Новогодний жар

Квартира Сатору пахла мандаринами, корицей и чем-то неуловимо домашним, чего в ней обычно не водилось. Обычно здесь витал лишь легкий запах дорогого мыла и бесконечного одиночества в слишком больших, и белых комнатах. Но сегодня все было иначе. Ты расставляла тарелки на низком столике перед огромным окном, за которым медленно опускались снежинки, окрашивая ночной Токио в мягкие, праздничные тона. На подносе дымились приготовленные тобой блюда – совсем не шедевры кулинарии, но то, что Сатору любил с детства: тушеная говядина по-домашнему, хрустящая картошка, салат с майонезом и овощами, от которого он воротил нос в ресторанах, но уплетал за обе щеки здесь, у себя, а так же много всего вкусного и дорогого, купленноготза деньги Сатору. — Смотри-ка, — его голос прозвучал прямо у тебя за ухом, заставив вздрогнуть. — Моя любимая тарелка с лягушками! Он протянул руку над твоим плечом и взял с полки глупую керамическую тарелку, подарок от тебя лет десять назад. На ней красовалась улыбающаяся лягушка в новогоднем шарфе. Сатору неизменно требовал есть салат именно с нее.. Каждый новый год — Куда же без нее, — улыбнулась ты, отбирая тарелку у него из рук, чтобы положить ему побольше еды. — Как обычно, все креветки с салата себе заберешь, а мне достанется одна капуста — Эй, я щедрый! Поделюсь. Может быть. Если ты попросишь красиво, — он хихикнул, беззвучно скользнув к холодильнику и достав две банки газировки. Одну он поставил перед тобой, другую открыл с шипением. Его белые ресницы, обычно скрытые очками, сейчас казались почти нереальными в мягком свете бумажных фонарей, которые вы вместе развесили днем. Так было всегда. С первого курса, с той самой нелепой встречи на университетском фестивале, где ты, первокурсница, случайно облила его, старшекурсника и уже известного мага, сладкой газировкой со вкусом клубники. Вместо того чтобы возмутиться, он рассмеялся, купил тебе еще одну баночку и заявил, что теперь вы «связаны липкой нитью судьбы». С тех пор вы и были вместе. Он – неудержимая сила природы, вселенская неприятность и сильнейший. Ты – его тыл, его единственный нормальный друг, та, перед кем ему не нужно быть Годжо Сатору, «Сильнейшим». Просто Сатору. — О чем задумалась? — он опустился на татами рядом, его плечо тепло прижалось к твоему. — Ждешь подарок? Я, знаешь ли, приготовил нечто особенное. — Последний раз «нечто особенное» оказалось живым пингвином из зоопарка, которого ты «позаимствовал» на два часа, — сухо напомнила ты, отодвигая салат. — И это было весело! Он тебе понравился! —Знаки внимания! — он откинулся назад, упершись руками в пол. Его взгляд, скользнув по тебе, стал на мгновение серьезнее. — Спасибо, что снова здесь. Ты замолчала, чувствуя неловкость от этой внезапной искренности. Сатору редко бывал настоящим. Это было его привилегией и его проклятием. — Куда бы я делась? — пожала ты плечами, наливая ему чай. — Кто бы тогда ел твою долю сладкого? Ты же знаешь, я жду этого весь год. — Ага, именно поэтому, — он проворчал, но уголки его губ дрогнули. — Эй, помнишь, как мы два года назад встречали у Нанами? И ты так напилась, что пыталась выкинуть его подушку с балкона — А ты не помнишь, как год назад уснул в восемь вечера, потому что, поздно вернулся с миссии, и я стукнула тебя ложкой по лбу,чтобы разбудить тебя— парировала ты. — Помню, — его голос стал тише. Он смотрел не на тебя, а в окно, на падающий снег. — Тогда было тяжело. А в этом году… в этом году все было еще тяжелее. Но сейчас… сейчас хорошо. Тишина повисла между вами, теплая и уютная, наполненная только тихим потрескиванием воска в аромасвече и далекими гудками машин. Ты чувствовала вес его признательности. Он никогда не говорил «спасибо» прямо. Но в том, как он расслабленно сидел рядом, в том, как он разрешил тебе украсить свою стерильно-белую крепость дурацкими гирляндами, во всем этом было больше благодарности, чем в тысяче слов. — Сатору, — позвала ты его тихо. —Ничего. Просто… с новым годом. — Он повернул голову, и его глаза, сине-голубые как небо, без его очков встретились с твоими. В них отражались огоньки гирлянд и что-то еще, глубокое и бездонное, как ночное небо. — С новым годом, — повторил он. Его рука нашла твою под столом и сжала ее — быстро, крепко, по-дружески. Но в этом касании был вопрос. И обещание. И что-то такое, от чего сердце заколотилось чаще. — Знаешь, — сказал он, и прежняя легкость вернулась в его голос, но взгляд оставался серьезным. — В следующем году… — В следующем году мы точно съедим весь торт до конца. И ты мне покажешь, как правильно делать эту… эту твою адскую запеканку. Договорились? Он улыбнулся своей ослепительной, всепоглощающей улыбкой Годжо Сатору. Но ты видел за ней — своего Сатору. Уставшего, одинокого, настоящего. — Договорились, — кивнула ты, возвращая пожатие. За окном, в густой темноте, внезапно вспыхнули первые огни фейерверков, расплывчатые из-за снега. Глухой гул донесся с реки. Новый год наступил. Сатору не отпускал твою руку. И ты понимала — что бы ни принес этот новый год, какие бы битвы ни ждали его в мире проклятий, вы будете встречать его здесь. Вместе. И, возможно, как нечто большее, что тихо зрело все эти годы, как снег за окном — невесомо, но неумолимо. Но фейерверки быстро закончились. А тишина после полуночи была особенной — густая, бархатная, словно весь мир был тут. В квартире остались только мягкий свет торшера, разбросанная по столу праздничная посуда и тепло, которое не желало рассеиваться. Сатору все еще не отпускал твою руку. Его большой палец неосознанно водил по твоим костяшкам, движение почти медитативное, задумчивое. Он смотрел на наши сплетенные пальцы, а не на тебя, и это было так непохоже на всегда уверенного в себе Годжо. — Знаешь, что самое сложное? — произнес он вдруг, так тихо, что слова едва долетели. — Не проклятия второго уровня и не бумажная работа. А вот это... Просто сидеть. И не думать ни о чем, кроме… этого. Он наконец поднял глаза. В них не было привычной насмешки или веселья. Была только глубокая, немного усталая синева и откровенность, от которой перехватило дыхание. — Что за «этого»? — выдохнула ты, сама не узнавая свой голос. Он не ответил. Вместо этого его свободная рука медленно, давая тебе время отпрянуть, поднялась к твоему лицу. Кончики пальцев едва коснулись виска, отодвинули прядь волос. Прикосновение было таким легким, таким осторожным, словно он боялся, что ты рассыпешься под его руками, как мираж. Но ты не рассыпалась,а наклонилась к этому прикосновению, прижалась щекой к его ладони и закрыла глаза. Его кожа пахла озоном после битвы и сладкой газировкой. Его дыхание стало чуть чаще. — Сатору, — прошептала ты его имя, и оно прозвучало как заклинание, как молитва, как что-то давно запретное, наконец вырвавшееся на свободу. Больше слов не потребовалось. Его губы нашли твои не сразу. Сначала было просто дыхание, смешанное в сантиметре друг от друга. Потом легкое, исследующее прикосновение. Мягкое, вопросительное. Ты ответила, и вопрос превратился в уверенность. Этот поцелуй не был стремительным или жадным. Он был медленным, открывающим, как первая страница давно желанной книги. В нем была вся история вашей дружбы — десятилетние шутки, глупые споры, тихие вечера, поддержка в минуты боли. А потом что-то перевернулось. Нежность вспыхнула жаром. Он оторвался, чтобы взглянуть тебе в глаза, словно ища последнее подтверждение. В его взгляде ты увидела ту же робость, что прятал за своими «сильнейшими» масками, и то же желание, что пылало теперь и в тебе. — Ты уверена? — его голос был хриплым, совсем не таким, каким он отдавал приказы на поле боя. В ответ ты сама потянулась к нему, запустив пальцы в его мягкие белые волосы, притягивая его обратно. Это был ответ. Самый честный из возможных. Все произошло спонтанно, но без суеты. Одежда, сброшенная не в порыве, а в процессе неторопливых, прерывающихся поцелуями движений. Падение на мягкий ковер перед диваном, а не бег в спальню — потому что не было сил отрываться друг от друга даже на мгновение. Его руки — те самые, что стирали проклятия с лица земли, — скользили по твоей коже с невероятной, почти пугающей бережностью. Каждое прикосновение было вопросом и восхищением. А твои руки исследовали рельефы его спины, шрамы, о которых он никогда не рассказывал, ощущая под пальцами силу, всегда скрытую под небрежной одеждой. В тот момент, когда вы стали единым целым, он замер над тобой, его лоб упирался в твой, глаза были закрыты. На его ресницах, таких светлых, что они казались покрытыми инеем, дрожала капля пота или что-то иное. — Ты… ты здесь, — пробормотал он, и это звучало как открытие, как облегчение от кошмара, длящегося вечность. Движения были не яростными, а глубокими, полными невысказанного чувства, которое наконец нашло выход. Ты обнимала его, прижимая к себе, чувствуя, как с каждым толчком рушатся последние стены между «Годжо Сатору, сильнейшим» и твоим «просто Сатору». Он шептал тебе что-то на ухо — бессвязные, срывающиеся слова, смесь глупых ласковых прозвищ из вашего общего прошлого и горько-сладких признаний, которые можно было сказать только в такую ночь, в таком состоянии полной, абсолютной уязвимости. А когда волна накрыла вас обоих, он не отдалился, а прижался к тебе всей тяжестью своего тела, спрятав лицо у тебя в шее. Его дыхание было горячим и прерывистым. Твое сердце билось в унисон с его. Тишина снова наполнила комнату, но теперь она была другой. Насыщенной, густой от пережитого, от доверия, которое перешло на иной, непоправимый уровень. Снег за окном все кружил, заворачивая мир в белое одеяло. Он первым нарушил молчание, его голос был приглушен твоей кожей—Это… меняет все. Ты провела рукой по его спине,чувствуя, как под ладонью проступают мускулы. —Да, — согласилась ты тихо. — И ничего. Он приподнялся,чтобы взглянуть на тебя. В его глазах больше не было усталости или нерешительности. Была лишь тихая, ясная уверенность и та самая, знакомая до боли, озорная искорка. —То есть завтра я все еще могу украсть твой последний пончик? Ты рассмеялась,и смех прозвучал неожиданно свободно и счастливо. —Только попробуй. Я тебе руки откушу. И он улыбнулся— той самой, широкой, ослепительной улыбкой Годжо Сатору. Но теперь ты знала, что скрывается за ней. И он знал, что ты знаешь. Он осторожно перевернулся на бок, увлекая тебя за собой, и укрыл пледом, который валялся рядом. —Значит, так, — сказал он, обнимая тебя за плечи и прижимая к себе. — С первым января. С новым… нас. Ты кивнула,прислушиваясь к стуку его сердца. Оно билось ровно и сильно. Как путеводный маяк в метели. Впереди был новый день, новый год, бесконечные битвы и обязанности «Сильнейшего». Но было и это. Новое, хрупкое и невероятно прочное. Ваше...