Красный?

      — Не боись. Давай. Ты сможешь! Сможешь побороть этот ёбаный стыд и всю эту хуйню!..       Слава мялся возле зеркала как школьник. Из дома нужно было выйти в течение пятнадцати минут. Электрички ходили часто, с этим проблем не было, только вот скорость их передвижения его педантичная приверженность к расписанию не увеличивала. Время начинало поджимать: договорились о встрече на 15:00, а ехать где-то сорок пять минут и немного, допустим, ещё пять-десять, пешочком. Телефон в последнюю проверку показал пугающие 14:06.       Час близился. Ладошки потели, сердце и остальные внутренние органы пробирала дрожь, которую Слава всячески избегал. Он вздохнул последний раз, длинно-тяжко выдохнул, посмотрел на свои прищуренные голубые глаза, напоминающие глаза обосравшегося кота (чисто по эмоциональному фону, не по форме), покрепче поджал губы, пошебуршил себя по волосам и всё-таки отлип от зеркала, чтобы дойти до двери.       Он мялся долго, очень долго в прихожей, хотя раньше в кроссовки залетал секунд за двадцать. А всё потому что выходить было ссыкотно. А если опоздает, то… то и бояться нечего. Сорян-борян, встречу проебал, давайте назначим новую. А, что? Не получается, уезжаете в какие-то ебеня? Ух, как жалко! Ну, в следующий раз!       А потом с ужасающим в груди чувством он будет грызть ногти за то, что опять не решился, опять ебучие комплексы оказались выше щекочущего желания. Будет, если останется. Было, знаем, проходили.       Но всё-таки вышел. Выбежал из дома, чуть не забыв закрыть дверь, и побежал к остановке.              Давайте честно: а кто в своей жизни хоть раз не нервничал настолько сильно? Много кто нервничал, независимо от пола или возраста. Просто сама причина встречи была слишком щекотливой, поэтому и мыслей отменить её, а точнее, «ненароком опоздать» возникало прям дохуища. Слава их честно старался прорабатывать сам с собой, подобно самому лучшему, недавно окончившему онлайн-курс психологу, и всё равно в дороге, пока трамвайчик буднично вёз его на точку назначения, испытывал жуткое «бурление» в своём теле, буквально дрожь. Ладошки потели, и сколько бы раз он ни вытирал их об худи, всё равно оставались влажными.       Местом назначения был весьма приличный атмосферный ресторанчик со слегка кусючими ценами. Даже для Славы цены здесь были именно слегка кусючими, но выработанная привычка провинциала экономить давала о себе знать каждый раз, как он заходил в подобные заведения в будний день, а не по «большому поводу».       Чего нельзя было сказать о мужчине, уже ожидавшем его за нужным столиком. Слава вытер о бёдра ладони в последний раз, подошёл и с кривым приветствием протянул одну для рукопожатия.       Этот хуил… мужчина весьма медленно отвлёкся от телефона, поднял на него растерянный взгляд, который неторопливо прояснился, чуток свёл и поднял брови и только после тягуче медленного осмотра всего Славы с головы до ног, в частности, рук, он крепко ответил на рукопожатие и даже удосужился встать.       Чувака звали Мироном, это они обсуждали ещё заранее, в переписке грёбанного VK, который Слава двести раз пытался удалить, но неуспешно: там хранилось слишком много музла, которое он не мог найти ни на одном другом хостинговом сервисе. На фотографиях Мирон казался обычным, щупловатым, немного низким и весёлым парнем, однако его сосредоточенное еврейское ебало с закруглённым, на манер птичьего, носом — весёлым и доброжелательным не казалось.       — Красивые у Вас руки, Слава.       Голос пророкотал как-то везде. Слава охуел с того, какой одновременно высоко-писклявый и бархатисто раскатистый он был. Не успел он ничего ответить, как еврейчик продолжил:       — Нет, правда, пальцы длинные, фотоаппарат их полюбит. Почему сразу не сказали? И профиль весьма симпатичный.       Слава тяжко выдохнул. Он не любил настолько теряться и ощущать себя щенком с птичьего рынка в руках предположительного (к тому же придирчивого) хозяина. Только он собрался что-то возразить, как крепкие пальцы Мирона вновь сжались на его ладони, и его всего потянуло вперёд неведомой для такого низкого человека силой.       — Это комплименты, Слава. Нечего так пугаться. Присаживайся. Можно ведь на ты?       Про комплименты он сказал почти на ухо, пусть и не шёпотом, а вот конец предложения договаривал, уже наполовину находясь на тёмно-алом по цвету кресле. Слава недовольно тряхнул головой.       — Да, конечно, можно на «ты», — пробормотал он, садясь и проклиная себя трёхэтажным матом. Нужно же было ввязаться в подобную… авантюру, думал он о себе недовольно.       Телефон из рук Мирона пропал под стол, вероятно, в карман, а тёмные очки небрежно сложились и оказались на его месте. Слава в жизни не видел такие пушистые ресницы у мужчин. К светло-голубым глазам они шли невероятно. Он отвёл взгляд в сторону подходящего к ним (так вовремя по таймингам) официанта.       Но официант прошёл мимо.       — Я думал, ты будешь выше.       — Я думал о тебе обратное. С твоими двумя метрами любой нормальный человек окажется низким. Ты нервничаешь, да? В переписке ты упоминал, что это твой «первый раз», но ты… «жаждешь попробовать»? Допустим, верю. И всё-таки я вижу, что волнуешься ты больше, чем «жаждешь».       Язык у него подвешен, и помнит хуйню всякую. Слава пожал плечами. Из-под чёрного рукава худи еврейчика виднелись цепляющие взгляд татуировки. Слава видел парочку из них на фотографиях, но только парочку, притом размыто, отдалённо и, главное, то было не вживую. На татушки у него был своеобразный фетиш, поэтому, зацепив взгляд, они долго не могли отпустить его. И наоборот — подкидывали желаний провести пальцем, очертить готовые чернильные линии, укусить?.. Завлекали черти драные, а ведь всего-навсего торчали из-под рукава.       — Это на самом деле странно. Прости мои нервы, но я, правда, не каждый день делаю это.       — «Это»? — губы Мирона улыбнулись так выразительно, и взгляд зажурчал таким тёплым игристым светом, что прошлый образ серьёзного и неприветливого мужчины разрушился, и теперь Слава находился в лёгком замешательстве.       — Ты-то делаешь «это» часто.       — «Это», — с той же улыбкой выразительно повторил Мирон. Ему слово «это» отчего-то понравилось.       Слава же уже начинал раздражаться.       — Да, блять, «это». У тебя какие-то проблемы с этим словом?       — Нет, что ты. Никаких проблем, — лучезарно улыбнулся собеседник. Затем он жестом позвал уходящего в обратную сторону официанта и быстро заказал чай. Какой-то «летний сбор трав». Слава расслабился в кресле, далеко вперёд вытянув ноги. Подумаешь, необычная встреча. Если дальше ему не понравится, а уже начинает не нравиться, то он просто свалит домой.       Ресторанчик был полупустой, светлый, очаровательно тихий. Музыка играла такая, которую можно назвать фоновой. Практически без слов, с ненапряжным мотивом. Слава полистал принесённое меню, обретая в воцарившейся тишине долгожданное спокойствие.       — Ты хочешь.       Слава вскинул на Мирона брови.       — Хочу что?       — Быть связанным.       Теперь Слава напрягся и стал озираться по сторонам, но сказано это было не так громко, чтобы услышали соседние столики. Он вернул недовольный взгляд на Мирона.       — Ты сам согласился на это место, — напомнил тот.       — Можно не прямым текстом?       — А. Через «это»? — заулыбался вновь Мирон. Славе захотелось ему смачно вмазать, а вот быть связанным, честно говоря, хотелось всё меньше и меньше.       — Хотя бы так.       — Хотя бы так, — кивнул Мирон. — Хотя бы так, значит, хотя бы так. Смотри, Слав, расклад такой: ты меня не знаешь, я не знаю тебя. Нормального взаимодействия, особенно на нервах, у нас не получится. Нервячку свою вырубай. Раз вслух побеседовать не выйдет, ответь в письменном виде мне на пару вопросов.       — Я же уже на всё отвечал, — растерялся Слава. — Да и ведь… не… — он опять заозирался по сторонам. Какой кретин для «такой» встречи выбирает людное место?! Он корил себя невероятно сильно.       — Без всякого продолжения, да-да. Only art. Будет красиво и чуток больно. Тебе понравится.       Он подмигнул в конце так, что Слава поверил. Нахмурился, конечно, но больше для вида и потому что, на самом деле, волновался. Но поверил. Принял протянутый листок, явно вырванный из какого-то ежедневника, взял синюю шариковую ручку, и приготовился писать. Дежавю со школьным диктантом выдавили из него смешок, который Мирон поймал очередной улыбкой.       — Вопрос первый: опыт. Весь по Теме. Самообразование тоже считается.       На «самообразовании» Слава фыркнул. Написал кривым почерком, что дрочил под всякое такое порно без остальной самодеятельности. Мирон наблюдал за ним со странной отеческой улыбкой, из-за которой желание дать ему по ебалу нисколько не уменьшалось.       Вообще, что удивительно: Мирон за это короткое знакомство успел в равной степени заинтересовать и выбесить, очаровать и выбить из колеи. Как читал Слава, он практикует шибари уже где-то лет тринадцать. Да и в целом Тему. Он темовик. Не просто за красивую обвязку, он ещё за боль, крики, стоны, а то и кровь, но бладплей они не обсуждали. Слава всё-таки интересовался верёвочками. Ему хотелось быть связанным, о чём он и написал месяца два назад Мирону, когда зацепился с ним языками в группе под постом с фотографиями «плохо» связанного мужчины.       Из-за того, что Мирон в Теме давно, к тому же, в роли верхнего, никакой скованности он не транслировал. Вообще никакой. Подкупало. Это раздражающе вольготное поведение было из разряда притягивающих, как всяких школьниц притягивает к себе дохуя уверенный в себе старший, который такой дохуя уверенный по факту только среди подрастающих подростков.       — А несовершеннолетних ебал?       Мирон поморщился.       — Я был репетитором.       — Это «да»?       — Второй вопрос: зачем ты здесь.       Слава закатил глаза. Еврей не ответил на вопрос и задал свой долбаёбский. Ничего нового. Слава написал какую-то херню по виду: «попробовать новый опыт». В целом, они детали обсуждали ещё в переписке.       — Третий вопрос: Чай, вино или пиво.       — Два выбрать нельзя?       — Распиши почему.       — Нахуя?       — Надо.       — Кому, блять?       Мирон не ответил. Слава с бушующим в груди раздражением написал сочинение следующего характера:       «При выборе между чаем, вином и пивом хочется выбрать сразу несколько вариантов. А почему? Всё зависит от настроения. Когда ты хочешь отдохнуть, ты пьёшь чай. Для любых бесед и семейных посиделок чай также лучший выбор! Однако, если ты один или на свидании, то разумнее выбрать вино. Вино поможет расслабиться, а ещё обладает незаурядным вкусом. Проблема вина — слишком дешёвое почти всё хуёвое, а дорогое — жаль тратить бабки, вдруг не понравится. Пиво же вещь универсальная. Оно излечит душу, когда ты заебался. Оно прекрасно подходит для встреч с друзьями, для просмотра футбола и вообще чего угодно! А самое главное, даже дешёвый вариант может быть неплохим. И как же выбрать из этих трёх совершенно разных напитков?! Выбираю воду — так как организм человека состоит из воды».       Мирон настолько заинтересовался этим сочинением, что, когда Слава дописал, аккуратно прижал листок пальцем и притянул его по столу к себе. Ловко развернул и принялся читать, сильно щурясь. Слава сидел довольный.       — Мне заказать хорошее вино? Думаю, бокал плохо не сделает.       — Я пришёл в заключении к воде. И ты уже заказал чай.       — Мы не семья, Слав. И у нас не «любая беседа», — он обратился к тексту, чтобы процитировать, а затем вернул взгляд ровно в Славины глаза. — Из всего тобой перечисленного лучше всего подходит вино. Какое предпочитаешь: сладкое, полусладкое, сухое, полусухое? Кстати, пишешь без ошибок, хвалю.       — Пять поставишь? — скривился Слава. Мирон заулыбался до глубоких ямочек в уголках губ, забрал молча ручку и вывел кривоватую синюю пятёрку.       — Прости, что не красной. Не прихватил, — трагично сообщил он.       Странный мужик, но Слава начал к нему привыкать. В меру ебанутый, в меру серьёзный, в меру бесячий, в меру симпатичный. Короче, какой-то он просто обаятельный. Свалить от него не хочется, на маньяка не похож, авось и свяжет заебато. Слава уже потихоньку приобретал предвкушение.       Когда им принесли чай, Мирон по правде заказал вино. «На ваш выбор, дорогая Дарья». Эта сволочь ещё и в меру галантной была. Славе захотелось ручку всё-таки забрать и воткнуть ему в глаз.       — Это что, конец теста? Я уже разогрелся. Могу отзыв по Преступлению и Наказанию накатать.       — Хочешь поговорить о книгах? Я только за.       И они говорили. Часа, наверное, полтора. Не только о книгах. Мирон часто упоминал определённые места в Питере, Берлине и Лондоне, с некой любовью его журчащий голос обводил персонажей, события, а ещё свои эмоции. По разговору Мирон получался очень эмоциональным человеком, сильно, прямо-таки сильно подверженным влияниям извне. На эмоциях от книг он приобретал политические взгляды, самозабвенно учился или впадал в апатию, бил татуировки, вдохновившись персонажем или одной лишь небольшой написанной фразой. Его юношеские стремления казались такими забавными, что Слава неоднократно смеялся, называл его ебанутым и, медленно поглощая вино, напрочь забывал, что перед ним доминант, а он пришёл побыть ему моделью.       — Я тебе отвечаю, что в подростковом возрасте для меня «Над пропастью во ржи» была охуенной. Вот просто обожал её! Перечитал раз пять. У меня столько… знаешь, коннекта было с главным героем. Сейчас я уже спокойнее к ней отношусь, но тогда, одно время, мне искренне казалось, что нет книги лучше. Татуировка на плече с тех пор и осталась, тоже дорога как память. Всё моё тело храм памяти самому себе, своим желаниям, стремлениям, смыслу жизни.       — Ты такой дохуя осознанный.       — Я такой раздолбай, — мягко поправил Мирон.       — Не знаю, мне не понравилась эта книга. Я тоже прочитал её в юном возрасте, но у меня на протяжении всей книги было ощущение, что главный герой какой-то выёбистый долбаёб, который нихуя в жизни не добился и таким темпом не добьётся. Всё там такое глупое и незначительное, не вдохновляющее, и далеко от нашего менталитета. И это его желание работать ловцом… ну бля, такой сюр. Я перечитал потом её в возрасте чуть постарше, но всё равно не проникся этим Колфилдом. Мимо меня. Да, такой герой должен откликаться, особенно в том возрасте, ведь он эмоциональный буйный подросток, жаждущий… мечтаний. Я не могу назвать это по-другому. Но не откликается ни капли.       — Неужели ты всегда был практичным?       — Нет, не был, конечно. Я и не практичный человек. Эмоции меня просто трогают где-то глубоко. Это всё какое-то поверхностное, напускное. Мне больше нравятся более глубокие размышления и страдания. Такое, что цепляет за душу, до слёз, понимаешь? А эти вспышки кажутся такими бессмысленными.       Мирон смотрел на него с какой-то нежной пьяной улыбкой, играя каплями вина в своём бокале. Официант несколько раз подходил предложить ещё вина, но он всё время отказывал. Чай тем временем уже остыл, но Слава всё равно его налил себе и выпил полчашки.       — Тебе бы пошли слёзы.       Слава чуть не подавился, благо давиться было нечем: он как раз закончил пить.       — Мне нравится такой кадр, — продолжал Мирон в том же полупьяном (будучи весьма трезвым человеком) тоне. — И, конечно, в верёвках. Чтобы руки за спиной. А ты… пожалуй, на коленях. У меня легко встаёт от подобных мыслей, и дальше сложно удержать фантазию. Ты как, готов перемещаться дальше?       Слава не был уверен, что готов. Во-первых, он успел слегка позабыть об истинной причине их встречи. Во-вторых, у него тоже встал. Притом так быстро, как ни разу не вставало на порно. Новый опыт интриговал, винишко расслабляло, и страх «нового» уже почти перестал кусать за пятки. Но только «почти».       — Ну… да? Надо только счёт оплатить. Мы как, пополам?       — Брось. Кавалер ухаживает за дамой.       — Слушай, я…       — Не дама, конечно. Но я всё равно твой кавалер, — подмигнул Мирон и позвал коротким жестом официанта.       Слава продолжал чувствовать напряжение. В спине, животе, грудной клетке всё вновь скрутило. Но стыда, страха было меньше, чем в начале. Теперь лидировало предвкушение.       — Ладно, ты хорошо маринуешь, — сдался он.       Мирон только подмигнул.       На улице был припаркован его автомобиль. Чёрный BMW — массивная серьёзная машина, которая отчего-то очень хорошо сочеталась с таким простым на первый взгляд мужчиной в чёрном худи со светлыми джинсами.       Когда они устроились в салоне, Мирон настоял на ремне безопасности и потом, когда машина медленно выруливала на проезжую часть, сообщил:       — Я бы первично связал тебя уже здесь. Легко, просто руки. И даже есть чем. В багажнике лежит. Но лучше ты просто будешь думать о том, чего я не сделал, хотя мог.       — Ты так типа играешь?       — Типа играю, — кивнул Мирон.       Такой он был самоуверенный, Слава и шипел ядом, и тащился. Тащился, пожалуй, больше.       — Продолжим разговор?       — Про слёзы на моём лице?       Мирон усмехнулся. Так быстро и легко короткий смешок слетел с его губ, что Слава сам охуел с того, каким очаровательным он показался. Что за существо контрастов? Что за милый человек, желающий поставить на колени и увидеть слёзы на чужом лице?       — Нет, про слёзы не хочу. Неудобно водить машину со вставшим хуем.       — Был опыт?       — Даже больше. Одна мадам извернулась и устроилась в ногах. Крутил баранку, пока она с удовольствием отсасывала и пользовалась тем, что я смотрел за дорогой и не контролировал все её шалости. Мелкая дрянь. Красивая и сосала хорошо. На штраф из-за неё чуть не влетел.       Интонация у Мирона была ласково-обыденная. Таким голосом можно вспоминать о своей кошке, которая разбудила тебя в четыре утра, потому что проголодалась. Слава наблюдал за его выраженным профилем почти не скрываясь, но всё-таки не прямым взглядом, а так, задумчиво направленным между окном и лицом Мирона.       — Так вот, по поводу эмоций. Глубокие эмоции, которые ты генерируешь из себя, находясь в мега-чувствительном состоянии от книги, весьма схожи с теми глубокими эмоциями, которые ты получаешь на Тематической сессии с приятным, а лучше любимым человеком. До последнего нам с тобой далеко, но хотя бы первую встречу, я надеюсь, мы проведём хорошо. У меня достаточно давно не было партнёра для удовольствия. В последнее время я чаще преподавал шибари. Учил связывать: и для подвесов, и для партера, убирал ошибки, которых могли нахвататься новички на уроках в youtube’е или по найденным на форумах гайдах, делал, на мой взгляд, главное, учил верхнего управлять сессией, а не отдавать главенство верёвке в его руках. Очень часто юные бондажисты… знаешь, мельтешат, не могут даже базовый узел завязать как надо. У них сползает верёвка, теряется натяжение, они начинают пробовать поправить обвязку пальцами, но она плывёт всё больше и сползает на нерв. Кошмар, остаётся только развязывать и начинать сначала. Я насмотрелся на множество совершенно разных пар и отдельно взятых людей. И многие из них поначалу нервничали так же, как и ты. А ко мне зачастую всё-таки приходили парами, а не по одиночке. Парами легче нервничать, знаешь? Тревога делится на двоих, ошибки одного легче переживать другому, можно всё переводить в юмор, потому что находишься со знакомым, а чаще любимым человеком. Да, они нервничали, но заметно меньше и легче переживали стресс. Я тоже поначалу много нервничал. Шибари, ух! Страшная тема, взрослая, непонятная, влекущая, особенно в пубертат и когда не особо везло на тёлочек.       — Не особо?       — Ты моё ебало видел? — весело уточнил Мирон.       — Ну… весьма… обаятельное.       — Ну, щас обаятельное, тогда такое себе. Давали неохотно, плюс я — мелкий закомплексованный пиздюк. К тому же, с желаниями, будто вурдалак какой-то. В общем, нервов тогда было дохуя. Но втянулся быстро. Прям с первой партнёршей мне не повезло, честно скажу. Такая стерва оказалась, врагу не пожелаешь. Но паре нужных вещей она меня научила. А дальше и моё любопытство, и нормальные наставники постарались. Твои эмоции направлены вглубь себя, а мои либо ещё глубже, либо хуярят вовне. Люблю концентрироваться на чужих эмоциях, вытягивать их из глубины, заставлять искренне наслаждаться болью и унижением. Знаешь, течь, как суку. Мужчин тоже можно вывести на такие эмоции, с ними даже драйвовее. Они всегда более закомплексованные, зато когда раскрываются, там такой потоп!.. Кайфово, когда человек изначально открытый, но, когда он шипастый, в себе зажатый, и ты смог пробраться сквозь его шипы и разворошить нахуй всё нутро — какое же это охуенное чувство.       — Звучишь как маньяк.       — По эмоциям — вероятно. Я люблю охуенные вещи. И симпатичных мальчиков, — Мирон опять подмигнул, и Слава нашёл этот жест весьма приятным.       — Мы не договаривались о сексе, — напомнил он.       — Верно. Если что-то поменяется, сообщай. Я не против с тобой переспать. Даже не так. Я уже хочу с тобой переспать. Хотя ещё даже не видел тебя связанным.       — Расхочешь, когда увидишь?       — Я тащусь от своей обвязки, Славик. Моя нынешняя самовлюблённость позволяет мне кончить на фотографии собственных моделей.       Информация… интересная. Слава решил не подъёбывать Мирона. Но язык оказался быстрее мозгов.       — Не большевато ли эго для обычного еврейского мальчика, которому тёлочки за ебальник некрасивый давать не хотели?       — Ммм, думаю — нет. Если я в чём-то охуенный, то я в этом охуенный. Я умею в этой жизни хорошо делать только две вещи: переводить и ебаться. Качественная обвязка входит во второе.       — Ты давно работаешь переводчиком?       — Я не совсем он. Не суть. Неважно. Акцент на втором. Тебе понравится, мне понравится, нам всем понравится. Мы приехали. Выходи.       Дверь машины хлопнула, водитель уже испарился со своего места, а Слава только начал расстёгивать ремень. У Мирона в жопе словно был установлен моторчик: он всегда неожиданно быстро подскакивал и также быстро исчезал. Жил он в обычном шестиэтажном строении приятного блеклого цвета, на самом последнем этаже. Квартира оказалась светлой, просторной и с высокими потолками. Обычную гостиную с диваном, столиком и пианино украшал здоровенный книжный шкаф длиной метра в три, в высоту полтора, полностью забитый книгами, и деревянное крупное кольцо, свисающее с потолка. Недалеко от кольца были вделаны другие крюки и скобы с продетыми в них джутовыми верёвками.       Слава стоял в тапочках по центру комнаты, заинтересованно подняв бошку вверх — на кольцо.       — Не в этот раз, — осведомил успевший ополоснуть в ванной руки Мирон, неожиданно появившись за спиной. — Я не верю пока что в твою пластичность, а ты не веришь мне, чтобы спокойно чувствовать себя на весу. Сегодня в программе у нас партер, то есть, работа на полу. Предпочтёшь в одежде или обнажённым? Насколько тебе не стыдно себя показать?       Слава стянул худи. Под ним оказалась плоская грудная клетка с несколькими волосками на сосках. Живот имелся впалый, грозящий скоро перерасти в выпуклый. Мирон критически осмотрел его, но ничего плохого не сказал, и как будто ему понравилось.       — Хорошо. Теперь низ.       Он деловито прошёл к дальнему комоду, в котором обнаружилась целая коллекция верёвок разных цветов и материалов, разной обработки и длины.       — Я хочу эту — самую обычную джутовую и… пожалуй, вот эту фиолетовую. Тоже джут, но крашенный. По груди и спине пойдёт фиолетовая, руки с тобой уберём базовой.       Пока он говорил, Слава разделся до носков. Мирон повернулся с верёвками и опять оглядел его критически-оценивающим взглядом, но на этот раз он был более… сосредоточенным? Он не осматривал предмет вожделения, нет: он смотрел на модель, на будущее место работы. Славу обдало дрожью одновременно и от возбуждения, и от досады. Они друг другу никто, разумеется, но он надеялся на бо́льшую… эмоциональную близость, а не становиться телятиной на крюках мясника.       И всё же «рабочий взгляд» Мирона был притягательным. Полностью сосредоточенные глаза, светло-серые, изучающие особенности тела, изгибы, а потом и руки — щупающие кости, нервы, беспардонно лапающие везде, где им заблагорассудится. Округлое лицо с тонкими скулами, делающие его более острым. Причёска какая-то бандитская, под ноль почти, и ужасно выразительные брови, скачущие по лицу туда-сюда, придающие своими плясками лицу хозяина невероятную харизму.       Слава расслабился, прикрыл глаза, сделал выдох.       — Это правильно, — услышал он рядом голос. Открыл глаза и увидел владельца голоса ну слишком рядом, меньшем чем в локте по расстоянию. — Расслабься, ты в надёжных руках. А свои заведи-ка за спину. Да, вот так. Умничка. Хороший мальчик. Вкусный мальчик.       — Педофил, — беззлобно сообщил Слава, прислушиваясь к собственным ощущениям, пока Мирон примерялся верёвкой.       — Да, начать лучше с груди. Это лиловая. Стой смирно, хорошо?       Слава стоял смирно, порой старался даже не дышать, когда Мирон стоял к нему вплотную, делая узел на животе и груди, чтобы через него провести вторую верёвку, связывающую руки.       Магия шибари, виденная им ранее исключительно на роликах, фото и артах, сейчас воцарялась в жизнь. Верёвка скользила через петли с удивительной лёгкостью, всего за несколько минут на голом теле уже расцвели узоры, а потом в руках, последовательно, постепенно, появилась скованность.       — Мы тебя крепко-крепко свяжем, — мелодично прошептал Мирон, заканчивая возиться с запястьями.       Слава слегка свёл коленки из-за прострелившего возбуждением паха. Мирон обошёл его со всех сторон, остановился ровно перед ним и вплёлся ладонью в волосы. Сжал пальцы. Крепко. У него вообще очень крепкая хватка была. Слава громко выдохнул и так же громко, как ему казалось, сглотнул.       — Хороший, очень хороший. Ты хорошая модель, Славик. Очень хорошая.       Слава дёрнул плечами, ощутил верёвки, ощутил руку в волосах, ощутил лёгкий страх, вызвавший бурю приятных, пока ещё тлеющих эмоций. Наверное, это магия сессии, но между ними сейчас происходило что-то… другое. Слава безропотно, но с гулко стучащим сердцем, опустился перед ним на колени, когда рука легко выскользнула из волос и определённо ясно надавила на плечо.       — Посиди. Привыкни. Тебе нравится? Говори, а я пока тебя сфотографирую.       Славе очень не хотелось терять это ощущение… ладони на себе. Не то, чтобы покровительства, это им не было, слово совсем не подходило, но вот пока Мирон его касался, ему нравилось. Он чувствовал их… связь, их единение, их взаимодействие. Ему хотелось тянуться к нему. И в верёвках находиться было одно удовольствие, они держали крепко, где-то давили, но не пережимали. Давили отчасти сильно, до боли. До такой вот приятной, не раздражающей боли. В разных точках.       — Ноги тоже надо. Но это потом. С этой закончим, перейдём к следующей. На следующей ты будешь лежать на полу. Почти лежать. Полулежать, полустоять. Okay?       — Да. Мне в целом… нравится.       Мирон улыбнулся с коротким good. Дальше он фотографировал. И даже просил позировать. Говорил куда-то повернуть голову, но по итогу сам подходил и вертел подбородок, куда хотел. Просил раздвинуть ноги и раздвигал их сам, просовывая между ними свою ступню в белоснежном носке. Требовал выпрямиться, но подходил ближе и выравнивал сам, то дёргая за верёвку, то легко ударяя по груди или спине, то грубо беря за плечо.       Фотографий было сделано достаточно. Мирон сел на диван полюбоваться. Славе казалось, что он сидит перед ним абсолютно голый и беззащитный. А потом он понял, что не казалось. И щекочущего, волнующего душу страха стало ещё больше. Мирон жадной змеюкой питался этим страхом, питался этими эмоциями, а свои демонстрировал только горящими глазами или острой улыбкой. Слава перекачнулся с колена на колено, передёрнул плечами и опустил красную, горящую голову в пол.       Он хотел. Его это всё-таки… трогало. Он знал о себе это и раньше, поэтому и попросился на встречу, поэтому и сидел в тематических пабликах и смотрел подобные видео. Но одно дело отдалённо желать, а другое — наконец попробовать. Ощутить эти верёвки, это влияние другого человека. Всё вроде по правилам. Можно сказать — я заебался, развяжи меня, я ухожу. И Мирон пожмёт плечами, встанет, развяжет, отпустит… Всё так легко, просто. Всё так реально, потому что это реальность, это случилось. Но всё равно… фантазия, она, превращаясь в жизнь, либо умирает, либо до последнего кажется фантазией, или становится ею даже больше. Такое бывает, когда реальность превзошла все ожидания. И она превзошла. Просто верёвки — пф. Человек, который связывает, который смотрит, наблюдает, анализирует, контролирует, фотографирует, сидит и слушает, созерцает. Человек — второй человек делал все эмоции от телесных ощущений намного-намного ярче.       Мирон сидел на диване, широко расставив ноги, и смотрел на него, на Славу, и ничего не говорил, даже когда от смущения, вызванного собственными пошлыми мыслями, он опустил красную бошку вниз. Ничего не говорил он и дальше, но спокойно лежащая на диване рука поползла по бедру и погладила через джинсы вздыбившуюся паховую область.       «Мирон», — позвал Слава у себя в голове, краснея ещё больше сразу от двух вещей: он стеснялся желания, которое возникло в голове, и ещё больше стеснялся произносить его вслух. Звать его по имени.       «Мирон», попробовал он сказать ещё раз. Пока что только в голове. Вышло увереннее.       — М… кхм.       Мирон опустил голову к плечу, треснул какой-то сустав.       — Руки несильно затекли? Время ещё есть, но, если хочешь, можем сменить позу.       — Да, позу сменить было бы неплохо.       Фантазий разгулявшихся было столько, что Слава всё-таки послал нахуй свой стыд и пошёл по пути — будь что будет. Хотя горло его всё-таки подвело. А ещё, что странно, ему было не совсем комфортно… управлять процессом. Да, важно, чтобы ему ничего не пережимало, чтобы его мнение учитывалось, но вместе с общей напористостью Мирона в мелочах, Слава уже как-то стал желать, что тот сорвётся и… сделает что-то из того, о чём они не договаривались.       — Блять, это плохо, — пробормотал Слава.       Мирон только подошёл к нему и удивлённо замер.       — «Плохо» что?       — Хуйня в моей башке. Не суть. Ты охуенный.       Мирон выглядел одновременно растерянно и польщённо. Его брови недоумённо вздымались вверх, а губы глубоко улыбались.       — И что же это за хуйня у тебя в башке, Славик? Не поделишься?       У Мирона татуировки были даже на пальцах — на костяшках была выбита какая-то поебота. Слава сколько ни пытался разглядеть, так и не понял, что там именно. Какие-то почеркушки. Но выглядело неплохо. И на тыльной стороне обеих ладоней тоже были татуировки. Татуировки, как ранее было сказано, Славе нравились. И чувство, когда эти пальцы закапываются и на всю ладонь пропадают в волосах, ему отчего-то тоже очень понравилось.       — Ну. Про сменить позу.       — Что с этим не так?       — Да всё так. Просто… такая поза меня устраивает.       «Блять», подумал Слава и громко выдохнул. Мирон покрепче сжал пальцы в волосах. Когда Слава поднял на него глаза, на него в ответ смотрели плотоядно.       — Знаешь, меня тоже.       Дальше ничего не произошло, хотя намёк на зелёный сигнал явно был получен.       «Ну блять, кайф. А дальше? Ломай меня уже, семпай, блять». Слава поёрзал на полу. Колени начинали неприятно болеть, но он уже нацелился на дальнейшее стояние. Только надеялся, что не слишком долго придётся ходить вокруг да около. Только вот Мирон продолжал ничего не делать.       — Мирон?       — Назови меня мастером.       — Семпааай, — всё-таки протянул Слава и ойкнул. Мирон крепко, очень крепко сжал его волосы на затылке. Ощущения были болезненными, но волнительно приятными. — Господин, хозяин, владелец, повелитель, сэр, Иисус Христос…       — А, — как-то медленно-отчётливо произнёс Мирон. — Ты из той породы, что любят выёбываться и выводить верхнего из себя. Не напомнишь, как это называется?       Слава облизал губы и продолжил:       — О Великий Солнцеликий, Творец всего сущего, невероятно охуенный связыватель всего и всех, поэт горячих ночей и раб вечного искусства! Князь, Ваше величество, учитель, наставник, пресвятой отец!       Мирон ударил. Ладонью. Хлёстко, звонко, больно. Слава мигом заткнулся с чумной лыбой. Они об этом не договаривались. Не обсуждали заранее и даже близко подобную тему не поднимали. Про секс ещё были разговоры, даже про игрушки, про ролевые игры, зажимы, свечи и тому подобное. Всё это в первичном разговоре хотя бы упоминалось, но про пощёчины там не было ни слова.       — Мааастер, — протянул Слава шкодливо, глядя прямо в потемневшие глаза Мирона. Он был… не зол, нет, это другое состояние. Изменённое. Слава вновь начал погружаться на ту же волну, что и раньше. На волну Мирона. Он тащился от связывания, и Слава это чувствовал. И ещё он тащился от давления, от контроля и, пожалуй, лёгкого (или нет) избиения.       Слава сразу ставил всё в красно-жёлтый, потому что не доверял незнакомому человеку. И по-хорошему, сейчас ему доверять тоже нельзя. Но оно всё такое… относительное. Сейчас взяло и ёбнуло, захотелось. И Слава уже не мог себя остановить. Не мог заткнуться, не мог прекратить желать его. Этого ебучего еврея. Его… извращения, его кинки. Он хотел получить всё это на себе, хотел продолжить взаимодействие, связаться ещё крепче в эмоциональном плане. Адреналин хуярил так сильно, что Слава, пока смотрел на Мирона, желал горячего продолжения, напрочь забыв о прошлых страхах и даже не замечая собственное сердцебиение, застрявшее в ушах.       — Мир… — большой палец надавил на нижнюю губу, прошёл в рот и надавил вниз на язык. Слава слегка закашлялся и поднял на него широко раскрытые испуганные глаза.       Это был страх предвкушения. Он не боялся.       — На что ты мне даёшь зелёный свет? — всё же уточнил недовольно, прямо скажем резко Мирон. Ему не терпелось.       Слава чувствовал какую-то удивительную теплоту, играясь с ним. Ему захотелось растянуть момент на подольше. Он поднял глаза к потолку, поджал и стал нарочно вылизывать изнутри губы, как бы мысля, когда палец дал рту волю, и в общем изображал вид бурной деятельности, тогда как на самом деле он не думал вообще ни о чём. Точнее думал, если так можно назвать мелькающие перед глазами порнушные сцены.       — На… Нааа то, на что не дан крааасный, — протянул по итогу Слава, опять перемещаясь с колена на колено. Боль в ногах и плечах стала очень ощутимой, почти неприятной. Мирон каким-то небрежным жестом взял его нижнюю губу двумя пальцами, оттянул, отпустил и выдал нового леща. Такого же смачного.       Слава длинно выдохнул. И забыл про недовольство болью в руках и коленях. Не так уж и сильно пульсировали колени, не так уж и сильно верёвка врезалась в плоть, нарушая кровоток.       — Если сейчас ты будешь говорить «красный» на любое действие, которое я буду делать, я тебя выпорю чем-нибудь тяжёлым и похуй на твой красный, — предупредил Мирон.       Слава сразу понял, что «хорошим» Мирон не был. Да, вид «хорошего мальчика», такого доброго и солнечного он часто изображал, и вполне себе таковой была часть его личности. Эдакий книжный ребёнок, держащийся за мамину юбку и всячески её радующий своим примерным поведением. Но из рассказов про жизнь в гетто, про дурь, отмороженных друзей и из описания разбитых улиц или «дружков» с Ист-Энда, а ещё из всех этих скачков от милого к строгому, он самовлюблённого к кавалеру, Слава отчётливо понимал, какой типаж на самом деле кроется в Мироне.       Ну, во-первых, он был садистом. С ЧСВ достаточно объёмным, чтобы тащиться от себя и своих действий. А во-вторых, ему надо было владеть ситуацией. У него на это гиперфикс. Он в центре внимания, он суёт свой еврейский нос во все дела, он контролирует происходящее, он держит верёвку, он связывает жертву, он решает, он трогает, он не спрашивает, хотя порой, конечно же, вспоминает, что должен быть «хорошим». И с натяжкой пытается им, «хорошим», стать.       — Красный.       Славе было очень интересно, какой Мирон не хороший.       Мирон улыбнулся ну как-то очень тепло и кровожадно одновременно.       — А, да, я вспомнил. Brat. Такой нижний называется Brat’ом. Но я не tamer, Слав. Ты перепутал. Я… ммм, как бы тебе сказать…       — Пиздабол?       Улыбка с губ Мирона не пропала. Казалось, она стала даже глубже.       — Знаешь, я бы хотел сказать дрессировщик, воспитатель, что-то вот такое, но нет. Как-то не то. Как-то не про меня.       — А что же про тебя?       — Я садист, Славуль.       И так это было невинно-сладко сказано, что голосом можно было наебать любой искусственный интеллект или человека с аутизмом. Да даже ребёнка совсем ещё маленького и собаку такой интонацией надурить было легко. А Славу пробило чем-то, напоминающим холодный пот. Предвкушение, правда, никуда не делось.       — Не думаю, что я мазохист. Мы с тобой только на шибари договаривались.       — М? А давай проверим.       — Красный?       — Я тебе что пару минут назад сказал? — добродушно уточнил Мирон, уже отворачиваясь и собираясь уходить.       — Стой! Может, не надо? Я в плане. У меня уже затекли руки, понимаешь…       — Понимаю, — очень даже понимающе кивнул Мирон, перебивая. Славе начало казаться, что он попал в какую-то альтернативную вселенную. Самое главное, что в неё он сам себя загнал. И всё равно эмоциональная волна с Мироном была почти на одном уровне. Только Слава до конца не понимал правила игры, а Мирон их явно в своей неглупой еврейской голове успел выстроить. — Ты, видимо, любишь спиздануть лишнего, поэтому хочешь, чтобы тебе заняли рот?       — На самом деле нет, но было бы неплохо.       Рука с татушками — ей могла быть одновременно и левая, и правая, но здесь имеется в виду именно правая, ибо её владелец порядочный правша, — вцепилась в волосы, как коршун цепляется в добычу. Слава громко застонал от пронзившей его боли. Потом хватка немного ослабла, но только затем, чтобы ладонь сползла пониже, очертила красный след от удара на щеке и грубо вцепилась в рот. Давящий на подбородок снизу указательный палец ощущался каким-то слишком твёрдым, а от большого во рту Слава стал ловить рвотный рефлекс.       — Ротик хороший, глотка глубокая. Ты говорил, что минет делал раз или два по пьяни. Жаль. Хорошо у тебя не получится. Но ты уж постарайся сделать не совсем хуёво.       — Как баба в машине?       — У, до её уровня тебе ещё сосать и сосать, зайчуш.       — Большой опыт?       — Да. Она так-то свитч, но много лет была сабмиссив, в том числе у весьма жёстких тематических. Научилась всякому дурному.       — О, прям свитч? То есть вы с ней?..       — Прям свитч. Но, разумеется, не со мной.       — С тобой можно быть только нижним, разумеется.       — Разумеется, — серьёзно подтвердил Мирон, опуская руку себе на пах. Он не стал полностью спускать штаны, только достал стоящий член и сразу же ударил головкой по его губам. — Ротик открываем.       — Глазки закрываем.       — Ну это уже на твоё усмотрение.       — Вау, не будешь требовать зрительного контакта?       — Жаль, что ты стоишь не на горохе, — с улыбкой ответил Мирон. — Могу устроить.       Слава раскрыл рот и принял в себя член. Вошло… нелегко, прямо скажем. Ствол был уже в полную мощь напряжённым, сильнее только перед оргазмом и во время. Никакого разгона на маленьком писюнчике, никакой щадящей ласковости от партнёра. Мирон опять вцепился в волосы, проскрёб пальцами по затылку и сильнее вжал Славино лицо в свой пах, заставляя почти что с лёту взять во весь размер. Слава и закашлял, и тошноту в самом носу ощутил, и подступившие к глазам слёзы, одна из которых уже даже покинула веко и покатилась по щеке.       Сказать «полегче» Слава не мог — речевой аппарат занят. Даже руками не помахать — связаны. Мирон держал основание члена левой рукой и контролировал, чтобы он точно попадал в рот. И отчего-то Слава был уверен, что за неосторожный или намеренный «кусь» от последствий из него вырвется: «ая-блять-как-больно-ай». Колени дали о себе знать острыми приступами боли и лёгким онемением. И стоящий член заныл, стал жаться почти в живот. Особенно он дёрнулся на воспоминании: на воспоминании, что Мирону хотелось бы увидеть слёзы на его красном лице.       Что ж. Слава их уже ощущал. Он расслабил глотку и попытался унять хоть сколь-нибудь рвотный рефлекс.       — Расслабь пасть, зайка. Давай, шире рот. Шире. Будь хорошей блядью. Ты ведь хочешь как она. Эта чертовка сама полезла в дороге. Как ты, повыёбываться любила. Но она больше brat, а ты как будто нет. Ты просто испорченный низ. Тебя, Славочка, надо бить и любить. И, думаю, можно совмещать.       В какой момент минета они дошли до любви, Слава не понял. Он пытался не сблевать. Мирон въезжал в него и выезжал так, будто гнал машину на запрещённые сто тридцать по пустой вечерней дороге. Одна рука с сигаретой лежала на опущенном окне, вторая лениво крутила руль. Так Мирон и выглядел. Слава его плохо видел за слезами на глазах, но образ создавался прям точь-в-точь.       Когда Слава слишком закашливался, Мирон всё же давал секунду-две воздуха. Очень великодушно. (Нет.)       — Расслабь рот. Расслабь, блять, кому говорю. Горло тоже. И терпи. Похуй, как тошнит и хочется выплюнуть, терпи, сука.       Головка проскальзывала по нёбу и упиралась в заднюю стенку горла. Слава сидел перед ним на коленях связанный, весь красный, в соплях и слезах. А хуй предательски стоял. Слава до последнего надеялся, что не настолько он мазохист.       Но нет.       Настолько.       — Сука, как сложно кончить от дерьмового минета. Тебе ещё учиться и учиться. Даю последнюю попытку. Хочу кончить тебе в глотку, а не на лицо. Давай. Дыши. Воздух набираем.       — Экх!       Член въехал до упора. Слава стал давиться, громко кашлять, горло при этом судорожно сжималось, а зубы мимолётно цеплялись за нежную кожицу необходимого для оплодотворения агрегата. Глотку оплодотворить не получилось. После очередной ругани и недовольных рычащих «терпи» Слава стал так сильно кашлять и истекать слезами, что Мирон резко убрал из него свой член и звонко шлёпнул по щеке.       — Слава, это плохо. Я бы даже сказал ужасно.       — У тебя, кх-кх, завыш, акх-ммм… Завышенные требования. Блять…       — Нормальные у меня требования.       — К рабу, блять?       — К нижнему, — пожал плечом Мирон и встал за ним.       Славе стало не по себе. Волна, на которой они скользили вместе, оборвалась. Она незаметно ушла, хотя самому Славе как будто бы всё нравилось. Это было… экстремально, но в принципе он бы хотел это повторить потом, когда восстановится горло. Он бы в целом… хотел это всё повторить. Мирон сам, первый, эту волну оборвал, он просто стоял и развязывал ему руки, потому что пришло время. Слава начинал ловить паничку.       — А ты… берёшь разве?       — Что беру? Взятки? Мужчин под два метра в собачьей позе? Флаеры у бабушек на морозе с грустными глазами? Деньги за сессии и покалеченные нервы?       — Нижних.       Мирон как-то смягчился и ответил рассудительно спокойным голосом, почти таким же рокочущим, какой звучал, когда он был доволен или в предвкушении «вкусного», хорошей модели или горячей сессии.       — Нижних я всегда беру, если мы сходимся. У меня никого нет последний год, до этого были отношения. Года два тематические, до этого три года совмещал. Точнее, там была отдельно ваниль, отдельно Тема, но моя мадам начала ревновать, поэтому напросилась с ванили на Тему и не вывезла.       — Тебя попробуй вывезти, ты же ёбнутый.       Мирон подвис. Дальше стал развязывать медленнее. Слава вдруг понял, что его незатейливые ругательства, в которые он нихуя не вкладывал, реально задевали этого человека. Прям задевали. Прям значительно. Прям каждое слово делало неприятно. Удивительная власть над доминантом. Просто покуситься на его эго. Особенно на такое, размером с Олимпийский. Эти самые хрупкие. Чем больше размер, тем эпичнее рассыпаются на мелкие кусочки.       Развязка закончилась. Про новую Мирон пока не говорил. Ебало у него было нейтральным, а значит, он «обижался». Слава наконец поднялся на ноги и вытолкнул из своего сердца:       — Слушай, мне понравилось. Я это… просто брэчу, ок? Это не красный. Ничего из… того, что ты со мной делал.       Мирон оглядел его оценивающе, как в тот первый раз, когда увидел без одежды. Слава поёжился под его пристальным взглядом и осторожно поинтересовался, чтобы перебить неуютную тишину:       — Мы продолжим? Ты говорил, что следующая будет лёжа на полу.       — Да, только с корректировками. В планах жопа у тебя была белая.       — А будет?       — Лилово-красная.       Что ж…