — Не зли её. И не показывай страх. Она его чует. И исчезает, оставляя Тэхёна наедине с этим. Он сглатывает, заставляет себя подойти ближе и стучит. Пальцы почти не дрожат. — ВХОДИ! — скрипит голос, от которого будто вибрирует воздух. Тэхён толкает дверь и попадает в полумрак золотого, душного кабинета: горы бумаг, свечи, шелковые подушки, блеск, режущий глаза. За столом сидит Юбаба — огромная голова, крючковатый нос, злые маленькие глазки. В углу на подушках орёт гигантский младенец. — Чего тебе? — рявкает она. — Я хочу работать в купальнях, — голос предательски дрожит, но он выговаривает слова, стараясь не глазеть на нее, не на странного ребенка. — Человек? Воняешь, как свинья, — Юбаба осматривает его с ног до головы и ухмыляется. — Проваливай. Он чувствует укол в этих словах за своих родителей. Но упрямо сжимает кулаки и цедит, давая место злости: — Дайте мне работу. В этот момент младенец, замолкший из-за их разговора, вдруг начинает захлебываться ревем ещё громче и с невероятной силой кидает в стену огромную подушку. Она врезается в полку с фарфоровыми статуэтками, и те со звоном осыпаются на пол осколками. Следующая подушка летит в потолок и с громким треском ломает огромную деревянную балку. Тэхён смотрит на то, как отлетают из нее щепки, и медленно пятится назад, переводя неверящий взгляд на ребенка в нелепом красном переднике. — Ма-а-ама! Ску-у-учно! Поиграй со мной! — Замолчи, Бо! Мама занята! — кричит на него Юбаба и ее лицо всего на долю секунды смягчается, становясь устало-материнским. — Сейчас, мой хороший, мама прогонит этого вонючку и поиграет с тобой. Она снова поворачивается к Тэхёну, и ее глаза опасно сужаются, возвращая себе все прежнее зло. — Убирайся. Тэхён смотрит на нее, потом на капризного младенца, бросающего вокруг себя дорогие вещи, которые разрушают кабинет, и, что-то внутри него переламывается. Весь накопленный за день страх, унижение и отчаяние вдруг сгущаются в холодное, упрямое бешенство. Этот мир уже забрал у него все, кроме голоса и нескольких добрый людей. — Я хочу здесь работать! — говорит он громко и четко, удивляясь собственной смелости. Юбаба замирает, ее нарисованные брови ползут вверх от откровенного удивления. Она явно не ожидала такого упрямства, но Тэхён делает настырный шаг вперед, готовый требовать работу часами напролет, если потребуется. Так сказал ему Гук — а ему Тэхён выбрал доверять. Но этого не требуется — медленно, словно нехотя, Юбаба поднимается из-за своего огромного стола, и Тэхён с удивлением замечает, что она едва ли достает ему до груди. — Ты, что, оглох? — шипит она, приближаясь к нему мелкими, семенящими шажками, от которых колышет ее синее платье. За ней следует запах резких духов и табака. — Я хочу здесь работать. Вы не можете дать мне работу? Юбаба замирает на мгновение, а затем издает короткий, сиплый смешок, похожий больше на карканье, чем на смех. — Могу, — тянет она, растягивая слово, словно пробуя его на вкус. — Но не так как ты думаешь, вонючка. Она резко хлопает в ладоши, и воздух в кабинете содрогается. Из ниоткуда перед Тэхёном появляется огромный свиток — пожелтевший, с рваными краями, исписанный мелкими, извивающимися символами. Они ползут по бумаге, меняясь местами, словно насекомые. Тэхён инстинктивно делает шаг назад. — Подписывай договор, — Юбаба ухмыляется, подходя ближе, Тэхён чувствует исходящую от нее угрозу. — Работать будешь много, жаловаться не будешь, уйти не сможешь, пока я не разрешу. А взамен не превращу тебя в свинью. Пока. Она протягивает в его сторону длинный когтистый палец и манит им ближе. — Подписывай, раз работу хочешь. — Я… — Тэхён сглатывает и опускает взгляд на парящую в воздухе бумагу, но не понимает ни слова. От бумаги тянет холодом, будто от ледяной воды, и всё внутри Тэхёна противится идее на это подписываться. — Я не умею читать этот язык. — Не твоя забота, что там написано, — резко обрывает она. — Хочешь работать — подписывай. Не хочешь — отправишься к родителям. Хрюкать ты, думаю, научишься быстро. Её глаза блестят от победы. Тэхён, хоть и вынудил ее сделать то, что ему нужно, но ведьма изловчилась сделать это по-своему и оставить омегу в проигравших. Сердце Тэхёна колотится где-то в горле. Он знает, что это ловушка, что там написаны слова проклятья его души, но выбора всё равно нет. Гук ведь говорил о том, что договор надо подписать. — Хорошо, — говорит он глухо. — Я подпишу. Юбаба расплывается в широкой, торжествующей улыбке. Свиток сам разворачивается еще шире, а из воздуха в ладонь Тэхёна падает кисть — тяжелая, пропитанная густыми чернилами цвета засохшей крови. — Имя, — приказывает она и указывает пальцем на пустой уголок бумаги. — Напиши свое имя. Тэхён опускает кисть. Рука дрожит так сильно, что первая линия выходит кривой, поэтому он выводит буквы медленно, каждая из них дается ему с боем. Юбаба стоит над ним, словно впитывает каждое его движение, а стоит Тэхёну провести последнюю линию, как кисть резко исчезает из его пальцев. Чернила на бумаге вспыхивают, ставя печать на его договоре. Свиток с громким хлопком сворачивается сам в себя, а Юбаба перехватывает его и начинает, что-то быстро вычеркивать длинным ногтем, скребя по пергаменту. — Твое имя Тэхён? Больно длинное, — фыркает она. Ее ладонь отрывается от бумаги, а следом за ней несколько слогов тоже поднимаются в воздух. Тэхён успевает заметить собственный почерк, пока слоги не исчезают прямо в ладони ведьмы. — Теперь тебя будут звать Тэ. Ты понял? А Тэхён сглатывает, не в силах пошевелиться, чувствует, как, что-то ускользает от него, будто слово с кончика языка, но, что именно — он не понимает. — Если понял, отвечай, Тэ! — Да, — он едва выдавливает из себя слова, чувствуя, как горло сжимает спазмом паники. — Вызывали? Голос раздается так внезапно и близко, что Тэхён вздрагивает всем телом и резко оборачивается. Он даже не слышал, как открылась тяжелая дверь, не уловил ни единого шага по паркету, но Гук уже стоит в центре комнаты, словно соткался из теней. Он стоит с высоко поднятой головой, заложив руки за спину. Его взгляд устремлен прямо на Юбабу, и он даже не смотрит в сторону омеги. Тэхён, увидев знакомое лицо, инстинктивно подается вперед, хочет позвать, ухватиться за него как за спасательный круг, но слова застревают в горле. От Гука веет таким холодом и отчуждением, что Тэхён словно врезается в невидимую стену. — Наш новый работник, — Юбаба отворачивается от них, мигом потеряв весь интерес к происходящему. Она лениво взмахивает пальцем с огромным перстнем, и разгромленный кабинет приходит в движение: вазы собираются из осколков, подушки взлетают на диван. — Присмотри за ним. Гук наконец поворачивает голову. Его глаза скользят по Тэхёну равнодушно, как по предмету мебели. — Как тебя зовут? — спрашивает он, и в его тоне нет ни капли того тепла, с которым он давал Тэхёну ягоду в темноте сада. Тэхён едва сдерживается, чтобы не сделать шаг назад. Этот альфа сейчас пугает его почти так же, как сама Юбаба. — Тэ, — он выдавливает первый слог своего имени, но, что-то щелкает в голове, стопорится, и закончить он уже не может. Остальное просто исчезло. — Что ж, Тэ, пойдем, — окинув его коротким, ничего не выражающим взглядом, Гук разворачивается на пятках и быстро выходит в коридор, даже не проверяя, идет ли омега следом. На своих дрожащих ногах Тэ едва ли поспевает за ним, хватается одной рукой за стену, чтобы не потерять равновесие. Дверь в кабинет Юбабы захлопывается за ними с оглушающим ударом, от которого Тэ подпрыгивает на месте. Он теряет Гука из вида и бегом бежит к лифту, в котором альфа стоит и ждет его. Как только омега встает рядом, Гук жмет на рычаг и лифт резко трогается вниз. Тэ дрожит рядом с ним сильнее, чем рядом с ведьмой, чувствуя, как ему больше не надо быть сильным рядом с Гуком. — Гук, — он зовет его шепотом, — что теперь? — Теперь ты — работник купален Абурая, — Гук отвечает также тихо, искося смотря на него. — Зря не болтай о себе, меня называй Господином и не показывай никому, что мы знакомы. Понял? Ответить Тэ ему не успевает — лифт резко замирает на месте и распахивает свои двери. Гук первым выходит и ровным шагом пересекает деревянный коридор, а Тэ вновь семенит за ним на трясущихся ногах. Все работники вокруг замирают, глядя на них, но Тэ не решается поднять головы. Ему не по себе от вида лягушек на двух лапах, непропорциональных женщин и мужчин в белых и голубых халатах. — Зачем нам человек? — скрипучий голос страшного мужчины за какой-то стойкой разрезают напряженную тишину. Тэхён пялится в спину Гука, вставшего перед ним, и боится лишний раз вдохнуть. — Он подписал договор, — громко объявляет Гук. За его словами по коридору мгновенно пролетает звучный шепоток. Все вокруг начинают обсуждать его, Тэ, тыкать пальцами и переглядываться. Единственное, что он может разобрать в этом гуле голосов — это почему-то обидное, произнесенное с брезгливостью слово "человек". — Я буду очень стараться, — Тэ пытается быть с ними дружелюбным, выдавливая из себя слабую улыбку, но они даже не смотрят в его сторону. — Мы не возьмем его в наше отделение! — визгливо кричит одна из женщин. — От него будет вонять! Гук даже не поворачивает головы в её сторону, не повышает голоса, но он обрывает весь шум своей силой: — Поест три дня нашу еду и запаха человека не останется. Если будет работать плохо, можете его сварить, зажарить, съесть — мне всё равно. Тэ вздрагивает, чувствуя, как внутри все холодеет. Он смотрит на прямую спину Гука, не веря своим ушам. — А теперь живо за работу, — приказывает Гук, и толпа начинает неохотно расходиться. — Где Рин? Она выходит из-за угла, вытирая руки о свой синий передник, и выглядит недовольной. — Хочешь скинуть его на меня, что ли? — фыркает она, скрестив руки на груди. — Ты просила помощника, — Гук кивает на застывшего Тэ, повернувшись лицом к ней. — Бери. И прежде чем Рин успевает возразить, а Тэ — задать хоть один вопрос, Гук разворачивается и уходит, растворяясь в полумраке коридора. Он даже не оглядывается, а Тэ глупо смотрит ему вслед, надеясь услышать хоть, что-то. Но он остается один здесь, чувствуя на себе тяжелый взгляд его новоиспеченной наставницы. — Пошли, горе луковое, — она показывает язык в сторону исчезнувшего Господина и уходит в противоположную сторону. — Сварить тебя мы всегда успеем, а, пока поработаешь. Тэ семенит за ней, не отставая ни на шаг, по путям купален. В этой части он не видит гостей, только работников, но и на них омега робеет смотреть — почти каждый из них выглядит вовсе не как человек и оборачивается на него, провожая удивленным взглядом. Так они и идут, пока посреди пустынного, темного коридора, где-то на верхних этажах Рин не замирает на месте, резко оборачивается и улыбается: — Ну надо же, — наконец хмыкает Рин, подходя ближе. — Живой. И даже не превратился в уголек. А я уж думала, Юбаба тебя на завтрак съела. Только бледный, как полотно, парень. Тебя сейчас ветром сдует. — Я в порядке, — врет Тэ, но предательская дрожь в голосе выдает его. Глаза щиплет от усталости или подступающих слез, и он кусает губу, чтобы не осесть на корточки прямо здесь, посреди коридора, и не разреветься. Вдруг его такого, бездарного, утащат отсюда и съедят. — Ага, конечно, — фыркает Рин, хватая его за руку. — В порядке он. Чего разнервничался? Она заводит его внутрь, в теплую, пахнущую мылом и паром комнату, и с головой ныряет в шкаф с одинаковыми стопками одежды. — Это комната наша, спать тут будешь, рядом со мной. Мы работаем до прихода гостей и немного после, а потом отдыхаем, поэтому сегодня без работы уже. Работа тяжелая, но справишься, куда денешься. И не переживай из-за Господина Гука, он со всеми такая заноза, никто тебя тут есть не станет. Прислушиваясь к ее словами, Тэхён чуть успокаивается. Он стирает пальцами влагу с ресниц, трет свои щеки, возвращая себе какие-то силы и кивает, когда Рин оборачивается и протягивает ему стопку одежды персикового цвета. — Это твоя форма. Переодевайся. А свои тряпки давай сюда, я их в стирку закину. Они воняют человеческим миром, нам же тут проблемы не нужны. Тэ послушно стягивает с себя грязную футболку и джинсы, даже не смущаясь взгляда незнакомки. Когда он отдает их Рин, у него возникает странное чувство потери, словно он отдает последнюю ниточку, связывающую его с домом. — Не дрейфь, — бурчит Рин, словно нехотя, и забирает его одежду. — Сама постираю, так и быть. Ты молодец, вообще-то. Не каждый у Юбабы работу получает, знал бы ты скольких она прокляла ради веселья. И всё будет хорошо, ладно? От этой неожиданной и грубоватой поддержки у Тэ внутри, что-то теплеет. Он слабо улыбается и кивает, влезая в свободную форму и подвязывая ее белыми веревочками, пока Рина расстилает ему матрас в самом дальнем углу. — Пойду стирать, а ты спи, пока. Завтра работы по горло. И не вздумай храпеть, а то выкину в коридор к лягушкам. И не плачь тоже! Тэ падает на жесткий матрас и натягивает на себя одеяло, слыша, как она выходит и задвигает за собой дверь. Он смотрит на стену перед собой, вспоминает весь сегодняшний день, красоту этого мира, жадность его родителей, альфу, что спас его, но не успевает снова заплакать — усталость наваливается на него тяжелой плитой, и он проваливается в тяжелый сон без сновидений. Но, как только он закрывает глаза, то слышит голос тихий голос. — Тэ. Голос пробивается сквозь вату сна, тихий, но настойчивый. Тэ вздрагивает и открывает глаза, видя перед собой темноту. Он тихо переворачивается на спину, замечает, что комната полна расстеленных по полу матрасов, а свет из окон уже начинает отдавать встающим солнцем. — Тэ, спускайся по центральной лестнице, — шепот звучит едва слышно. Тэ узнает его и покрывается мурашками от того, что это находится внутри него: Гук говорит с ним в мыслях. Забыв про усталость и зачатки обиды на него, Тэ вскакивает на своем матрасе. Сердце бьется в районе горла от страха быть замеченным и по предвкушению. Ему хочется увидеть Гука, просто побыть рядом с ним. На цыпочках, стараясь не скрипнуть половицей, он пробирается мимо спящих тел и выскальзывает в коридор, прикрыв за собой. Он идет на зов, интуитивно находя ту самую центральную лестницу, и оказывается у задней двери, ведущей в сад. Там, в густой тени цветущих кустов камелии, его ждут. Гук стоит, прислонившись к деревянной балке. Свет восходящего солнца золотит его белое хаори, делая его похожим на призрака или духа. Увидев Тэ, он делает шаг навстречу и слабо улыбается, приветствуя. В его глазах теперь нет того льда, что был при всех, он смотрит с тревогой и облегчением. — Ты пришел, — выдыхает он, словно Тэ и правда мог не прийти. — Гук? — Тэ хочет спросить, почему тот говорил про "съесть" и "сварить", но слова застревают в горле, когда альфа протягивает к нему в руки. В них сверток — его аккуратно сложенная одежда. — Держи. Я забрал это для тебя. Спрячь где-нибудь, чтобы осталась хоть какая-то память о твоей прошлой жизни. Тэ прижимает к груди свои джинсы и футболку. Они пахнут чистотой и чем-то до боли родным, но чем именно — Тэ и не знает. — Там, внутри кое-что было, — тихо подсказывает Гук. Тэ дрожащими пальцами разворачивает сверток и видит посередине небольшую открытку. Простая поздравительная открытка от школьных друзей с надеждами на будущую встречу. Но самое важное — неровным почерком написано его имя, настоящее имя, которое здесь у него пытались отобрать. — Меня зовут Ким Тэхён, — произносит неуверенно, вглядываясь в слова. И в этот момент пелена спадает. Пустота в голове, которая мучила его последние часы, заполняется яркими красками. Он вспоминает маму, папу, свой старый дом, школу, запах маминых духов и грусть от переезда. Тэхён вспоминает себя. — Я... Господи, я забыл, — шепчет он, поднимая на Гука полные слез глаза. — Я забыл, как меня зовут. Юбаба забрала мои воспоминания... — Она крадет имена и воспоминания, чтобы управлять нами, — Гук делает шаг ближе, его голос звучит мягко, успокаивающе. — Если забудешь имя — никогда не найдешь путь домой. Тут никто не помнит свое настоящее имя. Я тоже. — Не помнишь? — Нет, — Гук смотрит на него с грустной улыбкой, в которой сквозит вековая усталость. — Но я еще помнил, что тебя звали не Тэ. Твое имя звучит красиво, Тэхён. От звука собственного имени, произнесенного голосом Гука, внутри Тэхёна словно, что-то надламывается. На него обрушивается всё разом: и липкий ужас перед свиньями в ресторане, и холодное одиночество в коридоре с духами, и невыносимая тоска по маминой улыбке, которую он чуть не забыл навсегда. Это слишком много для одного человека. Слишком больно. Плечи начинают мелко дрожать. Тэхён судорожно втягивает воздух, но вместо вдоха получается сдавленный всхлип. Он прижимает к лицу стопку одежды, вдыхая запах стирального порошка, который теперь кажется ароматом потерянного рая, и его прорывает. Он плачет, только осознав край пропасти, у которой стоял, и высота падения очень пугает. Слезы текут горячим потоком, обжигая щеки и пальцы, впитываясь в родную ткань. Ему страшно. Ему невообразимо страшно быть здесь, чужим среди монстров, но еще страшнее от мысли, что он мог забыть, кто он такой, и остаться здесь навечно безликой тенью, о которой никто бы и не вспомнил. — Я... Я так хотел к родителям... — шепчет он, захлебываясь рыданиями и сильнее вжимаясь в свою одежду, в последнее, что у него осталось от семьи. — Я столько плохого им наговорил! Я думал, я исчезну у той реки... В следующее мгновения он чувствует тепло. Не магическое, а живое, человеческое тепло: Гук обнимает его. Притягивает к себе крепко и надежно, пытаясь закрыть собой от всего этого безумного мира. Тэхён не сопротивляется, наоборот, подается вперед, роняя одежду на траву под их ноги, и цепляется пальцами в воротник одежды альфы. Он утыкается носом в плечо Гука, чувствуя запах озона, и позволяет себе то, что хочется — побыть слабым, не притворяться храбрым. Здесь, в кольце этих рук, Тэхён чувствует, что ему это можно. Они долго так стоят, Гук совсем не торопит. Его ладонь медленно, успокаивающе гладит Тэхёна по спине — вверх-вниз, вдоль позвоночника, выгоняя дрожь из тела. Другая рука лежит на затылке омеги, прижимая его ближе. — Всё хорошо, — шепот Гука щекочет ухо. — Теперь ты всё помнишь, и это никто не отнимет. Тэхён немного успокаивается, его дыхание выравнивается, слёзы перестают стекать по лицу. Он нехотя отстраняется, но лишь на пару сантиметров, оставаясь в близости к лицу альфы. В сумерках лицо альфы кажется бледным, словно выкованным из камня талантливым скульптором, и невероятно красивым. — Почему? — голос Тэхёна хрипит после слез. — Почему ты мне помогаешь? Ты ведь рискуешь, Юбаба узнает. Гук смотрит на него, и в его темных глазах на мгновение мелькает, что-то теплое, почти нежное, что он тут же скрывает за привычной сдержанностью. Он поднимает руку и большим пальцем стирает слезу со щеки Тэхёна. От этого прикосновения Тэхёну хочется уйти, отклониться назад, но, что-то внутри него удерживает на месте и расслабляется от тепла чужой руки. — Я не знаю, — тихо признается Гук. — Я забыл свое имя, забыл, кто я. Но, когда я увидел тебя там, у моста... Мне показалось, что я вспомнил, что-то важное. Что я немного нашел себя в помощи тебе. В этих словах есть, что-то, от чего Тэхёну тоже хочется уйти, как от прикосновения к лицу. И снова, что-то внутри него на эти слова реагирует иначе, заставляет остаться на месте и приглядеться к альфе, который абсолютно спокойно смотрит вдаль и не ждет никакого ответа от Тэхёна. Гук, словно дав какое-то время на ответ и не получив его, опускает одну руку и делает небольшой шаг назад. Он достает из поясной сумки два белых рисовых пирожка, завернутых в бамбуковый лист, и протягивает их Тэхёну: — Поешь, тебе нужны силы. Такие не дают у вас в столовой, но они вкусные, поэтому я взял для тебя. Тэхён аккуратно берет один пирожок, в смятении бегая взглядом по лицу Гука. У альфы к нему странная симпатия, которую тот даже не скрывает, а Тэхён и не отвергает её — и вовсе не только потому что альфа стал его защитником здесь. Обнятый одной рукой Гука, Тэхён кусает простой, чуть сладковатый пирожок и жует его, чувствуя отдаленный вкус соли с губ. От еды становится хорошо, почти, что также, как от тепла и слов Гука. — Тебе нужно справиться с работой, —говорит альфа, глядя, как облака скрывают солнце. — Я сделаю всё, чтобы ты выбрался отсюда. Обещаю. Тэхён кивает, вытирая остатки слез тыльной стороной ладони. Уходить отсюда, из тишины и спокойствия, пока весь мир вокруг спит, не хочется. Тэхён тоже смотрит на облака, чувствует себя таким же спокойным, каким рядом с ним выглядит Гук, напитываясь силами на тяжелую работу. Все вокруг него были правы: дни в купальнях сливаются в одну бесконечную, мутную череду пара, мыльной пены и боли в спине, руках, ногах, отбитых коленях, ссадинах на руках, уставшей голове. — Эй, Тэ! Не спи! — окрик Рин звенит в ушах. Тэхён вздрагивает и снова наваливается на щетку. Они драят Большую Ванну — огромный каменный бассейн для самых важных гостей. Тэхён, стоя на дне этой ванны, скользит босыми ногами по слою слизи, раз за разом падает на колени и раз за разом встает обратно. Его руки, когда-то привыкшие держать только телефон и учебники, теперь покрыты мозолями, обычно уложенные волосы теперь всегда торчат в разные стороны. Все мышцы в его теле горят огнем. Раньше он верил, что тренировка — это только в зале, но теперь ему хочется извиниться перед мамой и всегда помогать ей по дому — настолько сильно у него никогда еще не болело тело. — Воды! Нам нужна вода с травами! — кричит Рин в переговорную трубу. — Ловите! — доносится звонкий голос лягушки. Через мгновение труба из прохода в коридор летит деревянная бирка. Тэхён подхватывает ее на лету — он научился этому трюку на третий день здесь — и бежит к механизму подачи воды. Он вешает бирку на крючок, дергает тот, отправляя в подвалы дедушки Камадзи и дергает веревку, выпавшую из потолка. Где-то в недрах здания, что-то гулко ухает, и из пасти деревянного льва в ванну обрушивается поток горячей, пахнущей полынью и мятой воды. Пар мгновенно заполняет помещение, скрывая Тэхёна с головой. Он минутку стоит, тяжело дыша, мокрый насквозь — от пота и пара. В этом тумане он чувствует себя муравьем в муравейнике — где у каждого есть цель и место, но, если пропадет один, то ничего не изменится. Но иногда Тэхён чувствует себя и важным. Это происходит в коридорах, когда он тащит корзины с грязными полотенцами. Или, когда бежит с подносом еды для прожорливых гостей-лягушек. Это всегда случается, когда он встречает Гука. Альфа занят едва ли не больше всех остальных: он идет стремительно, его белое хаори развевается, лицо непроницаемо, иногда из его уст звучат строгие приказы. Но каждый раз, проходя мимо Тэхёна, он замедляет шаг ровно на долю секунды, чтобы встретиться с омегой взглядом. Они не обмениваются словами: нет времени и нельзя, чтобы кто-то знал об их связи. Но в темных глазах Гука Тэхён всегда видит то, что держит его на плаву — поддержку. А однажды Гук проходит так близко, что их рукава соприкасаются. Тэхён чувствует мимолетное тепло и едва уловимый запах озона, перебивающий вонь серы и гниющих водорослей. В руке Тэхёна, когда Гук проходит дальше, оказывается маленькая, блестящая конфета в яркой обертке. Тэхён прячет ее в карман, и эта крошечная сладость греет его душу больше, чем самый горячий источник. — Ты чего лыбишься? — ворчит Рин, проходя мимо с охапкой веников. — Влюбился, что ли? Нашел в кого? — Нет, — быстро отвечает Тэхён, чувствуя, как краснеют уши. — Просто... Перерыв скоро. И ужин. Рин неверяще фыркает, но в ее взгляде нет злобы. Она явно понимает настроение омеги, но не допытывается, лишь кидает ему чистое полотенце. — Иди, отмойся. От тебя несет тиной за версту. И поешь нормально. Сегодня давали жареную рыбу, я тебе кусок припрятала. Тэхён кивает, благодарно улыбаясь и перехватывая полотенце налету. Он привык к грубоватой заботе Рин, к ворчанию Камадзи, даже к косым взглядам лягушек. Он становится частью этого мира. Грубой, мозолистой, но живой частью, на которую перестают обращать лишнее внимание. Но каждый вечер, перед тем как провалиться в сон, он достает из-под матраса открытку. Проводит пальцем по своему имени, вспоминает свою жизнь до этого места — чтобы не потерять. А ещё прямо перед сном, когда уже нет сил контролировать мысли, Тэхён думает о том, кто помог ему сохранить себя. В очередной конец работы, под утро, которое теперь для Тэхёна стало вечером, когда небо над купальнями окрашивается в фиолетовый цвет, он сидит на балконе. Ноги болтаются над пропастью, но красный заборчик достаточно крепкий, чтобы Тэхён мог положить на него руки и сверху голову. Он смотрит на необычайной красоты небо, гадает, выглядит ли также настоящее северное сияние, и впервые чувствует нечто похожее на умиротворение. — Тэхён? Он даже не вздрагивает — ждал этот голос, правда внутри себя. Повернув голову, Тэхён ложится щекой на прохладный металл и смотрит на Гука, опершегося плечом на красную деревянную балку за окном общей комнаты. Альфа обводит его таким же изучающим взглядом, смотрит с минуту вдаль — Тэхён повторяет за ним, наслаждаясь спокойной тишиной между ними, — а после Гук оказывается рядом и касается локтя омеги. Он мягко тянет того подняться, и Тэхён слушается. От чужого, легкого прикосновения сердце начинает биться быстрее. — Идем. Хочу показать тебе одно место. Он берет Тэхёна за руку — уверенно, крепко переплетая пальцы — и ведет по разным балконам к незаметной винтовой лестнице, уходящей куда-то ввысь, к самым крышам. Лестница оказывается узкой и крутой, металл перил холодит ладонь даже сквозь мозоли, но тепло руки Гука, крепко сжимающей его пальцы, не дает Тэхёну оступиться. Они поднимаются всё выше, оставляя под собой гул купален, запахи еды и мыла, крики распорядителей и пар, валящий из труб. Мир внизу сужается, превращаясь в далекое пятно света. Когда Гук толкает тяжелый люк и помогает Тэхёну подняться на крышу, где ветер ударяет в лицо — свежий, соленый, пахнущий свободой и дождем. Тэхён делает глубокий вдох, расправляя плечи, и замирает, пораженный открывшимся видом. Крыша купален — это целый лабиринт из черепичных скатов, труб и деревянных мостиков, а вокруг, до самого горизонта, простирается бескрайнее темное море. Вдали, прямо по водной глади, скользит одинокий поезд, его окна светятся теплым желтым светом, отражаясь в черной воде, словно цепочка звезд. — Здесь тихо, — голос Гука звучит иначе, чем внизу. В нем нет командных ноток, нет напряжения, только усталость и странный покой. Альфа отпускает его руку, но не отходит далеко. Он садится на покатый скат крыши, покрытый синей черепицей, и жестом приглашает Тэхёна сесть рядом. Тэхён опускается, чувствуя бедром тепло чужого тела, и подтягивает колени к груди, обхватывая их руками. Здесь, под огромным куполом неба, усыпанного незнакомыми созвездиями, он вдруг остро ощущает, как далеко находится от дома. И насколько это завораживающе. — Ты говорил, что помог бы мне, попади я в твой мир, — тихо произносит Гук, не поворачивая головы. Он смотрит на далекий поезд, а Тэхён на всё вокруг: альфу, небо, море, звезды и поезд. — Расскажешь мне, какой он, твой мир? Тэхён не сразу понимает суть вопроса — он поглощен этим миром. Впервые он ощущает насколько много красоты в странностях, которые ему не знакомы, и поэтому удивляется спустя добрую минуту, когда Гук поворачивается к нему и вопросительно вскидывает бровь. Альфе и правда интересно, каков мир Тэхёна. — Ты не был там или забыл его? — он спрашивает тихо, слабо улыбаясь от того, насколько лицо Гука изменилось. В купальнях в его руках власть над всеми, кроме Юбабы. Он приказывает, строго требует исполнения правил и должного качества работы, но сейчас Гук выглядит абсолютно иначе. В его глазах горит живой огонек, словно у ребенка, впервые увидевшего нечто удивительное. И лишь сейчас Тэхён понимает, что они почти ровесники — Гук недалеко ушел от совершеннолетия. Обычно взрослый и серьезный, он позволил себе быть наедине с Тэхёном настоящим. Гук и правда находит самого себя рядом с ним — и от этой мысли, что-то внутри Тэхёна радостно трепещет. потому что ему очень хочется, чтобы Гук был не просто работником бани, а целой, счастливой личностью. — Все духи живут в твоем мире, а здесь они отдыхают. Но я совсем ничего не помню из-за договора Юбабы. — Тогда буду рад тебе всё рассказать, — Тэхён мягко улыбается, когда лицо альфы светлеет и он садится удобнее, словно собираясь слушать Тэхёна часами напролет. — Он совсем другой, не такой, как здесь. Там небо фиолетовое по ночам только на крайнем севере, в небе светят совсем другие звезды и поезда не ездят прямо по морю… — Твой мир не такой красивый? — Он красив в другом. У нас нет магии, по улицам ходят только люди, как я, но… У нас есть музыка! Не только барабаны, как в купальне, есть и другая. Я вот играю на пианино, это такой инструмент с черно-белыми клавишами. Когда нажимаешь на них, рождается переливающийся звук, очень приятный. Мы тоже работаем, но только, когда становимся взрослыми. А сперва мы учимся в школе, там у всех есть друзья, уроки и учителя. Но мы все часто бегаем с последних уроков, чтобы поесть токпокки и вот также разговаривать о чем-то своем. Он рассказывает, и слова льются из него потоком. Он говорит о закатах над рекой Хан, о запахе асфальта после дождя, о том, как мама ругается, когда он не убирает комнату. О телефонах, интернете, о машинах и самолетах, об Эйфелевой башне в Париже и пингвинах, о любимых мультфильмах и книгах. Всё это такие простые, даже банальные вещи, которые раньше казались Тэхёну неимоверно скучными, но теперь он чувствует, как сильно он всё это любит. Гук слушает его жадно, часто смотря на губы, впитывая в себя каждое слово. Он сидит неподвижно, с широко распахнутыми веками, лишь ветер перебирает пряди его темных волос, и в его глазах, отражающих звезды, Тэхён видит не бездонную, пугающую пустоту. Юбаба отняла его воспоминания, но не его тягу к жизни. И Тэхён, всё рассказывая и рассказывая, восхищается этим альфой, его тихими вопросами и восторгом, когда он представляет в своих руках телефон. — У тебя такой интересный мир, Тэхён, — наконец говорит он, когда омега замолкает, ища в себе ещё, что-то интересное, чтобы порадовать этим Гука. — У вас не только ведь купальня здесь есть. Ты знаешь, что за город был на той стороне моря, откуда приплыли духи? А куда идут все те поезда? — омега указывает на уже третий, проезжающий по горизонту состав. — Я бывал далеко за пределами купален. Всё точно такое же — ты должен найти свое место и быть в нем полезным. — Наш мир ни не отличается. Не будешь работать — не будет денег и умрешь от голода. Последнее время… Моя жизнь казалась мне ужасной, — тихо делится Тэхён, быстрым взглядом оценивая реакцию Гука. Тот смотрит мягко, не насмехается. Он весь такой, что ему хочется доверять. — Меня увезли из дома, перевели в новую школу, все мои друзья остались в другом месте, а с родителями… Я больше ругался, чем просто разговаривал. Я совсем не смотрел по сторонам и забыл, что за пределами моего мирка есть другой, огромный и красивый мир, про который я тебе говорил. — И правда, у вас там похоже на то, как у нас здесь. Пока не поднимешь голову к звездам, так и не помнишь, что жизнь не настолько плоха. Поэтому я хотел показать тебе это место, оно напоминает мне, что есть, что-то другое, кроме вечных приказов и клиентов-духов купальни. — Спасибо за это, — кончики пальцев колят, привлекая внимание. Тэхён вспоминает, как Гук касался его тогда утром. Теперь это отдает лишь теплом и желанием повторить, в котором Тэхён себе не отказывает — он протягивает руку и аккуратно цепляется за пальцы альфы. Гук смотрит на этот жест с пару секунд, что Тэхён борется с робостью и желанием отскочить, а после альфа сползает рукой ниже и крепче перехватывает омежью ладонь. — Ты знаешь, кем ты был до работы здесь? — Тэхён спрашивает шепотом, нуждаясь в хоть каких-нибудь знаниях о нем. — Духом, поэтому у меня есть магия и Юбаба научила меня ею пользоваться. Но духом чего — я не знаю. Раньше мне часто казалось, что меня не существует, пока она не позовет и не даст очередное задание. Тэхёну становится физически больно от этих слов. Он смотрит в глаза альфы, которые подернулись печалью, и сжимается изнутри в желании прогнать это чувство из него. потому что Гук не пустое место, не чья-то рука, которое можно управлять. Он добрый, замечательный, любознательный, но одинокий человек — и Тэхён изо всех сил хочет ему это показать. — Это неправда, — твердо говорит Тэхён, поворачиваясь к нему всем корпусом и притягивая его руку ближе к себе. — Ты существуешь. Ты спас меня. Ты давал мне еду, когда я умирал от голода. Ты принес мне мою одежду и вернул мне имя. У тебя нет воспоминаний, но у тебя есть ты. И ты остался таким, каким был раньше, я уверен! Всю свою пылкость Тэхён вкладывает в слова, чуть повышает голос, словно пытаясь громкостью донести всю важность. А Гук едва заметно улыбается, явно благодарный за это. — Знаешь, что? "Гук" — это слишком коротко для такого потрясающего человека, как ты, — продолжает Тэхён, чувствуя, как пропала вся его робость и появилась крепкая уверенность. Ему хочется дать альфе, что-то, что будет принадлежать только ему. Что-то, что даже Юбаба не сможет отнять. — Я буду звать тебя иначе. Тэхён смотрит прямо в темные глаза напротив, и его сердце пропускает удар. — Пока ты не вспомнишь настоящее имя... Для меня ты будешь Чонгук. Красивое имя, подстать твоей внутренней красоте! — Чонгук, — альфа пробует это слово на вкус, медленно, по слогам. И в тот миг, когда имя слетает с его губ, происходит нечто странное. Словно небо над ними становится на мгновение ярче и ветер замирает, а Гук крупно вздрагивает. Его глаза становятся светлее, мягко светятся изнутри, а рука крепко сжимает Тэхёна, словно его кто-то пытается отнять. Омега тихо ждет, кладет вторую ладонь поверх замка из их рук, и ласково гладит Гука по коже, возвращая в этот мир. — Оно... — альфа хмурится, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. — Оно звучит странно. Но мне тепло. Словно я укрылся мягким одеялом. — Значит, так и будет, — Тэхён улыбается, и эта улыбка выходит чуточку грустной, но искренней. — Чонгук. Это мое имя для тебя, подарок из моего мира. Чонгук смотрит на него долгим, нечитаемым взглядом, в котором смешались удивление и трепет. А потом медленно, словно боясь спугнуть момент, высвобождает свою руку из-под ладоней Тэхёна лишь для того, чтобы накрыть их обеих сверху своими большими, прохладными ладонями. Он держит руки Тэхёна, как драгоценность. — Спасибо, Тэхён, — шепчет он, и это слово уносит ветер в сторону темного моря. Их не ищут, а от того они сидят там, кажется, несколько часов. Обратная дорога с крыши кажется Тэхёну чуточку длиннее, может потому что он запоминает всё вокруг, чтобы однозначно вернуться в это место. Гук провожает его до самой двери в общежитие, и, перед тем как расстаться, их пальцы разжимаются медленно, неохотно, словно растягивая невидимую нить, что связала их запястья. Этой ночью Тэхён спит крепко и просыпается полный сил. А под подушкой, рядом с одеждой, теперь греет душу не только открытка с именем, но и сокровенная тайна имени — Чонгук. Утро начинается не с привычного толчка от Рин, а с суматохи. Юбаба швыряет на Тэхёна самую грязную работу, словно напоминает, как угрожала этим, когда он вымаливал договор. Рин ругается сквозь зубы, но не бросает его, работники бегают по коридорам, зажимают носы и прячутся кто куда — к ним пришел самый ужасный гость из возможных. Грязный, воняющий так, что хочется умереть. Но у Тэхёна нет вариантов. Он едва дышит, но выполняет всю работу на совесть. И, сам того не понимая, делает то, что умеет лучше всего: показывает свою человечность. Тэхён от души пытается помочь грязному гостю, моет его своими руками, находит в теле мусор и очищает несчастного духа от него. А после это замечает Юбаба, вокруг скапливаются работники и уже вся купальня помогает Тэхёну закончить дело. Очищенный дух радостно взмывает из ванны, скрывается в ночном небе, а Тэхён остается посреди хаоса купальни, мокрый до последней нитки. И только когда он машинально сует ладонь в карман, пальцы нащупывают маленький, плотный шарик — он пахнет травами, горький, тёмный и странный. Первая благодарность от гостя специально для омеги. Юбаба громко, при всех хвалит Тэхёна. Работники кричат, смеются, хлопают по плечам, кто-то сует в руки еду. Он улыбается всем подряд, кланяется механически, но внутри у него не хватает одной небольшой детали. Он ищет глазами Чонгука. И находит — на секунду. Тёмные глаза, тихая гордость, тепло, от которого внутри плавится, несмотря на мокрую форму. Чонгук кивает ему с улыбкой, но после скрывается в тени и пропускает праздник, который устраивают работники в честь Тэхёна и какого-то великого духа, которому омега помог. Тэхён сидит среди них, ищет взглядом одну фигуру, которая никак не появляется — и тогда его терпение кончается. Он хватает со стола паровую булочку, нарушает правила, забирая ее в комнаты, и поднимается на ноги. — Мне нужно проветриться. Голова кружится, — бросает он Рин и, не дожидаясь ответа, ныряет в спасительную темноту коридора. Он семенит в сторону комнат, а после и к винтовой лестнице. Не торопится, потому что знает, что на крыше, пока пусто и тихо — Чонгук бы нашел его, если бы вернулся. Ветер с моря ударяет в лицо, холодит разгоряченные щеки, шум праздника остается далеко внизу, а темнота ночи, яркие точки звезд и теплый свет из окон поезда успокаивают. Тэхён садится, на прохладную синюю черепицу, и кладет руки на сверток за пазухой, чтобы сохранить тепло еды своим телом. Он ждет. Время тянется вязко, как мед. Луна поднимается выше, заливая море холодным серебром. Снизу, из открытых окон купален, долетают пьяные песни и смех, но здесь они едва слышны. Тэхён смотрит на едва заметную рябь воды и начинает клевать носом, борясь с накатывающей дремотой. Тогда он слышит тихий, почти неразличимый шелест ветра. Не такой, как обычно. На край крыши, словно появившись из воздуха, опускается фигура. Чонгук выглядит измотанным. Его плечи опущены, белое хаори потемнело от ночной сырости и липнет к телу. Он даже не сразу замечает Тэхёна — стоит, глядя на горизонт пустым, отсутствующим взглядом, словно все еще находится где-то далеко. Таким он всегда приходил на эту крышу, до того, как показал ее Тэхёну. — Чонгук? — тихо зовет Тэхён. Альфа вздрагивает всем телом и резко оборачивается, нахмурившись. Но, увидев Тэхёна, его лицо меняется — маска усталости идет трещинами, уступая место искреннему удивлению. — Тэхён? — голос у него хриплый, будто простуженный. — Почему ты здесь? Там же праздник в твою честь. — Без тебя это не праздник, — просто говорит Тэхён, поднимаясь. Ноги затекли, но он не обращает внимания. Он подходит к Чонгуку вплотную. Достает из-за пазухи помятую салфетку и разворачивает ее. Булочка все еще теплая, пахнет мясом и специями — запахом, от которого скапливается слюна. — Вот. Рин сказала, ты не ел. Чонгук смотрит на еду, потом на лицо Тэхёна, освещенное луной, и в его глазах мелькает, что-то невыразимо трогательное — смесь благодарности и неверия, от которой у Тэхёна щемит сердце. — Ты сбежал с пира, чтобы принести мне еду? — тихо спрашивает он. — Ты спас меня от голода в первый день, — Тэхён улыбается, вкладывая булочку в его руку. — Теперь моя очередь. Поешь, пожалуйста. Чонгук берет булочку. Он ест жадно, словно не ел вечность, но аккуратно, не сводя глаз с Тэхёна, будто боится, что омега исчезнет. Когда он доедает, Тэхён замечает, как мелко дрожат его длинные пальцы. Он повинуется порыву и берет руку Чонгука в свои ладони. Кожа альфы ледяная и жесткая от ветра. — Ты совсем замерз, — шепчет Тэхён. Он начинает растирать его ладони, пытаясь передать свое тепло, вдохнуть жизнь в эти застывшие пальцы. Чонгук замирает, глядя на их соединенные руки. Он не убирает своей, наоборот, чуть подается ближе, будто тянется к теплу омеги. — Там, где я был всегда холодно, — тихо говорит он. — И ветер на высоте пробирает до костей, а магия не греет. Но я привык, это не пустяки. У Тэхёна от этих слов сжимается сердце. Он смотрит на пустую салфетку в руке альфы — тот проглотил булочку за пару секунд — и понимает, что мало. Одной булочки и пары теплых слов катастрофически мало для того, чтобы позаботиться о Чонгуке так как хочется. Тэхён решительно выпрямляется, отпуская руки альфы. — Сиди здесь. Никуда не уходи, слышишь? Я сейчас. — Тэхён? — Чонгук смотрит на него с непониманием, делая шаг навстречу, но Тэхён мягко толкает его обратно за плечо. — Сядь. Отдыхай. Это приказ... Ну, или просьба. Я быстро! Не давая ему возразить, Тэхён срывается с места и бежит к люку. Никто в столовой не следит за Тэхёном: кто-то пьёт и поёт, обнимая бочки с соджу, кто-то спит там же, где упал. А Тэхён, пользуясь этим, нагло сгребает в корзину всё лучшее — суши, сладости, сок, пару персиков — а потом, уже почти добежав до жилых комнат, замечает незакрытый шкаф с футонами, замирает на секунду и всё-таки врывается внутрь. Чонгук ведь на крыше мерзнет. Тэхён хватает толстый матрас и одеяло, взваливает всё на себя, корзинку зажимает зубами — и тащит наверх, дрожа от тяжести, но упрямо поднимаясь шаг за шагом, потому что просить Чонгука помочь ему заботиться о самом себе он не станет. Когда он, потный и запыхавшийся, наконец вываливается на крышу, то рядом мгновенно оказывается Чонгук. — Тэхён?! Альфа подхватывает сползающий футон одной рукой, словно тот весит не больше пушинки, а второй рукой поддерживает пошатнувшегося омегу, стянув на нее корзинку из его зубов. — Ты с ума сошел?! — в его голосе звучит искренний испуг, смешанный с гневом. — Зачем ты тащил эту тяжесть? Ты же мог упасть! Нельзя так нагружать себя, ты же человек, ты хрупкий! Но Тэхён только смеется, тяжело дыша и вытирая пот со лба. — Зато тебе будет мягко, — выдыхает он, сияя. — И ты знаешь, что я тащил это сюда только ради тебя. Чонгук смотрит на него, открыв рот, и весь его гнев испаряется, сменяясь чем-то теплым и беспомощным. Он качает головой, но расстилает футон в месте за широкой трубой, где не дует ветер. Через пару минут крыша становится по-настоящему уютной. Тэхён раскладывает еду сбоку от себя, чтобы сесть на мягком матрасе вплотную к Чонгуку, а тот укрывает их спины и плечи огромным теплым одеялом. Становится тепло, вокруг тонко пахнет лавандой, а не одиночеством. Чонгук ест медленно, смакуя каждый кусочек суши, которые Тэхён ему протягивает. Тэхён наблюдает за ним, подперев щеку рукой, кусает периодически то, что Чонгук считает особо вкусным и делится. Тэхён чувствует, как внутри разливается нежность. Перед ним не могущественный дух, а просто уставший парень, которому нужна была толика заботы и который такую же заботу хочет отдавать. — Куда она тебя отправила? — тихо спрашивает Тэхён, наливая ему сок. Чонгук тяжело вздыхает, откладывая палочки и делает пару глотков, передавая стакан с половиной сока Тэхёну. — На Северные пустоши. Юбаба хотела, чтобы я проверил печати на старых границах. Там неприятно. Одни камни и ветер, который воет так, будто это голоса мертвых. Он передергивает плечами, словно этот ветер все еще касается его спины. — Я летел над ними часами. Ни души, ни огонька, ни неба над головой. Только бесконечная серость. Я должен был найти старый храм и обновить заклинание. Я сделал это, — он смотрит на свои руки, на которых видны мелкие царапины от камней. — Но, пока я был там, я чувствовал себя таким маленьким. Словно, если я упаду, меня просто засыплет песком, и никто даже не заметит. Тэхён молча берет его руку, ставшую лишь чуточку теплее, и снова начинает согревать ее в своих ладонях. Чонгук смотрит на этот жест, и его взгляд становится странным — темным, глубоким. — Почему ты это делаешь, Тэхён? Тэхён моргает, чувствуя, как замирает в груди сердце. Его губы чуть дрожат, он избегает взгляда Чонгука, смотря на их руки, будто бы альфа может увидеть нечто в его глазах, что Тэхён показывать не хочет. — Что делаю? — Это всё, — Чонгук обводит рукой их импровизированный ужин. — Тащишь тяжести на крышу. Воруешь еду, рискуя получить наказание. Греешь мои руки. Почему ты так заботишься обо мне? — потому что ты мой друг, — просто отвечает Тэхён, но Чонгук качает головой, не принимая этот ответ. В его глазах появляется тень горечи. — Я слуга ведьмы, Тэхён. Я выполняю грязную работу, летаю в пустоши, делаю то, что мне велят. Я даже не знаю, кто я такой и откуда пришел. Во мне нет ничего настоящего. Как я могу быть тебе, — Чонгук спотыкается об это слово, — другом? В его голосе столько искреннего непонимания и застарелого одиночества, что у Тэхёна сердце сжимается совсем по другому. От боли за него, от жалости и от желания стереть все эти мысли из его головы. Чонгук действительно верит, что без прошлого, без памяти он не заслуживает тепла. Что он — просто оболочка, которая может выполнять задания. Тэхён откладывает недоеденный шарик и поворачивается к нему всем телом, глядя прямо в глаза и крепко сжимая ладонь. — Ты ошибаешься, — твердо говорит он. — Ты думаешь, что ты ненастоящий, потому что не помнишь прошлого? Почему ты должен чем-то покупать меня? Чонгук смотрит на него с сомнением, и Тэхён, повинуясь порыву, поднимает его руку и прикладывает к своей груди, там, где гулко бьется сердце. — Смотри, как бьется, потому что я волнуюсь! Я не знаю, кем ты был. Да даже не знаю, сколько тебе лет — семнадцать, как мне или сто? Но мне все равно. Я вижу того, кто есть здесь и сейчас. Тэхён смотрит на альфу, и перед его глазами проносятся картинки последних дней. В каждой из них он видит взгляд Чонгука к себе — и в нем всегда есть тепло и интерес, а большего Тэхёну не надо. — Я вижу того, кто дал мне ягоду, чтобы я не исчез, хотя мог пройти мимо. Того, кто рисковал собой, проводя меня через мост. Того, кто заметил, что мне тяжело, и привел на эту крышу. Того, кто помнил, что у меня отобрали имя, когда я сам его забыл. Голос Тэхёна становится тише. Он осознает каждое свое слово, пробует его на вкус и понимает, что это чистая правда. И то, что он парой минут назад прятал в своих глазах от Чонгука — тоже правда. — Ты добрый, Чонгук. Ты смелый. У тебя ледяные руки, но самое теплое сердце, которое я встречал. Ты смотришь на мир с таким удивлением, словно видишь его впервые... И это делает тебя настоящим. Намного более настоящим, чем многие люди, которых я знал. Чонгук слушает его, затаив дыхание. Его глаза расширяются, в них читается понимание и немного удивления. Он молчит, смотря куда-то за плечо Тэхёна, но молчит так тяжело, что омега больше не решается отвлекать от размышлений. — Люди любят друг друга не за их прошлое? — шепчет он, словно боясь спугнуть этот момент. — Люди любят друг друга за то, какие они есть. Прошлое создает их, да, но даже не помня его, ты остался собой, Чонгук. Я люблю то, какой ты есть, — выдыхает Тэхён. И тут же замирает, испугавшись сказанного. Слово "люблю" вырвалось само, но Тэхён не хочет брать его назад. Оно повисает в воздухе между ними, звенящее и честное. Он смотрит на лицо Чонгука — на его растрепанную ветром челку, на красивый изгиб губ, на родинку под губой — и чувствует. Это не просто благодарность спасителю. Это то самое чувство, о котором пишут в книгах, но которое он никогда не испытывал раньше. Он влюбляется. Уже влюбился в этого потерянного мальчика, в этого могущественного духа, в этого одинокого альфу. Чонгук смотрит на него долгим, нечитаемым взглядом. А потом его лицо озаряется слабой, неуверенной, но невероятно красивой улыбкой. Он переплетает свои пальцы с пальцами Тэхёна на его груди, прижимая ладонь к чужому сердцебиению. — Спасибо, — говорит он едва слышно. — Ты делаешь меня живым, Тэхён. Рядом с тобой я чувствую, что значу для тебя столько же, сколько ты для меня. Что, видимо, я тоже могу любить. Тэхён на его признание широко улыбается и мгновенно краснеет. Он умалчивает о том, что это первое в его жизни — скажет как-нибудь потом. А, пока, повинуясь внезапному, щекочущему внутренности желанию быть еще ближе, он пододвигается вплотную к альфе. Чонгук смотрит на него, кинув взгляд на их соприкасающиеся плечи, и в его глазах отражаются звезды. Тэхён не видит в них того одиночества, что видел раньше. Ему хочется думать, что впервые за всё время из знакомства Чонгук чувствует себя не потерянным, а найденным. Что-то изнутри пленит Тэхёна. Он забывает о мире вокруг, чувствует лишь желание отогреть Чонгука — и телом, и душой. И, когда, что-то внутри него робко, едва слышно просит быть еще ближе, Тэхён этому поддается. Он медленно тянется к его лицу, смотря ровно в отражение звезд в его радужках и замирает. Дает шанс отстраниться, пока их дыхание смешивается в одно. Чонгук тоже сбито дышит. И он тоже тянется, его рука скользит с груди Тэхёна на шею, прохладные пальцы нежно оглаживают линию челюсти. Чонгук тоже смотрит в глаза, когда наклоняется и касается губами Тэхёновых. Их губы встречаются мягко, осторожно, пробуя реальность на вкус. Губы Чонгука прохладные и мягкие, с привкусом соленого ветра и сладкого сока, который они пили из одного стакана на двоих. Целовать его — это как вернуться домой после тяжелого дня. Хочется раствориться в его движениях и тепле, словно в ванне с горячей водой с зажженной рядом свечой. Тэхён закрывает глаза, расслабляясь, пока Чонгук в очередной раз становится его опорой. Тэхён чувствует, как рука альфы в его волосах чуть сжимается, углубляя поцелуй, делая его увереннее, трепетнее. Мир вокруг перестает существовать. Нет ни Юбабы, ни купален, ни проклятия. Только тепло их тел под одним одеялом и нежный, первый, перетекающий в десятки других, поцелуй под куполом звездного неба. Когда они отстраняются, дыхание у обоих сбито. Чонгук прижимается лбом к лбу Тэхёна, не размыкая объятий, а тот устало прикрывает глаза. — Теперь мне точно не холодно, — шепчет альфа с улыбкой, которую слышно в голосе. Тэхён смеется — тихо, счастливо, пробираясь пальцами к его хвосту. Он ловко стягивает резинку, давая волосам распуститься и зарывается в них пальцами, нежно массируя голову Чонгуку. Альфа с тихим, почти неслышным вздохом расслабляется под его руками, льнет к этой ласке, словно наконец позволив себе отпустить весь контроль. Они долго сидят в этой уютной тишине, укрытые одним одеялом от всего мира, осознавая всё то, что только, что между ними произошло. Тепло Тэхёна медленно, по капле перетекает к Чонгуку, а усталость от бесконечного дня накрывает мягкой волной, как те, что расходятся по морю внизу. Тэхён чувствует, как веки тяжелеют, и мысли путаются — усталость этого дня окончательно догнала его. Он придвигается ближе, и его голова сама собой, естественно и правильно, опускается на плечо Чонгука. Альфа не отодвигается. Он замирает а потом, очень осторожно, кладет свою щеку на макушку Тэхёна. — Поспи, — шепчет он куда-то в волосы омеги. — Я здесь. И Тэхён засыпает под шум далекого моря и ровный стук сердца того, кто стал ему дороже всех в этом странном, пугающем мире. Утро начинается не с будильника и даже не с привычного тычка в бок от Рин, а с ощущения пустоты рядом. Тэхён резко распахивает глаза и садится на футоне, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле от мысли, что он проспал, их нашли и накажут. Но он оказывается в общей комнате. Вокруг сопят и ворочаются другие работники, утренний серый свет едва пробивается сквозь тонкие бумажные перегородки, рисуя на полу причудливые тени. Крыша, россыпь звезд над головой, сладкий запах озона и тихий, глубокий голос Чонгука — всё это кажется сном, в котором снится другая, прекрасная жизнь. Но, когда Тэхён проводит ладонью по своему плечу, он все еще чувствует фантомное тепло чужого тела и его губы покалывает от воспоминания о поцелуе. Всё это был не сон. Чонгук принес его сюда. На руках, пока Тэхён спал. От этой мысли щеки вспыхивают жаром, и Тэхён падает обратно на жесткую подушку, натягивая одеяло до самого носа, чтобы спрятать глупую, счастливую улыбку. Ему хочется остаться в этом моменте навсегда, замереть во времени, прокручивая в голове каждое слово их ночного разговора, каждое осторожное прикосновение прохладных рук, каждый кульбит сердца во время их поцелуев. — Подъем! — Рин безжалостно пинает его матрас ногой, разрушая хрупкую магию утра. — Хватит лыбиться, работы вагон. Юбаба сегодня не в духе, так, что шевелись, если не хочешь стать отбивной для её обеда. Тэхён стонет для вида, но послушно встает, чувствуя, в себе воодушевление, ведь после каждого рабочего дня наступает свободный вечер. Сегодня купальни другие. В воздухе висит напряжение, густое и липкое, от которого трудно дышать, будто к ним собирается очередной сложный гость. Лягушки в коридорах не квакают, обсуждая сплетни, а шепчутся по углам, испуганно озираясь на каждый шорох. Даже пар из труб идет как-то рывками, нервно, словно само здание дрожит в предчувствии беды. — Что происходит? — шепотом спрашивает Тэхён, торопливо завязывая пояс формы. — Тсс! — шикает на него лягушка-администратор, пробегая мимо с горой чистых полотенец, которая закрывает его с головой. — Гость буянит. Требует еды и ванн, а платит чистым золотом. Но странный он какой-то. Жуткий. Хотя какая разница, раз платит! Тэхён уходит мыть полы в восточное крыло и часами трёт доски до онемевших рук, пытаясь думать только о работе, но тревога липнет к нему всё сильнее — из зала доносится суета вокруг проблемного гостя. А потом он слышит голос. — Ещё… Хочу ещё… Тряпка выпадает из пальцев. Голос звучит глухо, нечеловечески, будто из пустой бездонной бочки, и Тэхёна мутит. Он поднимает голову и через приоткрытую дверь видит чудовище — чёрную, раздувшуюся тень с белой маской и бессмысленной улыбкой. Вокруг него толпятся работники, тащат подносы, кланяются в пол и, забыв о страхе, дерутся за золото, которое дух небрежно швыряет под ноги. И когда один из работников исчезает в его пасти, никто даже не замечает. Кроме Тэхёна, который подскакивает на ноги. Маска медленно поворачивается к проходу — прямо на омегу. А тот стоит с грязной тряпкой у груди, как со щитом, и не может пошевелиться, пока дух, хрипя, начинает подниматься. — Ты... — его голос булькает, словно он захлебывается, пока переваливается на маленьких лапках в сторону Тэхёна. — Ты... Не хочешь? Он останавливается в метро от застывшего Тэхёна и протягивает к нему огромную, дрожащую лапу. На черной ладони лежит гора золота, сияющего так ярко, что больно глазам. — Возьми... Всё тебе. Тэхён делает шаг назад, упираясь спиной в холодную стену. Ему хочется бежать, но ноги словно приросли к полу. Всё внутри него вопит об угрозе. — Мне не нужно, — его голос дрожит, срываясь на шепот, но звучит твердо. — Мне не нужно Ваше золото. Спасибо за предложение. Толпа замирает. Работники оборачиваются и смотрят на Тэхёна как на умалишенного. А он про себя умоляет их отвлечь духа. Но все молчат. — Не нужно?.. — ревет монстр, и его тело начинает раздуваться еще сильнее, черная масса бурлит и пенится. Зубастый рот, ровно под маской, теперь широко раскрывается. Настолько, что туда поместится не только лягушка, но и человек. — Ты смеешься надо мной?! Все хотят! Все берут! Почему ты не хочешь?! Он в ярости бросает золото на пол под ноги Тэхёна, и монеты разлетаются со звоном, похожим на выстрелы. Монстр делает резкий, невероятно быстрый для своей массы выпад вперед. — Я хочу тебя! Огромная пасть, полная гнилых зубов разрывает черную плоть прямо на уровне лица омеги. Вонь гнили и затхлости ударяют в нос, под скрип пола монстр бежит к нему. А Тэхён жмурится, выставляя перед собой руки в бесполезном, инстинктивном жесте защиты, понимая, что он не может ничего сделать. Но боли не оказывается. Вместо нее Тэхён чувствует ветер, приятно пахнущий дождем. Он распахивает глаза, судорожно хватая ртом воздух, и видит перед собой широкую спину в белом хаори. Чонгук стоит неподвижно, расставив руки в стороны, а перед ним, словно живой щит, вихрится плотный поток ветра. Он защищает от нападения духа, отбрасывает черного монстра назад, к горе рассыпанного золота и осознавших опасность работников. Чонгук не оборачивается, но Тэхён чувствует исходящую от него силу — холодную, древнюю, от которой по коже бегут мурашки и благодаря которой он выше каждого работника купальни, но которая сейчас направлена на защиту. — Не смей прикасаться к нему, — голос Чонгука звучит низко, с рокочущими нотками, от которых вибрирует пол под ногами. В этом голосе нет ни капли страха, только чистая, ледяная угроза. — Он под моей защитой, Безликий. Хочешь потягаться силами с настоящим духом? В зале повисает звенящая тишина. Работники, лягушки, гости — кажется, все не дышат, глядя на неслыханную дерзость. Чонгук защищает человека, идет против гостя. Это нарушение всех неписаных правил Юбабы. — Господин Чонгук! — пищит кто-то из администраторов, вжимая голову в плечи. — Вы, что творите?! Гость рассердится! Мы потеряем прибыль! Но Чонгук не слушает. Он резко разворачивается, и Тэхён видит его глаза — в них нет привычного спокойствия, там бушует шторм. Альфа хватает Тэхёна за запястье — крепко, до побеления костяшек, но бережно, не оставляя синяков — и дергает на себя, заставляя прижаться. — Идем. А вы головами думайте. Перед вами вовсе не дух и не золото. В следующую секунду мир смазывается. Чонгук использует свою магию: обняв Тэхёна, он отрывает его от полы и бежит с ним в руках, так быстро, что коридоры превращаются в размытые полосы красного и золотого цвета. Сзади слышится яростный рев Безликого, крушащего стены и пожирающего других работников, но этот звук быстро тонет в удалении. Чонгук оставляет разбираться с этим других. Они проносятся мимо ошарашенных охранников, мимо кухни, но Чонгук не ведет его на крышу. Он переносит Тэхёна вниз, к выходу, распахивает тяжелые двери и вырывается прямо в прохладную ночь. Только, когда мост и громадное здание купален остаются позади, когда шум сменяется стрекотанием цикад и шелестом листвы, Чонгук замедляет шаг. Они углубляются в лабиринт узких улочек призрачного города, где горят редкие фонари и проходят поздние гости, и только там, в тени старого дерева, альфа наконец останавливается и опускает Тэхёна на землю. Тэхён упирается ладонями в его плечи — ноги дрожат от пережитого ужаса. Он поднимает взгляд на Чонгука и видит, что тот тоже тяжело дышит, а его белая одежда слегка растрепалась и их хвоста выпали пара прядей волос. — Ты... — выдыхает Тэхён, выпрямляясь. — Ты спас меня. Но Юбаба... Она же убьет тебя за это. Ты бросил клиента, устроил сцену… Чонгук поворачивается к нему. В свете далекого фонаря его лицо кажется бледным, но решительным. — Плевать я хотел на Юбабу и ее золото, — говорит он твердо, глядя Тэхёну прямо в глаза. — Я чуть не опоздал. Еще секунда, и он бы... Он не договаривает, сжимая кулаки так, что Тэхён ладонями чувствует, как каменеют его плечи. Мысль о том, что могло случиться, причиняет ему почти физическую боль, и Тэхён это видит. Он делает неуверенный шаг вперед и берет лицо Чонгука в ладони, мягко касаясь губ своими. — Но ты успел. Я здесь, — тихо шепчет прямо в губы, бегло касаясь их ещё раз, чтобы подтвердить свои слова. — Я в порядке, Чонгук. — Разве? Тебя всего трясет, — Чонгук обнимает его за талию, привлекает к себе, давая опору, от которой Тэхён практически перестает дрожать. — Это адреналин, я просто испугался. Чонгук смотрит в его глаза, делает глубокий вдох, успокаивая бушующий внутри шторм, и слабо, будто виновато улыбается. — Я не хочу возвращаться туда. И не хочу прятаться на крыше, словно мы преступники. Пойдем погуляем? — Погуляем? — Тэхён удивленно моргает, не ожидая такого предложения посреди ночи и хаоса после случившегося. — Да. Как обычная пара, — Чонгук чуть сжимает его ладонь. — Ты так много рассказывал мне про свидания в своем мире. Про прогулки, про еду, про свободу. Я хочу попробовать побыть альфой, который гуляет с дорогим ему омегой. У Тэхёна перехватывает дыхание от этого признания. Испуг окончательно отступает, оставляя его растворяться в чувства тепла, которое Чонгук дарит своим присутствием. У них будет свидание. Самое настоящее свидание. Здесь, в мире духов, где на каждом шагу подстерегает опасность, они украдут для себя кусочек нормальной жизни. Чонгук тянет Тэхёна за руку на улицу, и мир за порогом купален вдруг кажется мягче. Фонарики качаются над головой, в воздухе пахнет жареным мясом, сладостями и ночными цветами, а духи, проходящие мимо, больше не пугают — просто смотрят, как на своего. Они бродят по переулкам, пока не находят маленький столик у воды. Тэхён успевает открыть рот, чтобы сказать про деньги, но Чонгук лишь спокойно достает монеты, и от этого жеста внутри становится тепло, как от ладони на щеке. Они едят, смеются, говорят обо всём подряд, и на короткое время Тэхён забывает, что он вообще должен чего-то бояться. Чонгук говорит что-то тихое, простое — и у Тэхёна сердце сбивается, а щеки начинают гореть. Их ночь, наполненная запахом пряной лапши и теплом чужой ладони, заканчивается слишком быстро. Когда они возвращаются к купальням, небо уже не фиолетовое, а болезненно-бледное, и Тэхён чувствует, как свобода этого вечера испаряется. Чонгук останавливается у подножия лестницы. В предрассветных сумерках его лицо кажется совсем юным и одновременно бесконечно усталым, но взгляд, устремленный на Тэхёна, полон тепла. Альфа сжимает его пальцы в последний раз, и в этом жесте Тэхён читает столько недосказанного, что в горле снова встает ком. — Юбаба даст мне тяжелое задание, — говорит Чонгук тихо, и его голос нарушает тишину засыпающего города. — Можешь не ходить? — выдыхает Тэхён, но Чонгук лишь качает головой. — Я не могу сопротивляться договору. Вернусь как можно быстрее, обещаю. А ты работай и береги себя, пока меня нет рядом, ладно? Ты должен быть в безопасности, пока я далеко. Чонгук быстро прижимается губами к его лбу — мимолетное, почти невесомое прикосновение, которое оставляет после себя жгучий след и пережатое горло омеги — и исчезает, растворяясь в утреннем тумане. Следующие дни превращаются для Тэхёна в мучительный повторяющийся один-в-один день. Он работает, не разгибая спины, стирает руки почти, что в кровь, не поднимает головы, чтобы ни Юбаба, ни работники, ни духи не смотрели в его сторону — Чонгук просил быть осторожнее. Это даже замечает Рин, которая перенимает его настроение и странно молчаливо помогает с делами. Но всё это — ничто по сравнению с тревогой, которая грызет его изнутри. Каждый вечер, сидя на балконе один или с Рин, Тэхён вспоминает вечера на крыше. Его физически тянет туда, но он не слушается зова и сидит смирно на месте. И каждый раз, когда он чувствует слишком сильное дуновение ветра, слышит глухие шаги — внутри замирает надежда, что это вернулся Чонгук. Но он не возвращается. На исходе третьего дня, когда смена наконец заканчивается, вместо ужина в душной столовой, Тэхён идет наверх. Он забредает в открытый коридор перед общей комнатой и садится прямо на пол, свешивая ноги через заграждение. Пока все едят — здесь тихо, и в этой тишине Тэхёну становится чуточку спокойнее. Он вслушивается в жизнь бани, ища отголосок того, по кому тоскует, и смотрит на небо. Даже в темноте ночи видны тяжелые, свинцовые тучи, предвещающие грозу. Тучи надвигаются, скрывая фиолетовое свечение звезд, а Тэхён следит за их рваным краем, находя в этом, что-то успокаивающее. Он смотрит вдаль, не отводит взгляда от одной точки в глубине грозы и сначала не понимает, чем именно она так привлекает внимание. Там просто точка, белый росчерк на фоне темноты. Она стремительно приближается, и Тэхён замирает, инстинктивно боясь дышать. Омега поднимается на ноги и хватается за перила, перевешиваясь через край, чтобы быть чуточку ближе и разглядеть — это не птица. Длинное, извивающееся тело, похожее на грациозную змею, переливается перламутровым светом, словно жемчуг, рассыпанный по небу. Вдоль его спины тянется бирюзовый, мягкий меховой гребень, развивающийся на ветре. У него нет крыльев — он не летит, а плывет по воздуху, изгибаясь всем телом. Его морда вытянутая, с двумя тонкими рогами и длинными, тонкими усами, которые развиваются по небу вдоль тела. Чем ближе дракон приближается — тем виднее становится его завораживающая чешуя и размеры. Даже издалека Тэхён чувствует, как от него исходит древняя сила. Тэхён смотрит, завороженный этой неземной красотой на фоне черного неба, и в груди поднимается теплая волна узнавания. Он вспоминает все эти обрывки фраз, брошенные Чонгуком: “я летел”, “ветер на высоте”, “я видел с высоты”. Тэхён даже не сомневается, что это он. Это Чонгук. Но радость от его возвращения мгновенно смывается ледяным напряжением. Тэхён замечает, что дракон летит неровно. Его движения рваные, Чонгук дергается из стороны в сторону, сбиваясь с пути, то и дело заваливается в бок и теряет высоту. В проблесках жемчужной чешуи видны бордовые пятна, а за ним, как стая голодных пираний, несется плотный рой бумажных птиц-сикигами. Те, что нагоняют дракона, впиваются в изящное тело, раня его. Чонгук сильно ранен. Он из последних сил несется к купальням — к самым верхним этажам, к кабинету Юбабы. Тэхёна прошибает страхом за него — ведь там, наверху, о нем никто не позаботится и не защитит. — Чонгук! — Тэхён срывается на крик, а дракон узнает его, поворачивает голову в сторону. — Держись, я помогу! Он не знает, чем сможет помочь, как защитить того, кто сильнее и владеет магией, но, что-то внутри, инстинкты или чувство, вопят. Забыв об усталости, о правилах, обо всем на свете, Тэхён срывается с места. Он бежит. Бежит так как не бежал никогда в жизни. Деревянные половицы стонут под его босыми ногами, коридоры превращаются в смазанные ленты. Он толкает с пути духов-работников, не обращая внимания на их возмущенные крики, врезается плечом в грузного духа-редьку, едва не сбив его с ног. Вежливость, этикет, страх перед старшими — все это сгорает в огне паники, которая гонит его вперед. — Тэ! Ты с ума сошел?! Куда ты несешься?! — кричит ему вслед Рин, высунувшись из прачечной, но Тэхён даже не оборачивается. Он за минуту взлетает на последний этаж и успевает увидеть, как Чонгук-дракон с треском проламывает витраж в кабинете Юбабы. Дракон весь в крови, вокруг него разлетаются осколки стекла. А Тэхён не успевает даже подойти к нему — он слышит шаги рядом и ныряет в единственное укрытие в кабинете — детскую, — задернув за собой портьеры Шум в комнатке сразу прекращается, повисает гробовая тишина, и Тэхён медленно оборачивается, невовремя вспоминая, какая истерика случилась здесь, когда он подписывал договор на работу. Огромный младенец сидит посреди комнаты, окруженный горами подушек и золотых погремушек, и с удивлением смотрит на незваного гостя. А Тэхён прикладывает палец к губам, надеясь, что младенец его поймет, и смотрит на того глазами полными слез. Ребенок замирает на месте, его детское личико становится серьезным. — Меня зовут Бо, — тихо говорит он, будто он вовсе не младенец. — А тебя? — Т-Тэхён. — Надо послушать, что там происходит! Бо падает на четвереньки и за секунду оказывается около Тэхёна. Он ловко цепляется за краешек портьер, делая небольшое окошко в кабинет Юбабы — и тут же в тишину детской проникает ее голоса. — Бесполезная ты тварь! — визжит она. — Где печать?! Она пинает морду носком туфель, скатывая голову с ковра. Дракон лишь издает тихий, болезненный стон, его тело мелко дрожит, а невидящий взгляд упирается в воздух. Тэхён молится про себя поймать его, чтобы Чонгук знал, что он тут не один — но Чонгук едва ли в сознании. — Так я и знала! Провалил! — Юбаба в ярости поворачивается к трем стоящим на полу головам-прислужникам, которые бесшумно материализовались за ее спиной. — Уберите его! Выбросьте в яму к свиньям, пока он не испачкал мне ковры! Живо! Головы, подпрыгивая на месте от нетерпения, начинают медленно катиться по шелковому ковру к израненному телу дракона. Тэхён зажимает себе рот ладонью, чтобы не всхлипнуть, и неверяще смотрит на происходящее — они и правда пытаются избавиться от Чонгука. Его Чонгука пытаются, как мешок с мусором, выкинут и оставят умирать в боли. Одно из голов неуклюже пытается ухватиться зубами за окровавленный мех на спине дракона, и Тэхёна прошибает тошнотой. Они не должны прикасаться к Чонгуку, не этим противные твари. Тэхёна разрывает, ярость смешивается с болью и вытекает горячими, крупными слезами. Чонгук лежит там, истекая кровью, его тело усеяно ранами, а Тэхён заперт здесь, за этой дурацкой занавеской, вместо того, чтобы быть рядом. Ему хочется кричать, броситься вперед, закрыть его своим телом, сделать хоть, что-то, чтобы прекратить его страдания. Но все, что он может — это беспомощно наблюдать, как того, кто стал для него опорой и надеждой, собираются добить. Он не может противостоять ведьме, потому что Тэхён — всего лишь слабый человек. Но он не сдается. Бегает паническим, загнанным взглядом по детской комнате, по горам шелковых подушек и блестящих золотых игрушек, ищет хоть, что-то, что может ему помочь отбиваться или отвлечь внимание — но ничего не находится, в голове звенит пустота. Тэхён не видит выхода, не может придумать плана. Он один. Совершенно один, а человек, которого он любит, вот-вот погибнет в страданиях. Отчаяние накрывает его тяжелым, холодным одеялом. Тэхён сползает по стене, его плечи начинают мелко трястись от беззвучных рыданий, которые рвутся из груди. Они обречены, а всё, что он может — это быть морально рядом, смотреть, как головы толкают тело любимого к отрывшейся в полу дыре, а Юбаба стоит над ними. — Эй. Человечек. Тэхён вздрагивает и поднимает голову, полную слез, отрывая взгляд от происходящего за портьерой. Бо стоит прямо перед ним, с любопытством склонив голову набок, и его лицо лишено капризности, он с любопытством смотрит на Тэхёна. — Ты плачешь, — констатирует он, и в его голосе слышится неподдельное удивление. — Из-за дракона? Он твой друг. Тэхён судорожно кивает, не в силах вымолвить ни слова, вытирая слезы рукавом формы, который тут же становится мокрым. Бо смотрит на него, потом в сторону двери, откуда доносятся звуки борьбы и болезненное рычание Чонгука. Лицо младенца вдруг становится задумчивым, не по-детски взрослым. — Мама злая, когда кричит, — говорит он. — Она выкинет твоего друга. Я не люблю, когда плачут. Тэхён затаивает дыхание и тихо поднимается на ноги. Он смотрит на Бо так, словно увидел в нем божество, и протягивает к нему руку, почти умоляя шепотом: — Он мой возлюбленный, понимаешь? Я очень сильно его люблю, — голос Тэхёна срывается, когда Чонгук особенно сильно рычит по ту сторону. Сердце рвется от его боли. — Помоги нам, пожалуйста! — Я тоже люблю маму. И мама любит меня. А ты не реви, — говорит он почти командным тоном. — Я отвлеку маму. Ты беги, когда я заплачу. Спасай своего дракона. Но потом вернешься ко мне поиграть, да? Не дожидаясь ответа, Бо неловко перекатывается на двух ногах в сторону горы подушек, падает прямо в нее, ловко закапываясь в них, чтобы не было и пятки. — МА-А-АМА! МНЕ СКУЧНО! МАМА-А-А! — вопит он, кинув из горы подушек золотую погремушку, которая с оглушительным треском ломает потолочную балку. Тэхён вжимается в стену сразу за занавесками, затаивает дыхание, даже его сердце замирает не бьется. Юбаба почти сразу попадает в ловушку, влетает в детскую, совсем не заметив омегу, который тихо, по стеночке, выбирается в ее кабинет. Тэхён задергивает за собой портьеры, чтобы отрезать детскую от шума в этой комнате, и решительно оборачивается. Головы-прислужники почти подтащили Чонгука к самому краю зияющего в полу люка. Они толкают его, пытаются скинуть вниз, но дракон из последних сил цепляется когтями в шелковый ковер. Тэхён бросается вперед, к столу Юбабы. На нем в хаотичном беспорядке разбросаны бумаги, склянки, тяжелые золотые пресс-папье. Он хватает первое, что попадается под руку — увесистый золотой канделябр — и с замаху бьет ближайшую к нему голову. — Оставьте его в покое! Канделябр с глухим стуком ударяется о каменную кожу. Голова издает удивленный, булькающий звук и откатывается в сторону, выпуская когти дракона, которые пыталась отодрать от ковра. Одновременно на Тэхёна оборачиваются две другие головы, а он подхватывает лежащую на столе книгу и замахивается в их сторону. — Отошли от него! Тэхён швыряет книгу, попадая ее углом прямо в лоб одной из голов. Не успевает он схватить следующую, как они обе начинают открываться подальше от дракона, замирая в паре метров. — Чонгук? — зовет Тэхён, тихо подходя к дракону. — Ты слышишь меня? Чонгук? Он опускается на колени и обнимает руками огромную морду, едва отрывая ее от пола и поворачивая на себя. Взгляд дракона скользит по омеге, но не проясняется, его голова тяжело давит в руки, норовя упасть на пол, а усы не двигаются, опав. — Пожалуйста, вставай, — Тэхён склоняется к нему, припадает лбом к коротенькому меху между рогов. — Нам нужно бежать, ты очень нужен мне. Тэхён тянет его, пытается приподняться вместе, чтобы поднять Чонгука на лапы, но, что настолько тяжелый, что омега лишь валится сверху на него. Он видит, как головы медленно подбираются к ним, и подползает ближе к дракону, крепко перехватывая его за шею, готовый защищать его своим телом. Но вдруг под его руками напрягаются мышцы, а через мгновение Чонгук поднимает голову. Он зависает на мгновение, а после резко вскидывается, отрывая Тэхёна от пола и заставляя навалиться на себя сильнее. Тэхён обнимает его, висит на мощной шее и закрывает глаза, когда понимает, что Чонгук скользит к единственному свободному выходу отсюда — прямо в зияющий чернотой люк. Тэхён чувствует, как Чонгук мощно отталкивается от пола, а после их касается лишь ветер. Он не решается открывать глаза, со всех сил сжимает руки в кольце и верит. Они летят, воздух свистит в ушах, но в один момент это заканчивается. Тэхён робко приоткрывает глаза, оказавшись верхом на Чонгуке, словно на коне. Он аккуратно скользит ладонями к его рогам, берется за них и обнимает его ногами за шею, припадая ближе к мягкому мху на хребте. Чонгук озирается в темноте подвалов, в которых они оказались. Света практически нет, Тэхён едва ли различает узкие круглые проходы по периметру, а после видит под ними едва заметные черные тени — те самые помощники Дедушки Камадзи. Чонгук срывается с места с огромной скоростью. Он не бежит, извивается по воздуху, подобно рыбе в воде, и несет их прямо в один из проходов. А Тэхён снова жмурится, молясь, чтобы они поместились в него. Они мчатся по темноте, Чонгук дрожит под руками Тэхёна, его раны наверняка ещё кровоточат, но он вытаскивает их — а Тэхён едва дышит, переживая за его состояние. Путь заканчивается стеной, в которую Чонгук, не щадя себя, врезается. Он пробивает фанеру, и они вваливаются в комнату, которая освещается полоской света из соседней. Чонгук извивается, его длинное тело складывается кругами, но он не падает на спину — Тэхён не чувствует и толики удара, который Чонгук забрал полностью на себя. И потратил последние силы. Прямо под Тэхёном дракон снова опадает, как будто Чонгук просто больше не в силах удерживать себя в этом мире. Его голова медленно опускается в обломки досок, длинное тело распластывается по полу, и Тэхён чувствует, как всё огромное, сильное, живое, за, что он держался последние минуты, вдруг становится тяжёлым, неподвижным и пугающе беззащитным. — Чонгук? — шепчет Тэхён, протягивая руку и касаясь его чешуи. Она ледяная. — Чонгук, ты слышишь меня? В ответ — лишь тихий, хриплый выдох. В подсобке душно, воняет пылью и железом. Тэхён пытается вдохнуть, но воздух будто застревает в горле вместе со страхом. Он вскидывает голову и видит полоску света под дверью. Тэхён кидается туда, дергает ручку — заперто. Дергает ещё, толкает плечом. Ломится всем телом, пока не начинает колотить кулаками по дереву, не щадя своих рук. — Помогите! — голос срывается, царапает горло, но он всё равно кричит. Снова и снова. За спиной Чонгук дышит всё тише. Тэхён чувствует, как его собственные ноги подгибаются — как хочется упасть, разреветься, исчезнуть вместе с этой тьмой. Но он сжимает зубы так сильно, что ломит челюсть, и не дает себе сдаться. Он хватает в темноте первую попавшуюся доску и бьёт по ручке двери со всей силы. Раз. Ещё раз. До звона в руках, до хруста, до боли, которая уже не имеет значения. И когда по ту сторону наконец слышатся шаги, Тэхён орёт, раздирая горло: — Сюда! С той стороны раздается скрип засова, и дверь со скрипом приоткрывается. На пороге стоит дедушка Камадзи, держа в одной из рук фонарь. Тэхён смотрит на дедушку Камадзи сквозь пелену слез, а тот молча смотрит на него в ответ. Тэхёну хочется закричать, схватить его за все шесть рук и умолять о помощи. Он открывает рот, чтобы всё рассказать, но из горла вырывается только хриплый, сдавленный всхлип. Он показывает взглядом на свои руки, перепачканные кровью Чонгука, и отступается в сторону, показывая дракона на грани сознания. Камадзи, не говоря ни слова, заходит внутрь, освещая путь фонарем. Помощники, маленькие чернушки, пища от испуга, выглядывают из-за его ног. — Ну и вляпался ты, парень, — наконец хрипит старик, замерев посередине комнатки. — Это проклятие, я догадываюсь от кого. Он сильно взбесил Юбабу, раз она послала его почти на верную смерть. — Почти на верную смерть? — Тэхён повторяет за ним слова, но после вытирает лицо о форму, стирая упавшие слезы и пыль. Его голос становится тверже. — Он проклят? Ты знаешь, как ему помочь? Ему же можно помочь, да? — Сердце бьется, тогда можно. — Надо очистить его раны, в них, что-то есть. И у него кровь изо рта тоже капает, у вас есть лекарства? — Что-нибудь найду, поможем. Он один из сильнейших духов, которых я видел. Справится. Должен справится. От слов старика становится чуточку легче дышать. Тэхён благодарно ему кивает и отступает в сторону, пропуская Камадзи в другую сторону. — Перенесем его в тепло и на свет. Я пойду делать лекарство, а ты перетащи все футоны на пол в котельную, — Тэхён успевает выскочить из коморки, чтобы увидеть, как дедушка машет двумя длинными руками на две двери в этих коридорах. Тэхён кивает, не теряя ни секунды, бросается к указанной двери, распахивает её и находит внутри стопку старых, пахнущих пылью и сухими травами футонов. Они тяжелее обычных, но Тэхён хватает сразу два, волоком тащит их в котельную, спотыкаясь о собственные ноги. Его руки болят после ударов в дверь, но омега упорно дотаскивает футоны до котельной, а маленькие чернушки с писком подхватывают края матрасов, семеня сотнями крошечных ножек, стараясь облегчить ношу человека. Они расстилают футоны прямо на полу, в самом теплом углу, куда падает отсвет от печи, но не долетают искры. Тэхён раз за разом тащит футоны, пока весь пол не оказывается ими устлан — чтобы весь огромный дракон поместился на них. Когда он дрожащими руками расправляет последний, в котельную влетает запыхавшаяся Рин. — Камадзи! Тэ видел? Там говорят Юбаба в ярости! Послала Гука на смерть, но он вернулся, а этот мелкий засранец, — она замирает, когда поднимает лицо и замечает матрасы. Ее взгляд медленно скользит к краю, где сталкивается с Тэхёном. — Так вот ты где! Её глаза расширяются, когда она видит окровавленные руки Тэхёна. — Святые духи, — впервые на памяти Тэхёна, Рин становится бледной. — Так вот в кого ты влюбился! Как тебя угораздило-то! — Всё потом, — Камадзи появляется между ними с дымящейся чашкой в руках, от которой приторно пахнет травами. — Рин, поможешь перенести дракона. Надо помочь ему. — Вот ещё, я не стану помогать этому напыщенному духу! — Станешь, — Тэхён вмешивается, говоря с ней стальным голосом. — потому что ты хорошая, и не важно кого ты спасаешь. Но он добрый, щедрый и старался помогать каждому из вас, уж поверь мне. — Времени нет, живо в подсобку. На Рин действует то ли правда Тэхёна, то ли злость Камадзи, но она помогает. Дракон, даже истощенный, весит неимоверно много — он слишком огромный. Камадзи использует свои длинные, паучьи руки, подхватывая тело Чонгука под брюхо и голову, Рин берет его у задних лап, а Тэхён едва отрывает от пола хвост. Они поддерживают его за скользкую от крови чешую, следят, чтобы он не ударился о стены или пороги. Каждый шаг дается с трудом. Тэхён слышит, как Чонгук хрипит от боли при каждом движении, и от этого звука у него самого внутри всё сжимается. Ему хочется извиниться за каждое прикосновение, за то, что они тревожат его раны, но он лишь крепче сжимает зубы и семенит, не давая ногам подогнуться от давящего веса. Они укладывают его на мягкие футоны. В теплом свете котельной раны выглядят еще страшнее: они стали глубже, чем были в кабинете, из каждой торчат черные, острые края лезвий из камня. Чешуя, раньше сиявшая перламутром, теперь тусклая и грязная. — На тебе голова и шея, — говорит Камадзи, протягивая Тэхёну пинцет и тряпку, смоченную в отваре. — Малявки, помогайте ему. Рин, ты найди чистых полотенец и теплой воды. Больше Тэхён его не слушает — у него есть задание. Он опускается на колени около морды дракона, его руки дрожат, когда он касается первой раны на шее. Чернушки замирают рядом с ним черным скопом, молча наблюдают, а Тэхён не решается коснуться раны. Он боится сделать больно, боится увидеть еще больше крови, боится навредить, потому что не умеет лечить, спасать и заботиться. Но он заставляет руки стать крепче, сжимает пинцетом край осколка и аккуратно тянет. Чонгук дергается всем телом, из его горла вырывается сдавленный, утробный рык, полный муки. — Тише, тише, — шепчет Тэхён, глотая слезы и гладя его по морде свободной рукой. — Потерпи, пожалуйста. Я здесь. Я с тобой. Он вытаскивает осколок, и из раны толчком выходит темная кровь. Тэхён тут же подхватывает тряпку в отваре и прижимает ее к ране, прижимаясь лбом к виску дракона, успокаивая его и себя. — Правда влюбился в него? — тихо спрашивает Рин, будто бы Тэхён не услышит ее с другого конца комнаты. — Не видишь, что ли? Тэхён молча слушает их, замечая, как чернушки приходят в движение. Они рвут большое полотенце на маленькие кусочки, часть из них смачивают в отваре Камадзи, а другие в мази, которую принесла Рин. Вместе с ними Тэхён достает осколок за осколком, не переставая шепчет успокаивающие слова, а каждую очищенную рану за ним обрабатывают черные пылинки. Дракон дрожит под его руками, но Тэхён чувствует, что ему становится легче без режущих его плоть осколков. В какой-то момент Тэхён чувствует легкое прикосновение к колену. Он опускает взгляд и видит толстую мышь, стоящую на двух лапках, как человек. Она одета в красный передник, странно напоминающий Тэхёну кого-то. — Рин, ты, когда пришла, сказала, что Юбаба в ярости. Почему? — А, Дзениба разозлилась за то, что Юбаба послала Гука, что-то украсть у нее, и прокляла Бо. Ребенок пропал, а в купальне уже гости, так, что она не может приказать нам обыскать каждый угол и найти сына. — Кажется, он сам нашелся, — Тэхён подхватывает мышь на руки, отмечая, что она и правда похожа на гигантского младенца. Но Бо не вырывается. Он смотрит вокруг широко распахнутыми глазами, крутится вокруг себя и будто бы рад оказаться здесь. Он поворачивается на Тэхёна и склоняет свою маленькую головку, на, что омега тихо здоровается и улыбается. Мышка, кажется, улыбается ему в ответ. — Прости, я занят, — Тэхён опускает его на пол и возвращается к ранам Чонгука. Он чистит их, кажется, целую вечность. Ночь снаружи, должно быть, уже сменилась серым предрассветным маревом, но здесь, в подвале, времени словно не существует. Есть только запах металла, трав, тепло от печи и мягкий свет. Спина Тэхёна ноет тупой, тянущей болью, колени затекли от одной позы, а пальцы, сжимающие пинцет, свело судорогой, так, что он с трудом их разгибает. Его маленькие помощники обрабатывают каждую из десятков ран, нанесенных Чонгуку, Камадзи и Рин делают это у его хвоста, а малыш Бо прижался к носу дракона и греет его — помогает, как ему под силы. Когда последний, крошечный черный осколок выскальзывает из раны, слышно только, как горит огонь в печах и тяжело, с хрипом, дышит дракон. — Всё, — выдыхает Камадзи, вставая на ноги и ловко залезая на свое место. — Мы сделали, что могли. Тэхён роняет инструменты. Они с грохотом падают на пол, но у него нет сил их поднять. Он обессиленно опускает голову на шею дракона, зарываясь лицом в гриву. Шерсть влажная от пота, сукровицы или дождя, но ему нисколько не противно. Она пахнет диким зверем и болью, и этот запах самый родной, какой только может быть для Тэхёна сейчас. Он закрывает глаза всего на секунду, позволяя себе выдохнуть и едва не провалиться в усталый сон, но в этот момент тело под ним натягивается, словно струна. Тэхён вскидывает голову, отшатываясь от жара, что начал исходить от его тела. Дракона окутывает густое, плотное облако белого пара. Оно шелестит, словно листья на ветру, и пахнет озоном и мокрой землей. Сквозь эту белую пелену Тэхён видит, как чешуя перестает отражать огонь из печей. Через мгновение пар оседает на полу влажными каплями. На груде сбитых матрасов и окровавленных простыней лежит не величественный дух, а обычный парень. Чонгук лежит на спине, неестественно раскинув руки, словно сломанная кукла. Даже в теплом свете печей его кожа кажется не просто бледной, а прозрачной. Его обычно белые одеяние теперь испещрены красными пятнами на груди, плечах и ногах — следы от осколков, которые теперь кажутся огромными на человеческом теле. Тэхён смотрит на него, и сердце пропускает удар, пережимая ему горло. В человеческом обличии Чонгук кажется таким пугающе хрупким. Таким смертным — Чонгук... — шепчет Тэхён, протягивая дрожащую руку, касаясь его щеки, и тут же одергивает пальцы. Кожа слишком горячая. Альфа не реагирует. Его грудь поднимается рывками, он с трудом дышит, а из уголка его посиневших губ, медленно стекает густая капля темной крови. Она ползет по подбородку, капает на подушку, расцветая багровым цветком. Тэхён поспешно, панически стирает её дорожку рукавом, но кровь появляется снова. — Дедушка! Рин! — голос Тэхёна срывается на визг. — У него кровь не останавливается! Он может быть ранен внутри? Камадзи нависает над ними, его тень накрывает их обоих. Он наклоняется ниже, одной рукой приподнимает веко Чонгука, другой щупает пульс на шее. — Что там Камадзи? Проклятье глубже? — Рин приваливается плечом к шкафу, не подходит к ним ближе. Но и не уходит. — Внешние раны мы закрыли, — хрипит дедушка, и в его голосе Тэхён слышит приговор. — Но тот, кто его проклял, был очень зол. Такое проклятье нам не снять. Обычные травы и мази тут бесполезны. Он угасает. Тэхёна словно обливают ледяной водой. Он смотрит на лицо любимого, которое с каждой минутой становится все более серым, заостренным, и чувствует, как внутри поднимается холодная волна ужаса. Неужели он спас его от голов, тащил на себе, выковыривал стекло из живой плоти только для того, чтобы смотреть, как Чонгук умирает у него на руках? Тэхён не может обнимать и чувствовать, как замедляется биение сердца. Он не выдержит этого. — Кто разбирается в проклятьях? — он шепчет, не сводя взгляда с бледного лица Чонгука. — Я пойду куда-угодно, буду умолять на коленях, поклянусь работать на него или отдать, что попросят. — Что, он правда такого стоит? — фыркает Рин, но Тэхён не обращает на нее внимания. — Я могу пойти к духам. Должен же быть кто-то сильный, кто может разрушить проклятье, да? Знаете таких? Наверняка же знаете, вы столько тут работаете! — он не слышит ответов, срывается на отчаянный вскрик, и следом опадает без сил, положив руки Чонгуку на грудь и прислонившись к ним грудью. В голове всплывают образы всех, кого он видел. Странные работники купален, которые не смогут помочь. Лицо каждого духа, что проходил мимо него и… Лицо одного духа, которого Тэхён спас. — Дедушка! — он вскрикивает и подскакивает на ноги, забираясь рукой в карман формы. Там находит закутанный в салфетку шарик, горько пахнущий травами. — Что это? Мне дал это дух. Камадзи прищуривается, берет шарик двумя пальцами, подносит к носу, нюхает. Его густые усы дергаются, а брови ползут вверх. — Ого, — протяжно выдыхает он. — Это чистая магия, Тэ. Очень мощная штука. Если, что и может выжечь проклятие изнутри, то только это. Тэхён выхватывает шарик из его руки и подлетает к лицу Чонгука. Он приподнимает тяжелую, влажную голову альфы и устраивает на своих коленях, замечая, как Рин садится на матрас около них. Камадзи протягивает кружку с теплой водой, и Тэхён с трудом разжимает стиснутые зубы альфы, проталкивает горький шарик в рот, следом вливает немного воды. Вода стекает по подбородку, смешиваясь с кровью. Чонгук не реагирует. Тэхён гладит его по горлу, массирует, умоляя, чтобы рефлекс сработал. — Чонгук, прошу тебя... Кадык Чонгука дергается раз, другой. Он делает судорожный, рефлекторный глоток, а Тэхён замирает, не дыша, вцепившись пальцами в плечи. Сначала ничего не происходит. Но потом тело Чонгука под руками Тэхёна напрягается, выгибается дугой, словно через него пропустили ток. Его лицо искажается от боли, становится румяным и влажным от капелек пота. Он начинает кашлять — тяжело, страшно, с клокотанием в груди, словно его выворачивает наизнанку. — Держи его! На бок поверни! — кричит Камадзи. Тэхён не понимает его слов, впав в ступор, но Рин реагирует — она с огромной силой отталкивает Тэхёна, а Чонгука переворачивает на бок. Тэхён успевает лишь поймать его голову и крепко прижать её к своим бедрам, не давая биться о пол. Чонгука трясет в лихорадке, его кожа становится горячей, как раскаленный камень. Изо рта вместе с кашлем вылетают сгустки черного дыма и вязкой, похожей на деготь слизи — остатки проклятия, которые лекарство безжалостно выжигает изнутри. Тэхён шепчет ему, что-то бессвязное, гладит по мокрым от пота волосам, вытирает черное с губ своим рукавом. Наконец, Чонгук затихает. Судороги прекращаются. Он обессиленно расслабляется на футонах, тяжело, но ровно дыша. Темная кровь на губах больше не появляется. Кожа медленно, очень медленно начинает светлеть, теряя пугающую синеву. — Сработало? — шепчет Тэхён, боясь поверить. Он чувствует, как по его собственным щекам текут слезы. — Похоже, — кивает Камадзи. — Дрянь вышла. Теперь ему нужен покой. И время. Тэхён кивает, хлюпая носом, и позволяет себе тяжело выдохнуть. Он продолжает гладить Чонгука по волосам, выпавшим из хвоста, успокаивает себя этим и замечает, как откуда-то из одеял выбирается мышь. Бо на четырех лапках семенит к Чонгуку, нюхает его плечо и смешно чихает от резкого запаха магии. А потом деловито, перебирая лапками, забирается на грудь Чонгука, туда, где под ребрами бьется сердце. Он сворачивается теплым клубком и затихает, а Тэхён слабо улыбается через слезы и аккуратно чешет его между ушек. Он наклоняется низко-низко и целует Чонгука в мокрый, горячий лоб. — Спи, — шепчет он. — Я возьму чистую одежду и, что-то перекусить и быстро вернусь. Присмотрите, пока за ним? — Сиди, — Рин сама поднимается на ноги и отряхивает колени от невидимой пыли. Тэхён лишь мельком успевает заметить, что у нее красные сосудики в глазах. — Я принесу. И тебе тоже чистую одежду, весь измарался, так дело не пойдет. — Спасибо тебе, — он искренне шепчет и подскакивает к ней, резко сжимая ее в объятиях. — Спасибо… Рин сперва напрягается, но после расслабляется и неловко обнимает его в ответ. Словно никогда прежде она этого не делала. — Тебе спасибо, — за, что Тэхён не понимает, но спросить не успевает: Рин отстраняется и быстро выскакивает их котельной. С ее уходом воцаряется тишина. Чонгук бесшумно спит, лишь мышка на его груди шуино сопит. Тэхён возвращается к нему, обещает себе только прикрыть глаза на минутку, но усталость наваливается на него. Почти каждая мышца в спине ноет, руки гудят, а голова ватная настолько, что ощущение пространства теряется. Тэхён будто плывет, а не опускается на колени. Он придвигается ближе к теплу Чонгука, кладет голову на край подушки, вдыхая едва заметный запах озона, исходящего от альфы, и проваливается в глубокий, темный сон без сновидений. Когда он открывает глаза, свет в котельной изменился. Стало тусклее. Тэхён резко садится на матрасе, сердце пропускает удар от паники — угасающий огонь в печах значит лишь, что купальни готовятся к закрытию. А он проспал всю смену. — Проснулся, герой? — раздается хриплый голос Камадзи, который наоборот, только собирается ложиться и укутывается одеялом. Тэхён оглядывается. Чонгук все еще спит, его дыхание стало глубже и ровнее, но лицо остается пугающе бледным. Бо исчез с его груди, но Тэхён замечает его сидящим рядом с тарелкой, где лежат остатки печенья. — Который час? — хрипит Тэхён, протирая глаза. — Почему меня никто не искал? Юбаба… — Юбабе сейчас не до тебя, — мрачно отзывается Рин, появляясь из прохода с подносом с едой. Она выглядит измотанной, под глазами залегли тени. — Ищет сына. Она в таком бешенстве, что даже забыла про купальни. Гости разбегаются, никто не работает. Тэхён смотрит на маленькую толстую мышь, которая, услышав свое имя, встает на задние лапки и виновато пищит, глядя то на Тэхёна, то на Чонгука. — А кто-нибудь из вас знает, какого черта её сын стал мышью и оказался тут? — тихо спрашивает Тэхён, на, что мышь фыркает и садится. Он по-человечески берет в лапки остатки печенья и принимается его грызть, явно не страдая от того, что его обличие изменилось. — Сам как думаешь? — Чонгука, что-то атаковало, пока он летел. Чисто гипотетически он впустил это, что-то в покои Юбабы, а там оно могло добраться до Бо? — А он умен, — кидает Рин Камадзи, проходя по футонам и протягивая ему кружку с чаем. — Умен. Такую же кружку она дает и Тэхёну, садясь рядом с ним на пол и беря свою. — Но, если она спустится сюда и найдет вас... Она убьет всех. И его, — она кивает на спящего Чонгука, — и тебя, и нас с дедом за укрывательство. Тэхён переводит взгляд на Чонгука. Тот выглядит лучше, но всё ещё кажется бледным. Проклятие спало, но он ещё не вернул свои силы. Если Юбаба найдет их, то Чонгук не сможет защититься. — Я пойду к ней, — говорит Тэхён, поднимаясь на затекшие ноги и закидывая в рот целое печенье. — Не такой он и умный, а, дед? Она же разорвет тебя на месте! — Я верну ей сына, — Тэхён подходит к мыши и протягивает ладонь. Бо послушно карабкается ему на руку, а потом перебирается на плечо, прячась в складках воротника. — Если я приду сам и верну ей самое дорогое, она должна успокоиться. Я объясню, что произошло, чтобы нам не пришлось бежать отсюда. Камадзи перестает пить чай и внимательно смотрит на него поверх своих черных очков. — Опасная игра. — У вас тут весь мир опасный, что уж поделать. Тэхён опускается на колени рядом с альфой, убирает прилипшую прядь волос с его лба. Он так и не переодел Чонгука, а тот в одежде с пятнами крови кажется слишком хрупким. Уходить не хочется, Тэхён ведет пальцами по скуле, запоминая его черты. Чонгук не шевелится, но Тэхёну кажется, что его ресницы едва заметно дрогнули. — Я скоро вернусь, — шепчет он, наклоняясь к самому уху. Он встает, расправляет плечи, чувствуя тяжесть и тепло Бо на своем плече, и поворачивается к выходу. — Удачи, Тэ, — тихо бросает Рин ему в спину. Тэхён трясет, когда он проходит по узкому коридорчику из котельной. В купальне никто не обращает на него внимания, а он совсем не скрывается — открыто бежит по лестницам и поднимается в клиентских лифтах. Коридор перед кабинетом Юбабы пуст. Двери в кабинет распахнуты настежь, одна створка сорвана с петель и валяется на ковре. Оттуда доносится запах гари и безумный, страшный вой, от которого кровь стынет в жилах. Тэхён делает глубокий вдох, кладет руку на плечо, чтобы успокоить дрожащую мышь, и шагает через порог. Внутри царит хаос хуже того, что был, когда сюда вломился раненный Чонгук. Дорогие вазы превращены в пыль, ковры сожжены, бумаги вихрем кружатся под потолком. Посреди этого разгрома стоит Юбаба. Она выглядит ужасно: волосы растрепаны, синее платье порвано, глаза горят безумным огнем. Она резко оборачивается на звук шагов и безумно улыбается. — Я ждала тебя, человечишка! — её голос похож на скрежет металла. Её взгляд падает на руки Тэхёна, на его форму. Он не успел переодеться, на его одежде тоже остались следы от крови. Глаза ведьмы расширяются, зрачки сужаются в вертикальные полоски, как у кошки. — Это его кровь... — шепчет она, и этот шепот страшнее крика. — Ты был с ним! Ты помогал этому предателю! Она делает шаг к Тэхёну, и воздух вокруг неё сгущается, становится тяжелым, как вода. Тэхён инстинктивно делает шаг назад и сглатывает, ища силы, чтобы заговорить. — Где мой сын?! — визжит она, и стекла в окнах трескаются. — Дракон украл его?! Вы сговорились с Дзенибой?! Вы решили отомстить мне! Говори, куда вы его дели! Тэхён чувствует, как невидимая сила сдавливает горло, заставляя говорить. Юбаба давит на него магией, он не может солгать, даже, если бы хотел. — Бо здесь, — хрипит Тэхён. — Ты смеешь... — шипит она, и пол под ногами начинает дымиться. — Ты смеешь насмехаться надо мной?! — Это правда! — выдавливает из себя Тэхён, но она уже не слушает. — Я бы уничтожила тебя, — она снова начинает широко улыбаться, а Тэхёна окутывает ужас. Он тянется к своему плечу, чтобы достать Бо из одежды и отдать матери, но она взмахивает рукой и Тэхён не может пошевелиться. — Но сначала я заставлю страдать того, кого ты любишь. Она вскидывает руки, и её перстни вспыхивают зловещим светом. — Явись, — её голос звучит как шипение змеи. Тэхён догадывается, в чьей голове он раздается, и пол уходит из-под ног. Он пытается помешать ей, но магия сдерживает любое его движение и не дает сказать ни слова. Ему остается лишь стоять и беспомощно смотреть, как воздух вибрирует от волн магии. Всего через пару мгновений в разбитое окно влетает белый дракон. Чонгук падает на пол, скользя по окровавленным осколкам, тяжело дыша. Его раны, едва затянувшиеся, снова кровоточат, чешуя всё ещё блеклая. Он слаб, едва держит голову, но он здесь. И он смотрит в глаза Тэхёну. Юбаба смеется — звук этот похож на скрежет металла по стеклу, от которого у Тэхёна сводит зубы. — Вот и он, мой верный слуга. Сквозь застилающую глаза пелену слез мир расплывается, но Тэхён заставляет себя вглядываться в силуэт ведьмы. Она подходит к распластанному среди осколков дракону и поднимает свою несуразную ногу, чтобы вонзить острый каблук в перебитую лапу. Дракон издает глухой, клокочущий рык от боли, который отпечатывается на Тэхёне. Его сердце колотится где-то в горле, внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел, словно наступили не на лапу зверя, а на его собственную грудь. Он может лишь плакать и смотреть, как его длинное белое тело выгибается дугой в агонии, как когти скребут пол, оставляя глубокие борозды в паркете, но Чонгук не может вырваться — его тоже удерживает магия. Тэхёна мутит от вида его боли. — Теперь мы поговорим о цене предательства, — шипит ведьма. Из её скрюченных пальцев, вытянутых над Чонгуком, срываются фиолетовые молнии. Они бьют в белоснежную шкуру, и запах паленой плоти и озона ударяет в нос, вызывая рвотный спазм. Тэхёну кажется, что кожу сдирают с него самого. Каждый удар током по телу дракона отдается в его собственных нервах вспышкой ослепляющей белизны, которому вторит крик альфы. Бирюзовые глаза Чонгука мутнеют, из его пасти вытекает кровавая пена, и Тэхён чувствует, как его собственное сердце уже не может биться. Оно замедляется, теряет свою жизнь вместе с Чонгуком. Но это хуже собственной смерти — стоять и смотреть, как единственное светлое существо в этом проклятом, гнилом мире превращают в кусок мяса. — Хватит! — крик рвется из горла сам, раздирая связки в кровь. Тэхён дергается вперед. Магия, сковывающая его, трещит, впиваясь в тело, как колючая проволока, режет кожу, но отчаяние и ярость оказываются сильнее боли. Он делает шаг, другой, преодолевая сопротивление воздуха, словно идет сквозь густую, горячую смолу. — Не трогай его! — орет он, пытаясь поднять руку, в безумной надежде хоть как-то отвлечь ее, забрать боль Чонгука себе. Но Юбаба даже не оборачивается. Она лениво и даже изысканно делает резкое движение пальцами свободной руки, словно отгоняет муху. — Прочь, букашка. Через мгновение ударная волна сносит Тэхёна, как цунами.. Его отбрасывает назад, через весь кабинет. Спина с глухим ударом бьется в стену, выбивая из легких весь воздух до последней капли. Тэхён падает тряпичной куклой у стены, вся его грудь и спина залиты огнем боли так, что он не может дышать. Он скребет по ребрам, пытается двинуться с места, но перед глазами взрываются черные круги, мир кренится набок. Во рту появляется густой металлический привкус — у него откуда-то идет кровь. Сквозь звон в ушах он слышит яростный, отчаянный рев. Тэхён с трудом разлепляет веки и видит, как Чонгук, забыв о своих ранах, рвется к нему. Дракон ползет по полу, дергая прижатую ведьмой и раненную лапу, составляет за собой широкий кровавый след. Чонгук тоже пытается снять магические оковы, чтобы добраться к Тэхёну, чтобы защитить своего омегу. — Ах ты упрямая тварь! — визжит Юбаба и отскакивает от него. Она вскидывает обе руки, и Тэхён в ужасе видит, как с потолка на дракона обрушивается настоящий дождь из молний. Разряд за разрядом они бьют в его спину, в голову, в пол рядом. Чонгук падает под их силой, его тело бьется в конвульсиях, чешуя трескается и чернеет прямо на глазах. Он хрипит, без сил рычать, и этот звук режет Тэхёна без ножа, медленно и мучительно. В разы больнее удара о стену, потому что он чувствует — Чонгук умирает. Тэхён пытается встать, но руки не держат, они словно ватные, подгибаются, когда он пытается приподняться. Он ползет на локтях, размазывая слезы и кровь по лицу, тянется рукой к умирающему альфе, хотя до него еще метры пустоты. Ему все равно, что будет с ним самим, все равно, что Юбаба может направить свою ярость на него — лишь бы это прекратилось с Чонгуком. — Беги... — хрипит он, выплевывая кровь на ковер. Горло горит огнем. — Не защищай меня... Чонгук, беги! Улетай отсюда! Юбаба, занесшая руку для финального удара, вдруг замирает. Её рука повисает в воздухе, а молнии, сотрясающие комнату, исчезают. Она медленно, словно только заметив присутствие Тэхёна, поворачивает голову к хрипящему по кругу эти слова омеге на полу. — Что ты сказал? — переспрашивает она, и в её голосе звучит опасная, змеиная тишина, от которой Тэхён стихает. — Как ты его назвал? Тэхён почти не видит её, он видит только затихшего дракона и то как слабо вздымаются его бока. В голове бьется только одна мысль, одно имя, которое он хранил как самое дорогое сокровище. — Чонгук, — шепчет он в бреду, продолжая тянуть дрожащую руку к альфе. — Чонгук! Улетай, спасайся! — Чонгук? — растерянно повторяет Юбаба, пробуя незнакомое, чужое слово на вкус. — Какой еще Чонг... И в ту же секунду Тэхён замечает, как её глаза расширяются от животного ужаса. — Нет! — взвизгивает она, пытаясь зажать рот рукой, но поздно. Юбаба произнесла его имя. Воздух в комнате сгущается и взрывается с оглушительным треском, похожим на удар грома, от которого у Тэхёна закладывает уши. Его вжимает в пол с новой силой, он видит, как золотой перстень на пальце ведьмы лопается и рассыпается в бирюзовую пыль. Тэхён видит этот момент настолько четко, словно время замедлилось — дракон открывает глаза, а пыль из кольца разлетается вокруг них. В бирюзовых глазах больше нет мутной пелены боли. В них вспыхивает чистый, яростный, древний свет. Его чешуя срастается, сияет от внутреннего света, грива очищается от крови и грязи, а от ран не остается и следа. Одним мощным движением, от которого дрожат стены, дракон взмывает в воздух. Тэхён видит смазанный белый росчерк — удар хвоста, который отшвыривает визжащую Юбабу в кучу обломков мебели, как тряпичную куклу. Вспышка света ослепляет Тэхёна, заставляя зажмуриться. А, когда он открывает глаза, дракона больше нет. Около него стоит Чонгук-человек. Его белые одежды изодраны, на коже спины виднеются полоски от ожогов и ран — но больше нет крови. Воздух вокруг него вибрирует от мощи его магии, которую он призывает резким движением руки. И Тэхён слышит шум воды — настоящий, грохочущий поток, полный живой силы. Вокруг них из ниоткуда поднимается стена воды, закручивается в сверкающий, прозрачный купол, отрезая их от ведьмы. Чонгук оборачивается. Он падает на колени рядом с Тэхёном, и Тэхён наконец-то может его коснуться. — Чонгук... — выдыхает он, соскребая себя от пола и кое-как садясь из-за горящей огнем боли в теле. Но Тэхён не обращает на нее никакого внимания. Его лицо умывается слезами, он тянется к альфе, ощупывая его лицо, плечи, не веря, что он живой, что он теплый. Что его сердце бьется под ладонью, а от ран почти не осталось и следа. — Я здесь, — шепчет альфа, и его голос дрожит. Он берет лицо Тэхёна в свои ладони, большими пальцами стирая кровь с разбитой губы и носа. — Ты разрушил мой договор, заставил ее произнести мое имя. Чонгук мягко проводит вдоль позвоночника омеги и вся боль, что разрушала его изнутри, сокращается в десять раз. Его магия исцеляет Тэхёна, а он, только почувствовав силы, рвется вперед и врезается в него, обхватывая руками шею, вжимаясь в него всем телом. Его прорывает. Он не плачет, а почти, что воет. Все тело трясет крупной дрожью, из груди рвутся рыдания, которые он не может и не хочет сдерживать. Он сжимает ткань на спине Чонгука так сильно, что пальцы сводит судорогой, боясь, что, если отпустит — тот снова исчезнет, снова превратится в окровавленного зверя. — Я думал, ты умер... — захлебывается он слезами, уткнувшись мокрым лицом в шею альфы. — Я думал, я тебя потерял... Чонгук прижимает его к себе так крепко, что становится трудно дышать, но Тэхёну это и нужно. Он чувствует, как Чонгук зарывается носом в его волосы, как его горячее дыхание обжигает кожу, как бешено бьется его сердце — живое, сильное сердце. — Ты спас меня, — шепчет Чонгук ему в макушку, и Тэхён чувствует, что альфа тоже дрожит. — Ты сделал так много для меня, Тэхён. Идем отсюда. В этот момент Тэхён чувствует, как маленькие лапки на его плече шевелятся — Бо выбирается из его одежд. — Ее сын, он тут, — хрипит Тэхён. Чонгук слегка отстраняется, но не размыкает объятий. Он подхватывает в ладонь, прижавшуюся к шее Тэхёна, и мягко отстраняет от себя омегу. От него исходит такая сила, что у Тэхёна невольно подгибаются ноги, но одновременно с этим ему спокойно. Он уверен в Чонгуке. — Теперь моя очередь снимать проклятья, — говорит он тихо. Вспышка мягкого голубого света ослепляет на секунду, а, когда она гаснет, рядом с ними, внутри защитного водяного купола, вырастает огромный младенец в красном переднике. Бо растерянно моргает, ощупывая свои пухлые щеки, а после смотрит на них. В это мгновение защита Чонгука опускается, вода растворяется в воздухе. Тэхён хватает его за руку, видя, что Юбаба, кряхтя, выбирается из-под обломков стола. Она выглядит жалко и яростно: ее идеальная прическа растрепалась, волосы торчат во все стороны, синее платье изорвано, а в глазах сверкают молнии. Но, увидев сына, но мгновенно начинает улыбаться. — Бо! — выдыхает она, и даже ее голос становится другим. Голосом не обозленной ведьмы, а матери. — Иди к мамочке! Они украли тебя?! Они обижали тебя?! Бо делает шаг вперед, смотрит на мать сверху вниз, и, что-то в лице Юбабы меняется так, что Тэхён чувствует ее боль. Ему даже на мгновение становится жаль ее, но лишь до того, как Чонгук поднимает его, обессиленного, на ноги. — Никто меня не крал, — говорит Бо своим басом, от которого дребезжат уцелевшие стекла. — Я сам ушел. потому что там, внизу, было интереснее, чем с тобой в этой клетке! — Что?.. — Юбаба бледнеет, хватаясь за сердце. — Ты ужасная, мама! — кричит Бо, топнув ногой. — Ты только и делаешь, что копишь золото и кричишь! Ты чуть не убила Чонгука! Ты ударила Тэхёна! Как ты можешь говорить, что любишь меня, если ты такая злая?! — Я... я все делаю ради тебя... — Неправда! — перебивает Бо. — Тэхён был добр ко мне, когда я был мышью. А ты даже не узнала меня! Не поверила ему, хотя он не врал! Ты мучила его дракона, потому что не смогла дослушать! Я больше не буду любить тебя, раз ты такая ужасная! В этот момент в самом темном углу кабинета сгущается тень, и из неё проступает полупрозрачный силуэт. Тэхён с ужасом видит точную копию Юбабы, только в коричневом платье, и вжимается в плечо Чонгука со всех сил, ища защиту. Но альфа спокоен, прижимается к его голове своей щекой и не уводит. Копия Юбабы опирается на трость и качает головой. — Глупая ты, сестра, — её голос шелестит, как сухие листья. — Жадность лишила тебя и слуги, и сына. Ты проиграла не магии, а любви, которой у тебя нет. Может пора уже задуматься о том, что ты делаешь? Юбаба оседает в своё огромное кресло, словно из неё разом выпустили всю магию. Она смотрит на сына, который демонстративно отвернулся от неё, на своего бывшего слугу, который готов отразить любую ее атаку ради защиты любимого, и на близнеца-призрака. Бешенство и ярость совсем погасли в ее глазах, уступив место усталости и горечи. — Убирайся, — хрипит она сестре, и та, печально улыбнувшись, растворяется в воздухе, оставив после себя лишь легкий запах чая и тихое “скоро увидимся”. — И вы тоже вон! Все вон! Чонгук делает шаг вперед, закрывая собой Тэхёна, и это движение наполнено такой уверенной властью, что у Тэхёна ползут мурашки по руками. Воздух вокруг альфы вибрирует от силы, его глаза сияют ровным бирюзовым светом, а за спиной, кажется, восстает силуэт огромного дракона, отбрасывая тень на всю комнату. — Не смей мне приказывать, — его голос рокочет, заполняя собой всё пространство. — Что, ведьма, хочешь потягаться силой с магией свободного духа? Юбаба вздрагивает и вжимается в спинку кресла, становясь вдруг очень маленькой и старой. То, что находится в Чонгуке, пугает ее — нечто древнее, необузданное, которое больше не сковывает контракт. А Тэхён напротив, ощущает как сам выпрямляет силу и краем души желает, чтобы Чонгук поставил Юбабу на место. — Договор расторгнут. Я больше не принадлежу тебе. Отпусти тех, кому не место в нашем мире. — Да! — Бо поворачивается, выпятив губу, словно готовясь заплакать. — Поступи, хотя бы раз правильно! Ведьма не спорит. Больше она не кричит, не мечет молнии, лишь устало смотрит на сына, избегая Чонгука. А после машет рукой в сторону двери. — Забирай их и убирайтесь с глаз моих. Чтобы духу человеческого здесь не было. Тэхён, чувствуя, как дрожат его собственные колени от переизбытка пережитого, выходит из-за спины Чонгука. Он смотрит на сгорбленную женщину, окруженную горами золота и бесконечным одиночеством, и его страх исчезает, растворяясь в странной, щемящей жалости. — Вам не нужно бояться любви, Юбаба, — тихо говорит он, и его голос звучит неожиданно твердо в этой тишине. — Она сделает вас не слабой. Она сделает вас живой. Она делает живым. Вы могли бы быть счастливой, если бы любили Бо просто так, а не как свою собственность, которую нужно держать в клетке. Ведьма резко отворачивается от них, пряча лицо в тени, но Тэхён видит, как судорожно дрогнули её плечи. Больше она ничего не говорит, как и Тэхён. Он переводит взгляд на Бо — огромный малыш стоит посреди разгрома, теребя свой передник, и громко шмыгает носом. По-настоящему одинокий и не выбравший эту долю, в отличие от его матери. — Пока, Бо, — Тэхён улыбается ему сквозь подступающие слезы, чувствуя тепло к этому странному ребенку. — Спасибо тебе за помощь. Ты был очень смелым, ты настоящий друг. — Ты придешь играть? — басит Бо и смотрит с детской надеждой в мокрых глазах так, что у Тэхёна сжимается сердце. — Я не смогу, мне пора домой, — качает головой Тэхён. — Но найди себе здесь друзей, которые не уйдут из вашего мира. Настоящих друзей. Тех, кто будет играть с тобой не из-за страха перед твоей мамой, а, потому что ты им нравишься. Поверь, ведь мне ты понравился, малыш! Бо кивает, шмыгает носом еще раз и, неожиданно шагнув вперед, неуклюже сгребает Тэхёна в охапку, вырвав из рук Чонгука. Он обнимает так крепко, что у Тэхёна хрустят ребра, но он лишь гладит малыша по спине в ответ, чувствуя, как Чонгук стоит рядом, готовый в любой момент помочь. Чонгук берет Тэхёна за руку, переплетая их пальцы, и они выходят из кабинета, оставляя позади запах гари и одиночество. — Знаешь, я, кажется, буду по нему скучать, — шепчет Тэхён, пока они спускаются бегом по лестницам. Купальни вокруг лишком тихие, без единой души. — В облике мыши он был замечательным. — Он запомнит тебя на всю жизнь. Как и все здесь. Тэхён улыбается, чувствуя, как от этих слов щиплет в глазах. Когда они выходят на широкий красный мост перед купальнями, их встречает оглушительная тишина, которая через секунду взрывается гулом сотен голосов. Все работники — лягушки, женщины из общей комнаты, духи в масках — выбрались на улицу. Они стоят вдоль перил моста, создавая живой коридор, и радостно улыбаются, крича слова прощаний. — Тэхён! — знакомый звонкий голос перекрывает шум толпы. Рин, расталкивая лягушек локтями, пробивается в первый ряд. Её глаза красные, но она широко, искренне улыбается. Она налетает на Тэхёна, сжимая его в объятиях так крепко, что перехватывает дыхание, и Тэхён утыкается носом в её плечо, пахнущее мылом и жареной ящерицей. По этому он тоже будет очень сильно скучать. — Живой! Выбрался, чертенок! — она шмыгает носом и быстро, украдкой вытирает глаза тыльной стороной ладони, отчего Тэхён тихо смеется и вытирает свои слёзы. — Я рада, Тэ. Правда рада. Он кивает, сжимая ее ладони и заглядывая в глаза. Она бросает быстрый, уважительный взгляд на Чонгука, который стоит рядом, спокойный и величественный, как и подобает духу. — Я рада, что твой дракон выжил. Береги его, слышишь, дух?! — Спасибо, Рин. За всё спасибо, — шепчет Тэхён. Он поднимает взгляд выше, на кусты, за которыми Чонгук однажды его прятал. А там, в тени, далеко ото всех, стоит дедушка Камадзи. Он не спускается в толпу, но поднимает одну из своих шести рук в скупом прощальном жесте. Тэхён машет ему в ответ своими двумя, глотая слезы, и широко улыбается. — Спасибо! — кричит, что есть сил, на, что дедушка машет рукой и отворачивается. Чонгук ведет его дальше, прочь от шума на мосту, прочь от купален, через пустой утренний город призраков, который теперь кажется Тэхёну не пугающим, а почти родным. Они идут по брусчатке, над головой теперь не горят фонарики, а ночного моря не видно. Там, где была пристань, теперь снова огромное поле зеленой травы, по которой гуляет ветер. И там, среди сочной зелени, почти у самых ворот, стоят две растерянные фигуры. Родители. Они выглядят ничего не понимающими, озираются и зовут Тэхёна. — Мама и папа, — шепчет Тэхён через пережатое горло. Он хочет побежать к ним, разрыдаться на мамином плече, как маленький мальчик, но его останавливает рука Чонгука. — Дальше я не пойду, — говорит он тихо, и его пальцы медленно разжимаются, выпуская ладонь Тэхёна. Пустота, что заменяет его тепло, пугает Тэхёна так, что он чуть не падает с причала. Он резко разворачивается, хочет налететь с объятиями, но Чонгук делает шаг назад на каждый шаг вперед от Тэхёна. — Нет, — он, наконец, ломается. От ставших голубых глазами Чонгука, от того, что они тоже влажные, от того, что альфа заставляет себя улыбаться. — Нет, Чонгук, пожалуйста! Пойдем со мной, ты же свободен! Слезы текут из глаз, застилая лицо Чонгука мутной пеленой — Тэхён злится на себя за то, что последние мгновения он даже не может впитывать красоту его лица. Но Чонгук сам сокращает между ними расстояние, ласково стирает слезы с глаз, пока Тэхён вцепляется в его белое хаори, сжимает ткань в кулаках до побеления костяшек, словно может удержать его силой, привязать к себе. — Я не могу, родной, — Чонгук притягивает его к себе, обнимает так крепко, что становится больно, и зарывается носом в его волосы, вдыхая запах. — Посмотри на меня. Тэхён поднимает мокрое лицо, задыхаясь рыданиями. Чонгук смотрит на него с такой нежностью и болью, что сердце болит почти также, как там, в кабинете, когда он был на грани смерти. — Мне некуда вернуться в твоем мире. Я не чувствую своего места, — на мгновение в глазах альфы мелькает то самое вечное одиночество, что было при их знакомстве. — Ты… Ты не сможешь пойти со мной? — шепчет Тэхён и его голос в конце срывается от боли, стягивающей горло. — Сейчас не могу, я не могу оставить здесь такой хаос. Я должен остаться ненадолго, наведу порядок после правления Юбабы, помогу тем, кто, как и я, забыл свои имена. Он ласково гладит Тэхёна по мокрым щекам, стирая бесконечные потоки слез большими пальцами. Не торопит их, дает время побыть рядом и дышать одним воздухом. — Но есть старый закон, Тэхён. Каждый дух, потерявший свой дом, имеет право выйти из этого мира. Выйти и прожить одну человеческую жизнь. Тэхён замирает. — Одну жизнь? — Да. Смертную, короткую, но настоящую жизнь. — Чонгук улыбается, и в уголках его глаз собираются те самые морщинки, которые Тэхён будет помнить. — Я выберу её, откажусь от вечности и магии, чтобы прийти к тебе. Я стану человеком и проживу жизнь с тобой. — Ты обещаешь? — Тэхён всхлипывает, чувствуя, как надежда зацветает внутри его души. — Клянусь, — выдыхает Чонгук. Он наклоняется и целует Тэхёна. Это касание со вкусом соли от слез, горечи расставания и сладким, пьянящим обещанием встречи. Тэхён отвечает ему всем своим существом, прижимается всем своим телом, пытается запомнить всё: как тепло Чонгук сжимает его талию, как их грудные клетки соприкасаются во время коротких перерывов и быстрых вдохов, как безопасно опираться на него, едва ли не виснуть на крепких плечах. Ноздри щекочет запах только прошедшего дождя, исходящий от Чонгука. Каждый раз Тэхён будет выходить на улицу под дождь и вспоминать об этом альфе. Чонгук отстраняется первым, хотя это дается ему с видимым трудом. Он медленно убирает руки от Тэхёна, проводя в последний раз по его изгибам. — Иди, твои родители ждут. Только не оборачивайся, Тэхён, не оборачивайся, пока не выйдешь из туннеля. Иначе ты не сможешь вернуться. А я бы проведал наших друзей через время. Тэхён кивает, разжимая онемевшие пальцы и давая белой ткани выскользнуть из рук. Он делает шаг назад, потом ещё и ещё, не отрывая взгляда от любимого лица. Чонгук не собрал волосы и распущенными он кажется взрослее — наверное, подстать своему настоящему возрасту. — Я буду скучать, — прощается Тэхён, глотая снова выступившие слезы. — Поверь, я тоже, — а Чонгук ему улыбается. Он стоит неподвижно, белый и сияющий в лучах утреннего солнца, и смотрит на него с такой любовью, что у Тэхёна перехватывает дыхание. Он должен оставить Чонгука здесь, оставить его одного. Тэхён разворачивается и бежит, пока у него есть на это силы. Бежит, глотая слезы, к фигурам родителей у туннеля, чувствуя, как каждый шаг отдаляется его от сердца, которое осталось тут. В груди режет, но Тэхён не смеет оборачиваться. — Тэхён! Где ты был? Что это на тебе за одежда? Мы тебя заждались! — ворчит мама, словно не видит в каком Тэхён состоянии. — Пойдем скорее. — Идемте, — хрипит он, хватая их за руки и таща в темноту прохода. — Идемте домой, скорее. — Эй, ты чего? Он идет сквозь туннель, и каждый шаг дается с неимоверным трудом, словно воздух начал его душить. Голова кружится, сердце больно бьется о ребра — ему невыносимо, до физической боли хочется обернуться. Ему кажется, что он слышит за спиной шаги, слышит свое имя, произнесенное родным голосом. Но он не смеет оборачиваться. Тэхён закусывает губу до крови, доверяясь Чонгуку в последний раз. Он смотрит только вперед, на маленькое, слепящее пятнышко света в конце, которое становится всё больше. А там они выходят на солнечный свет. Тот же лес, те же каменные истуканы, та же машина, засыпанная парой упавших листьев. Реальный мир бьет по глазам яркостью красок, и в его воздухе не чувствуется магии. Тэхён больше не чувствует взгляда Чонгука на своей спине. — Эй, ты чего застыл? — голос отца звучит буднично, разрушая остатки волшебства. Родители отряхиваются, разговаривают, как ни в чем не бывало, обсуждая переезд, а Тэхён, дрожа всем телом, наконец оборачивается. В темноте туннеля не видно того мира. Там только пыль и ветер. Ветер, который больше не пахнет озоном, но напоминает о том, как рядом появлялся Чонгук, как они сидели вечерами на крыше под чужими звездами. В его руке, сжатой в кулак, что-то есть. Тэхён медленно, словно во сне, разжимает пальцы. На ладони лежит простая резинка для волос, переливающуюся на солнце фиолетовым блеском. Та самая, которая была на волосах Чонгука и которую тот умудрился незаметно вложить в руку Тэхёна. У Чонгука осталась открытка с его именем. А у Тэхёна — это. — Я буду ждать, — шепчет он одними губами в пустоту туннеля. Он смотрит на их равный обмен и оседает на колени прямо на траву, давая себе волю. Мама тут же замечает это, аккуратно садится рядом и обнимает его сгорбленную спину, шепча извинения, предлагая вернуться, если через пару дней здесь не станет легче. А Тэхён плачет навзрыд, вспоминая слова, которые сказал Юбабе. В своем мире он был, как она — закрытым, колючим, не подпускал никого. А теперь его сердце разбито, но оно бьется так сильно, как никогда раньше. Любовь дала ему жизнь. Впервые за долгие годы Тэхён крепко, искренне обнимает маму и плачет на ее плече, прощаясь со своим детством и с тем, кого он оставил по ту сторону. Наступает осень. С каждым ее дождем Тэхён вспоминает Чонгука. Он часто снится ему, смотрит вдаль своим одиноким взглядом, а просыпается Тэхён с ужасным чувством, что хочет его обнять. Он стал много гулять, и однажды ноги сами приводят его в маленький парк, где он медленно гуляет, вдыхая осень и чувствуя, как всё внутри ненадолго оживает от тоски. Прямо перед ним красный мостик, с резными перилами. И на мосту кто-то стоит. Сердце Тэхёна пропускает удар, а потом начинает биться так сильно, что пульс отдает в ушах. Он останавливается, боясь вздохнуть, боясь спугнуть сон, который приходит ему почти каждую ночь. Парень на мосту оборачивается. У него длинные темные волосы, чуть завивающиеся от сырости воздуха, простая белая рубашка под светлым пальто, тонкая челка, падающая на глаза. И глаза эти цвета мелководья на солнце. Чистая, сияющая бирюза, спрятанная в человеческой радужке. Не дух. Вокруг него больше не замирает воздух. Он человек. Парень улыбается — робко, тепло, и в уголках его глаз собираются знакомые морщинки. — Ты не обернулся, — голос Чонгука звучит тише, чем в воспоминаниях, но отзывается всё тем же теплом внутри Тэхёна. — Поэтому я знал, что ты помнишь меня и ждешь. Я же обещал, что найду тебя. Тэхён срывается с места. Он взбегает на мост, не чувствуя ног, и врезается в него, обнимая так крепко, что Чонгуку должно быть сложно дышать. Но альфа только смеется — тихо, счастливо — и подхватывает его, отрывая от земли. Он прижимает его к себе, зарываясь лицом в шею, вдыхая родной запах. Запах дождя окутывает Тэхёна, возвращая его домой. — Чонгук, — скулит он, не сдерживая слез, таких же, что душили в последнюю встречу у туннеля. — Ты настоящий! — Абсолютно. Я тут надолго, поэтому тебе придется объяснить мне много вещей, — Чонгук ставит его на землю, но не размыкает объятий. — Я не разобрался, как включить компьютер… Чонгук снова смеется, и этот звук вибрациями проникает в грудь Тэхёна, успокаивая его слезы. Это он ещё успеет. У них впереди целая вечность, завернутая в одну человеческую жизнь. — У меня кое-что есть для тебя! Тэхён шмыгает носом, отстраняется и задирает рукав куртки, показывая тонкое запястье. На нем, как самый дорогой браслет, красуется простая фиолетовая резинка. Его личный оберег, который давал сил в темные вечера. Чонгук смотрит на неё, и его взгляд становится бесконечно нежным. Он поворачивается спиной, позволяя Тэхёну коснуться его волос. Пальцы омеги дрожат, когда он неумело, но очень старательно собирает темные пряди и стягивает их в хвост той самой резинкой. Теперь всё на своих местах. — У меня для тебя тоже кое-что есть. Чонгук поворачивается и достает из кармана пальто помятую, потертую по краям открытку. — Я читал эти слова, когда было совсем тяжело. И жалел, что не сделал для тебя такую же открытку, ведь это всё, что я хотел тебе сказать, — шепчет он. “Мы будем очень скучать, Тэхён. Может однажды увидимся снова?” И, когда Тэхён собирается снова заплакать, Чонгук не дает ему этого сделать. Он притягивает его к себе, наклоняется и целует. Теперь на их губах нет привкуса крови или страха, как тогда, в купальнях. Тэхён наслаждается вкусом осени, надежды и тепла. Чонгук целует его жадно, но бережно, словно ставя печать на их новой судьбе. — Идем, — выдыхает он в губы Тэхёна. — Построим наш дом? Тэхён кивает, переплетая их пальцы. Они сходят с моста вдвоем, оставляя позади призраки одиночества, злую ведьму, магию и пересохшую давным-давно реку.