Domini Canes

Сентябрь выжег небо. Над городом гарь и смрад. Доминиканцы выходят в полночь из черных врат. Им приказали: выследить, вылечить, отпроповедовать смерть Каждой, чьим локонам жутким огнем гореть. Город затих, затянутый в плотный шелк, Слышно лишь, как у собора растет толпа. Тот, кто за мною сегодня ночью пришел, Помнит, какой я нежной вчера была. Твой воротник накрахмален, ряса бела. Ты не глядишь мне в лицо, ты смотришь на сталь. Какая огромная тень от тебя легла На ту, которой тебе ни секунды не жаль. Выводишь пером: «Признана. Виновата». Подносишь светильник к моим онемевшим рукам. Так когда-то в саду, на исходе седьмого заката, Ты подносил огонь к моим ледяным губам. На площади праздник. Глотает толпа экстаз. Доминиканцы встают в нерушимый, стальной конвой. Шепчешь губами "прости", не меняя отбитых фраз Я слышу лишь колокол, что бьётся над головой. Хворост уложен ровно, как книги в ряд. Вспыхнул подол. И сразу вскипела кровь. Смотри, как суставы мои, выгибаясь, трещат, Исправляя последнюю в жизни твоей нелюбовь. Сползает кожа, как старый, ненужный холст, Обнажая багрянец и кости пожженную бель. Твой триумф (этот смрадный, жирный и черный столб) Твоя самая жаркая в этом году постель. В огне позвоночник. Вскипает густая чернь. Из лопнувших пор течёт раскаленный сок. И Псы Господни, забыв про святую сень, Лакают глазами каждый живой кусок. Глаза вытекают. Но я догораю зрячая. Видишь, сползает с ребер тугая нить? Это всё - я, живая, липкая и горячая, Та, которую ты не сумел до конца убить. Ты выйдешь из круга. Вытрешь с лица мой прах. Псы замолчат, насытившись горьким дымом. Но вкус этой ночи останется на зубах Единственным даром, что принят тобой, любимый. Когда ты заснешь, в капелле погаснет свет, И келья наполнится тяжким, душным теплом. Ты вспомнишь не мой поцелуй, не случайный бред, А то, как под кожей мясо взбухало бугром. Я стану твоим единственным вечным сном: Не девой в цветах, не россыпью нежных слов. Я буду лопаться гневом, сочиться гноем и злом, Въедаться в твой разум обугленным острием. Ты будешь молиться, а в горле вскипает медь. Ты к чаше приложишься, там не вино, а кровь. Я буду в тебе изнутри по-хозяйски петь, Пока твой рассудок сгорает в костре моем. Я являюсь тебе не тенью в ночной тиши, Белым призраком в кружевных облаках - А вонью паленой, хрипом в лесной тиши Спекшимся мясом на бледных твоих губах.