Чайная церемония

      Закатные лучи солнца прошивали сквозь окна обширные апартаменты Грэм-де-Ванили. Амели сидела в гостиной, механически читая какой-то журнал- мысли ее унеслись далеко-далеко. Она улыбалась.       Давно детский смех не оживлял эти холодные и пустые комнаты. Теперь она слышала его- чистый, как звон серебряных колокольчиков, живой детский смех. Даже не верится, чтобы после всех слез, запечатленных этими зеркалами, после страшных секретов, подслушанных равнодушными картинами, после одиночества и отчаяния, которыми набухли слезовидные кристаллы роскошных люстр, здесь рождался смех.       Амели слышала, как гремели передвигаемые стулья, как раздавались бойкие голоса, она с любопытством подсматривала, как то Кагами, то Феликс выбегали из комнаты и искали что-то по всем апартаментам. Амели сгорала от любопытства, наблюдая кражу четырех горшков красной герани и электрического чайника. Ей было особенно страшно интересно, зачем им электрический чайник.       А в комнате Феликса, что только начала превращаться из клетки заключенного в комнату подростка, тем времени выросло… что-то. Кагами и Феликс стащили четыре стула вместе и накрыли их тяжелым зеленым пледом- получилось что-то вроде домика, но этого было недостаточно. Они собрали со всей гостиной диванные подушки и уложили их вокруг. Несколько зеленых подушек с рюшами ушло под крышу- для уюта.       Стулья были обращены сидушками внутрь домика: Кагами и Феликс расставили цветы на каждую из них. Феликс поставил посередине прикроватную лампу: она светилась неярко, но согревающе и обнимающе, помигивая в полумраке зеленой берлоги, позолачивая красные пучки герани.       Ребята забрались в домик проверить, все ли как надо. Улыбки их ярко искрились, и казалось, искристое счастье озаряло темные своды ярче лампы. Кагами и Феликс, ужасно довольные собой, уселись друг напротив друга на колени, затаили дыхание и замерли, вслушиваясь в тишину. Ветки красной герани изгибались, как подобает изгибаться растениям на японских фресках, а ее терпко-сладкий запах разливался в нагретом воздухе, в неверном золотистом свете.       — Чудесный тясицу, — нарушила тишину Кагами, улыбаясь Феликсу, — Так называется чайный домик.              — Как в энциклопедии, — подхватил он, — Только без окна.       — Могу поспорить, что лучше нашего тясицу не найти ни в Японии, ни в энциклопедии, — взгляд ее нежно смягчился на Феликсе.       Рука Кагами потянулась к электрическому чайнику в тени угла и нажала на кнопку. Чайник тихо зашипел. Его провод тянулся к розетке снаружи.        — В Японии воду кипятят в чайном котелке — тягама — на очаге посередине тясицу, — говорила Кагами, — Но поскольку мы не хотим спалить дом, у нас все прозаичней. Можешь представить, что это шумит листва       — В теории, я не против спалить этот дом, — усмехнулся Феликс, — Но если хочешь, могу просто представить чайный сад.       — Он называется тянива, — уголки ее губ искристо приподнялись, — Только смотри, когда будешь палить дом, пожалуйста, не обожгись.       — Я буду сама осторожность, моя королева. Так значит, тянива, — повторил Феликс так, будто это было самое прекрасное слово на свете, — Вы его самый прекрасный цветок! — он взял ее руку и поцеловал. Кагами рассмеялась.       — Ты тоже ничего, — смеялась она, — Феликс, это очень мило! но я тебе уже советовала не читать книжки по искусству придумывать комплементы. Твои собственные мне больше нравятся.       — Прости, — залился он краской, тихо улыбаясь.       — В тянива растут не только цветы. Японцы любят сажать японский клен, бамбук, декоративные кустарники… Важную роль играют камни, дорожки и водоемы…       Он не спускал с нее нежно сузившихся, восхищенных глаз. Феликс прекрасно знал, как проходит чайная церемония в Японии. Знал, что кипятят воду в тягама и знал, что домик зовётся тясицу. Проще говоря, он выучил японскую энциклопедию почти наизусть. Стоило Феликсу встретить Кагами, как он скупил в лучшем книжном магазине Лондона все книги о Японии, включая англо-японский словарь— на будущее —, и даже в шкафу его на всякий случай висело серое кимоно.       Но он слушал Кагами с таким вниманием, будто узнавал о совершенно далеких ему вещах, впитывал и душой, и сердцем, и каждой клеткой своего тела каждое ее слово. До следующей встречи он будет восстанавливать в уме их разговор в самых мельчайших подробностях. Он будет улыбаться так же живо, как улыбался сейчас, будет проживать свидания заново и заново.       Он живет их встречами.       Вода вскипятилась, и бурлящий чайник щелкнул. Кагами осторожно, чтобы не пораниться о сколы, взяла бурую глиняную чашку-пиалу. Трещинки— следы времени— расходились по ней причудливыми узорами-молниями.       — Это тяван, — сказала Кагами и поручила Феликсу держать чашу, — Особенная пиала для чайной церемонии. Этот тяван передавался в моей семье из поколения в поколение не меньше трех столетий.       Сердце Феликса екнуло. Глиняная чашка в его глазах стала дороже, чем золотые часы во внутреннем кармане жилетки. Ладони бережнее взялись за потертый временем тяван. Все, что связано с Кагами, все, что ей было дорого, становилось дорогим для него.              — Это тябако, — сказала Кагами, открывая деревянный коробок с иероглифом, — Коробок, где хранится маття- зеленый японский чай. Она замерла, держа в руках открытый тябако.              — Необходимо, чтобы чаша-тяван была с историей, — продолжала Кагами, — Единение прошлого, настоящего и будущего.              Она прислушалась к тишине. Зацепилась взглядом за мерцающие по стенам чайного домика отблески лампы. Феликс понял ее: самая важная часть церемонии должна проходить в тишине.       Нужно прислушаться, приглядеться, задуматься.       И они задумались. Прислушались к дыханию друг друга. Вдохнули терпкость герани. И что-то свежее, травяное, чайное, исходящее из коробка Кагами, тоже вдохнули. Посмотрели друг другу в глаза, — и зажглись, как зажигаются капли в полоске солнечного света. Кагами осторожным движением, выверяя количество, по горсточкам насыпала зеленого порошка чая в тяван. Взяла чайник с кипятком двумя руками и бережно, боясь промахнуться и обжечь Феликса, налила немного дымящейся, кристальной воды.       Из мешочка, в котором Кагами привезла тябако, она что-то достала.       — Это тясен, — объясняла Кагами, — Бамбуковый венчик.              Феликс держал тяван, а Кагами бережно, мягкими движениями взбивала маттю-чай. Феликс любовался, как свет лампы огненными крупным блестками плескался в горячей воде, как маття растворялся в изумрудную смесь, любовался веснушками Кагами, что огоньками вспыхнули в золотистом полумраке, любовался, как искрились задорные янтарные глаза, поглядывая на него.       И она любовалась. Любовалась, как золотились его волосы, как зеленые глаза, зеленые, как чай, который она взбивала, нежно светились из самой своей глубины, будто два раскаленных уголька. Любовалась его улыбкой. Чашей, которую держал он. Чаем, который взбивала она.       По правилам, она, хозяйка чайного домика, как истинная японка, должна была приготовить чай сама и подать его гостю. Но они нарушали правила. Они любили нарушать правила. А еще они любили друг друга. И любили делать что-то вместе. А что может быть лучше, чем вместе заварить японский чай, спрятавшись от всего мира в домике из подушек?              Любовь. Единение. Связь. Неразрывная связь.       Слой пузырящейся, воздушной пены растекся по поверхности изумрудно-зеленого чая.              Готово.       Кагами отложила венчик и забрала тяван. Улыбнулась и подала его Феликсу опять. Она хотела, чтобы он, англичанин, пил первый. Она-то этот чай уже много раз пила. Феликс светился. Правой рукой принял тяван и поставил его на левую ладонь. Благодарно, по всем правилам, наклонил голову и отпил из тявана. Терпкий запах крепкого зеленого чая ударил в нос. Горячий, горьковатый напиток показался Феликсу лучшим из всех, которых ему доводилось пить.       Он отстранился от тявана и с легким поклоном головы передал его Кагами. Она взяла тяван и отпила чая. Ее не удивишь ни вкусом, ни запахом маття, но что-то особенное впиталось именно в этот, разлилось горячими струями по ее телу. Когда Кагами отстранилась от чаши, ее взгляд столкнулся со взглядом Феликса. Их обоих прожгло, как выскочившей из костра искрой.       Раньше они смущенно прятали взгляды. Теперь они всматривались друг в друга, молча разговаривая, молча проникая в мысли.              Они передавали друг другу тяван, допивая чай. Им не хотелось выходить из своего маленького тясицу. Там было так хорошо: они чувствовали себя в безопасности.       Впервые за последнее время.       Они спрятались от всего мира в домике из подушек и пледа. Сейчас им казалось, что это самое надежное место и самая прочная крепость. Здесь они чувствовали себя любимыми- любимыми друг другом. Чувствовали себя нужными. Будто этот самодельный тясицу был их настоящим домом.       Феликс и Кагами, всегда скрытные, всегда холодные снаружи, открывались только друг другу. Обнажали самые уязвимые уголки души и сердца. Делились самыми сокровенными мечтами и мыслями.              Они знали, что их не предадут. Что их любят, что их ценят, что в них верят.       Что им доверяют.              Они могли говорить часами, а могли не проронить ни слова: обняться и слушать тишину, слушать сердцебиение и дыхание друг друга, редко обмениваясь общими мыслями. Тяван опустел, но Кагами и Феликс не вылезали из домика. Они отложили древнюю японскую утварь, притащили под своды пледа книжки и настольные игры, карандаши и бумагу. Феликс принес свой личный дневник: он любил давать его Кагами, чтобы она заполнила свою страничку, а она любили все, что связано с ним.       Но на этот раз книжки и игры остались нетронуты. Кагами и Феликс заснули среди подушек, уморенные горячим чаем и теплотой, излучаемой пледом.              — Я и подумать не мог, что когда-нибудь буду так счастлив, — сказал Феликс, залившись краской, но глядя дрожащим взглядом прямо ей в глаза. Их пальцы переплелись. Кагами ответила ему теплой улыбкой, открытым, горящим взглядом; потянулась и поцеловала его в щеку.       Теперь они точно заснули. Их умиротворенное дыхание смешивалось с отдаленным тиканьем часов.              Так хорошо им бывало только вместе.