Шёлк и Щёлочь

Крошечные песчинки времени, каждая весом с гранитную глыбу. Так ощущались теперь для Люцифера дни, отделявшие его от экзаменов. После той ночи на пирсе реальность накрыла его с новой, удушающей силой. Он вернулся в особняк Морнингстаров не как победитель, отстоявший любовь, а как дезертир, пойманный на месте преступления. Только преступление его было в том, что он позволил себе несколько часов быть самим собой. Особняк встретил его ледяным молчанием. Отец был в отъезде, мать – в своих покоях. Но давление висело в воздухе, плотное и невидимое, как влажность перед грозой. Оно материализовалось в новом, ещё более жёстком расписании, появившемся у него на столе утром следующего дня. Каждый час с 6:00 до 00:00 был расписан. Даже тридцатиминутные перерывы на приём пищи имели пометку: «Самостоятельное повторение пройденного за день». Его комната превратилась в лабораторию по производству знаний. Стол утонул под стопками учебников, конспектов, распечаток. Воздух пах бумагой, пылью и тихим отчаянием. Репетиторы сменяли друг друга с пунктуальностью метронома. Седая дама по истории искусства говорила монотонно о византийских мозаиках, и её голос сливался с гулом в ушах от недосыпа. Молодой экономист с горящими фанатичным блеском глазами рисовал на маркерной доске кривые спроса, которые Люциферу мерещились потом на внутренней стороне век, когда он пытался заснуть. Физика была чистой пыткой. Формулы сопротивлялись, не желая укладываться в сознание, расползаясь, как ртуть. Преподаватель, человек с лицом аскета и голосом диктора, повторял одно и то же по три раза, глядя на Люцифера поверх очков, как на бракованную деталь. «Сосредоточьтесь, Морнингстар. Вашему отцу будет доложено о вашей успеваемости». Отец. Мысль о нём была как ледяная игла в солнечном сплетении. Люцифер не знал, что тому известно. Но сам факт, что он ничего не сказал, был страшнее любой бури. Это была тишина перед расстрелом. Единственным островком спасения в этом море серости были украдкой отправленные сообщения. Он писал Аластору ночью, уткнувшись лицом в подушку, когда мир за окном затихал, а в его голове гудело от перегруза. «Он заставил меня прочитать про Медичи сегодня. 60 страниц. Мои глаза кровоточат. Как ты?» Ответ приходил почти мгновенно, будто Аластор дежурил у телефона, как санитар у постели раненого. «Медичи были психопатами. Выбери любого и представь, что это лицо твоего репетитора по экономике. Станет легче. У меня всё спокойно. Спокойно и тихо». Люцифер знал, что «спокойно и тихо» – самая страшная ложь из всех возможных.

***

В квартире с жёлтыми пятнами на потолке царила тишина другого рода – тяжёлая, звенящая, настороженная. Гектор не вернулся. Прошло уже три дня. Для обычной семьи это могло бы быть поводом для волнения. Здесь это было поводом для леденящего ужаса. Аластор делал вид, что всё под контролем. Он убрал квартиру, стерев последние следы драки. Выбросил разбитую рамку фотографии, подклеил оторванные обои. Но следы на его лице были красноречивее любого беспорядка. Синяк под глазом прошёл через все стадии цветения: от лилово-синего к зелёно-жёлтому, и теперь осталось лишь жёлтое пятно, похожее на грязноватую тень. Ссадина на скуле покрылась коростой. Каждый раз, ловя на себе взгляд в зеркале, он морщился, но уже не от стыда. От ярости. Ярости на собственную уязвимость и на того, кто её причинил. Мать молчала. Она перемещалась по квартире как тень, её движения были медленными, осторожными, будто она боялась разбудить что-то спящее. Её взгляд, когда она смотрела на сына, был полон такой бездонной тревоги, что Аластору хотелось кричать. «Он вернётся, – сказала она однажды вечером, глядя в окно на темнеющий переулок. – Такие, как он, всегда возвращаются. Как бумеранг. Только прилетают ещё больнее». Аластор не ответил. Он знал, что она права. Гектор не исчез. Он зализывал раны, копил злобу, искал, на ком сорвать унижение. И самое страшное было – неизвестность. Когда? В каком виде? Параллельно с этим страхом в нём жила другая, острая, режущая забота – о Люцифере. Он ловил себя на том, что в самые неподходящие моменты (заполняя накладные на складе, слушая, как мать тихо кашляет за стеной) его мысли уносились в кабинет особняка Морнингстаров. Он представлял Люцифера, сгорбленного над книгами, его бледное, заострившееся от усталости лицо, синие тени под глазами. Он знал этот взгляд загнанного зверя. Сам часто ловил его в зеркале. Но в Люцифере это казалось особенно чудовищным – насилием над чем-то светлым и хрупким. Он писал ему короткие, сухие, но ёмкие сообщения. Не жалостливые – стратегические. «Выпей воды. Встань, пройдись 5 минут. Твой мозг – это мышца, ему нужен кислород, а не ещё одна страница». Иногда присылал абсурдные мемы или цитаты из того, что сам читал, вырванные из контекста так, чтобы они звучали как насмешка над всей этой системой зубрёжки. Это была его форма поддержки – не нежная, а практическая, как подача патронов под огнём. Ночами, когда сообщения затихали, Аластор сидел у окна своей комнаты и курил (редкая, вынужденная слабость, от которой он потом тщательно отмывался). Он смотрел на тёмный переулок и думал о проблеме Гектора. Бежать? Но куда, и на какие деньги? И оставлять мать? Нанять адвоката, чтобы предъявить претензии? Смешно. У них не было доказательств, кроме синяков, которые уже сошли. А у Гектора, если он захочет навредить, – уйма способов. Оставалось одно – ждать. Быть настороже. И строить планы, как вырваться из этого круга раз и навсегда. Планы, в которых всё большее место занимал Люцифер. Не как спаситель, а как часть общей конструкции будущего. Это было и страшно, и безумно обнадёживающе. --- День последнего экзамена, по истории, наступил, как день казни. Люцифер провёл предыдущую ночь в состоянии, близком к трансу. Он не спал. Он повторял даты, имена, причины и следствия, пока слова не потеряли смысл, превратившись в белый шум. Утро встретило его кислым привкусом во рту и дрожью в руках. Он надел единственный более-менее чистый свитер и спустился вниз. За завтраком царила гробовая тишина. Леон просматривал документы, Илона пила кофе, глядя в одну точку. Когда Люцифер встал, чтобы уйти, отец поднял на него глаза. — Сегодня решающий день, сын. Не подведи фамилию. В этих словах не было пожелания удачи. Был приказ. Люцифер кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Аудитория в экзаменационном центре была огромной, белой и безликой, как морг. Десятки таких же, как он, бледных, испуганных лиц. Запах пота, нервов и дешёвой бумаги. Когда раздали бланки, у Люцифера на мгновение потемнело в глазах. Листок с вопросами лежал перед ним, как карта минного поля. Первый вопрос. Эпоха Просвещения. Влияние на государственное устройство... Он знал это. Он точно знал. Но мозг, перегруженный до предела, выдавал кашу. Он видел перед глазами не строки учебника, а лицо Аластора в полумраке под пирсом. Синяк. Ссадину. Его собственные слова: «Я люблю тебя всего». Он глубоко вдохнул, сжал кулаки под столом так, что ногти впились в ладони. Боль, острая и реальная, пронзила туман. Он опустил голову и начал писать. Сначала медленно, коряво. Потом всё быстрее. Знания, вбитые месяцами муштры, поползли наружу, как вода из переполненного сосуда. Он писал о Вольтере, о Монтескье, о социальном договоре, его рука выводила буквы автоматически, а сам он где-то парил под потолком, наблюдая за этим со стороны. Временами накатывали панические волны: «Я всё забыл! Это неправильно!» Он закрывал глаза, представлял не лицо отца, а голос Аластора. Сухой, язвительный, чёткий: «Соберись, Морнингстар. Ты умнее этих засохших педантов, которые составляли вопросы. Докажи это». Он доказывал. Страница за страницей. Когда прозвенел звонок, ознаменовавший конец, он откинулся на спинку стула, обессиленный. Рука болела, спина затекла. Но внутри было странное, пустое спокойствие. Он сделал всё, что мог. Больше – ничего. --- Неделя ожидания результатов была особым видом ада. Это было подвешенное состояние, жизнь в вакууме. Давление репетиторов схлынуло, оставив после себя ощущение опустошённости. Родители сохраняли ледяную дистанцию – результаты ещё не были известны, значит, не за что хвалить или ругать. Люцифер слонялся по дому, как неприкаянный дух. Он пытался читать что-то для души, но не мог сосредоточиться. Включить музыку – звуки резали слух. Он был выбит из привычной колеи муштры и не знал, куда себя деть. Именно тогда он отправил Аластору сообщение: «Улей. Завтра, в два. Если можешь». Ответ был лаконичным: «Буду». Кафе «Улей» не изменилось. Тот же сладкий запах кофе и свежей выпечки, тот же гул негромких разговоров, те же потертые бархатные диванчики у окна. Люцифер пришёл первым и занял тот самый столик в углу, где они сидели в день их первого, по-настоящему личного разговора. Его сердце бешено колотилось – не от страха, а от предвкушения. От необходимости увидеть живое, реальное лицо после недель призраков учебников. Аластор вошёл через пять минут. Он был в своей обычной тёмной толстовке, лицо почти очистилось от следов драки, осталась лишь едва заметная желтизна под глазом и тонкая розовая полоска на скуле. Увидев Люцифера, он едва заметно кивнул, уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Он выглядел... собранным. Твёрдым. Как скала, о которую можно опереться. — Ну что, выжил? — спросил Аластор, садясь напротив. — Еле-еле. Чувствую себя как выжатый лимон, которому ещё и по лицу проехались, — признался Люцифер, и ему стало легче уже от того, что он может это сказать вслух. — Смотришься соответственно, — парировал Аластор, но взгляд его был тёплым, оценивающим. — История? — Да. Всё, что знал, выложил. Теперь хоть расстреливай – больше ни полслова. — Не расстреливают за плохую историю. Максимум – ссылают переписывать летописи в какую-нибудь глухомань, — пошутил Аластор и заказал у официантки два капучино. Его движения были спокойными, уверенными. Он создавал вокруг себя зону нормальности, в которой Люцифер мог, наконец, выдохнуть. Кофе принесли. Люцифер обхватил чашку ладонями, жадно вдыхая пар. — А у тебя? – спросил он тихо. — Отец? Тень пробежала по лицу Аластора. — Не появился. И слава богу. Мать пока не выходит из дома. Я... я присмотрел один вариант. Койко-место в общежитии для рабочих, в другом районе. Дёшево, но чисто. Думаю, её туда перевезти, пока всё не утрясётся. Люцифер почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. — Деньги нужны? — Нет, – резко, но без злобы ответил Аластор. – Я справлюсь. Это моя задача. Он помолчал, глядя в свою чашку. — Ты и так слишком много на себя взял. Наступила пауза, наполненная гудением кафе. Люцифер смотрел на Аластора – на его тёмные ресницы, на упрямый изгиб брови, на тонкие, сжатые в трудную минуту губы. И вдруг понял, что больше не может молчать. Не о проблемах. О будущем. О их будущем. — Я снял квартиру, — сказал он тихо. Аластор поднял на него глаза. — Что? — В городе, где университет. Небольшую. Однокомнатную. Но... с хорошими окнами. И местом для книг. Люцифер говорил быстро, словно боялся, что его перебьют. — Я использовал свои деньги, те, что копил с детства. Отец не в курсе. — Зачем? – спросил Аластор, но в его глазах уже мелькало понимание, смешанное с тревогой. —Чтобы было куда уехать. Чтобы было... наше место. Люцифер глубоко вдохнул. — Мне через месяц восемнадцать. А тебе через год. Когда тебе исполнится... мы могли бы... Он не закончил. Не мог. Предложение висело в воздухе, такое огромное и хрупкое, что его страшно было озвучить полностью. Аластор смотрел на него не мигая. Его лицо было непроницаемой маской, но Люцифер видел, как быстро бьётся пульс на его шее. — Ты предлагаешь мне переехать к тебе, – не спросил, а констатировал Аластор. — Я предлагаю нам жить вместе, —поправил Люцифер, и голос его окреп. — Я поступлю. Буду учиться. Ты... ты найдёшь там работу. Или тоже поступишь. Мы сможем... просто быть. Без этих вечных укрываний, без страха, что в дверь вломится пьяный отец или войдёт мой. Мы сможем просто... жить. Он говорил это, и сам слышал, как это звучит – как сказка. Как несбыточная мечта. Но он верил в каждое слово. Потому что альтернатива – возвращение в золотую клетку под присмотром Леона – была хуже смерти. Аластор отвёл взгляд, уставился в окно. Его пальцы теребили бумажную салфетку, разрывая её на мелкие, аккуратные кусочки. — Ты только что сдал экзамены. Ты ещё не знаешь результатов. Ты не знаешь, поступишь ли. Ты... Он замолчал. — Это огромный риск, Люцифер. Для тебя. Ты предлагаешь сжечь все мосты. — Мосты уже горят, – тихо сказал Люцифер. – Просто я решил не тушить их, а перейти на другую сторону, пока не рухнули. Аластор снова посмотрел на него. И в его глазах, обычно таких скрытных, Люцифер увидел целую бурю: страх, надежду, недоверие, и ту самую, запрятанную глубоко, жажду покоя и дома. — Год, – наконец произнёс Аластор. – Мне нужно закончить школу. Устроить мать. Решить вопрос с отцом. И... подкопить хоть что-то. Я не могу прийти к тебе с пустыми руками. — Ты придёшь к нам с собой. Этого достаточно, — возразил Люцифер. — Нет. Не достаточно. Для меня – нет. В его голосе зазвучала привычная сталь. — Я не буду обузой. Никогда. Мы или партнёры, или ничего. Это был не отказ. Это были условия. Честные, жёсткие, достойные его. Люцифер почувствовал прилив нежности такой силы, что у него перехватило дыхание. — Хорошо, – кивнул он. – Партнёры. Значит, у нас есть год, чтобы всё подготовить. — Да, – Аластор выдохнул, и его плечи немного опустились, будто с них свалилась невидимая тяжесть. – Год. Они допили кофе, разговор стал практичнее, приземлённее. Люцифер рассказывал про город, про университетские корпуса, про район, где снял квартиру. Аластор слушал, задавал точные, деловые вопросы о коммунальных платежах, о транспорте, о рынке труда. Это был не разговор влюблённых мечтателей. Это был совет союзников, планирующих десант на новую территорию. И в этом была своя, особая романтика – романтика общего дела. Когда они вышли из «Улья», уже смеркалось. На прощание Люцифер не стал его целовать – слишком много людей вокруг. Он просто крепко пожал ему руку, задержав её в своей на секунду дольше нужного. — Результаты в пятницу, – сказал он. — Позвонишь первым делом, – не спрашивая, сказал Аластор. — Только тебе, – подтвердил Люцифер. --- Пятница. День распаковки судьбы. Родители Люцифера с утра уехали на какую-то важную встречу с потенциальными инвесторами, которая должна была занять весь день. Особняк опустел, и эта пустота была благословением. Люцифер с самого утра умирал от нервов. Он не мог ни есть, ни сидеть на месте. В девять утра сайт с результатами должен был открыться. В восемь пятьдесят он уже пялился в экран ноутбука в своей комнате, обновляя страницу каждые десять секунд. В пятьдесят девять минут его телефон завибрировал. Сообщение от Аластора: «Дыши. Я на связи». Ровно в девять страница наконец загрузилась. Люцифер ввёл свои данные дрожащими пальцами. Сердце колотилось где-то в горле, в висках. Экран мигнул, и появилась таблица. Предмет. Балл. Математика: 98 Физика: 95 Экономика: 97 Литература: 100 История: 99 Иностранный язык: 100 Он смотрел на цифры, не веря глазам. Потом прочитал ещё раз. И ещё. Они не менялись. Максимальные и почти максимальные баллы. По всем предметам. Суммарный – один из высочайших в стране. Сначала не было эмоций. Только оглушительная тишина в голове. Потом волна жара подкатила от живота к горлу. Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Сделал это. Чёрт возьми, он сделал это! Первой мыслью было не «отец будет доволен». Мысль была: «Я свободен. У меня есть билет. Билет к нему». Он схватил телефон, сбросил скриншот Аластору и набрал номер. Трубку взяли на первом гудке. — Ну? – голос Аластора был напряжённым, без обычной намётки на сарказм. — Смотри, – выдохнул Люцифер. Пауза. Он слышал, как на том конце дыхание замерло, а потом раздался тихий, сдавленный звук – что-то среднее между смехом и стоном. — Чёрт возьми, Морнингстар, – прошептал Аластор. – Ты это сделал. Ты реально это сделал. — Да, – сказал Люцифер, и смех, дикий, освобождающий, наконец вырвался из его груди. – Сделал! — Молодец, – сказал Аластор, и в его голосе прозвучала такая тёплая, неприкрытая гордость, что у Люцифера сжалось горло. – Абсолютный молодец. Они говорили ещё минут десять, Люцифер ходил по комнате взад-вперёд, размахивая свободной рукой, сбрасывая напряжение. Аластор слушал, изредка вставляя короткие реплики, но в основном просто позволяя ему изливать этот поток облегчения и радости. — Приезжай, – наконец сказал Люцифер, остановившись у окна. – Сейчас. Родителей нет до вечера. Отпразднуем. Только вдвоём. — Я через сорок минут буду, – без раздумий ответил Аластор.

***

Когда Аластор вошёл в комнату Люцифера, тот не мог усидеть на месте. Он встретил его, схватил за плечи, посмотрел в глаза. — Видел? — Видел, видел, – Аластор усмехнулся, но его глаза сияли. – Успокойся, а то сейчас упадёшь в обморок от счастья, и мне придётся тебя откачивать. — Не упаду, – заверил Люцифер, но всё же позволил Аластору отвести себя к дивану. Они сели рядом. — Это... это значит, я могу выбрать практически любой университет. Любое направление. — А какое направление? – спросил Аластор, поворачиваясь к нему. – Ты же не на экономику, надеюсь? Люцифер покачал головой. Он достал с полки толстый, богато иллюстрированный альбом, который лежал там, прикрытый другими книгами, как запретный плод. — Архитектура, – сказал он, открывая альбом на странице с проектами Гауди. Страницы пестрели изображениями причудливых, плавных, дышащих зданий. Не строгие линии особняка Морнингстаров, а что-то живое, органичное, полное фантазии. — Я всегда любил это, – тихо сказал Люцифер, проводя пальцем по фотографии дома Бальо. – Но отец считал это «несерьёзным». Баловством. Говорил, что архитекторы – это наёмные чертёжники для таких, как он. — Он идиот, – безапелляционно заявил Аластор, внимательно рассматривая проекты. – Это... это математика, воплощённая в красоте. Это сила. Создавать не просто коробки, а... среду обитания для души. Он поднял глаза на Люцифера. — Ты будешь гениальным архитектором. Эти слова, сказанные с такой уверенностью, значили для Люцифера больше, чем все баллы вместе взятые. — Я подал документы в институт в том самом городе, – признался он. – Тайком. На архитектурный. И... прошёл по предварительному рейтингу. С этими баллами – точно возьмут. Аластор смотрел на него, и на его лице было выражение, которое Люцифер видел редко – чистое, беззащитное восхищение. — Ты всё просчитал, – констатировал он. — Мы всё просчитали, – поправил Люцифер. Он отложил альбом, взял Аластора за руку. — Это наш билет. Официальный, легальный. Я уеду учиться. Ты закончишь школу. А потом... — А потом – наш порог, – договорил Аластор. Он не отнял руку. Его пальцы сомкнулись вокруг пальцев Люцифера, крепко, по-деловому, но в этом рукопожатии было всё: и договор, и обещание, и клятва. Они просидели так ещё долго, уже не глядя на экраны и альбомы. Просто сидели в тишине опустевшего особняка, слушая, как бьётся в такт их общее, выстраданное облегчение. За окном медленно плыли облака, отсчитывая время до вечера, до возвращения родителей, до новой главы их жизни. Люцифер смотрел на Аластора – на его профиль, на упрямый подбородок, на ресницы, отбрасывающие тень на едва заметный шрам. Он думал не о том, что скажет отец, увидев результаты (хотя знал, что тот будет доволен, и это давало ему временный иммунитет). Он думал о том, что через несколько недель он переступит порог этого дома, чтобы больше не возвращаться в него как в тюрьму. А через год на порог их собственной, маленькой, тёплой квартиры ступит Аластор. И этот порог они переступят уже вместе. Глава подходила к концу. Буря экзаменов отгремела. Впереди была ещё одна, короткая передышка – время подачи документов, прощания, сборов. А потом – начало. Их начало. Люцифер наклонился и тихо, почти неслышно, как бы проверяя реальность, поцеловал Аластора в ту самую, заживающую ссадину на виске. Он почувствовал, как под его губами кожа Аластора на виске слегка вздрагивает — не от боли, а от этого внезапного, тихого проявления нежности. Люцифер отстранился, и их взгляды встретились. В глазах Аластора была привычная глубина, но сейчас в ней колыхалось что-то новое — не ярость и не защита, а странное, почти смущённое тепло. Ощущение общей победы, ещё хрупкое, как первый лёд, но уже настоящее. — Партнёры, — повторил Люцифер, и слово это, такое деловое, прозвучало вдруг как самая нежная клятва. Он не удержался. После всех этих недель напряжения, страха, бесконечного давления — ему нужно было не просто сидеть рядом. Ему нужно было ощутить. Доказать себе, что этот момент, эта победа, этот человек — не мираж, порождённый усталостью и стрессом. Люцифер потянулся и обнял Аластора. Не как в гараже — тогда это было спасение, защита, попытка физически вобрать в себя его боль. Сейчас это было что-то другое. Просто — объятие. Плотное, спокойное, уютное. Он притянул его к себе, прижался щекой к его плечу, почувствовал под пальцами мягкую ткань толстовки и под ней — твёрдые, напряжённые мышцы спины. Аластор на секунду замер, словно его система защиты выдала ошибку при обработке такого простого, безусловного запроса. А потом его руки, медленно, почти нерешительно, обняли Люцифера в ответ. Одна ладонь легла на его спину между лопаток, другая — на затылок, пальцы бережно вплелись в золотистые волосы. Они сидели так, не двигаясь, в тишине комнаты, и Люцифер закрыл глаза. Всё внутри него, всё, что было сжато в тугой, болезненный узел, начало медленно, по миллиметру, распрямляться. Здесь, в этом объятии, не было ожиданий отца, страха перед будущим, давления экзаменов. Было только тепло, доверие и запах… Люцифер принюхался. Его нос, уткнувшийся в кожу шеи Аластора у ворота толстовки, уловил знакомый, но здесь совершенно неуместный аромат. Сквозь запах мыла, чистого хлопка и того особого, пряного шлейфа, что был просто «Аластор», пробивалось что-то чуждое. Горьковато-едкое, приторное. Табак. Не дорогой сигарный, а дешёвый, палёный, тот самый, что воняет в подъездах и на остановках. Люцифер отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть Аластору в лицо, не выпуская его из объятий. Его брови поползли вверх от чистого, неподдельного недоумения. — Ты… курил? — спросил он, и в его голосе прозвучало что-то среднее между обидой и абсурдным разочарованием, будто он поймал на горячем не сурового выживальщика, а провинившегося котёнка. Аластор замер. На его обычно безупречно контролируемом лице промелькнула редкая, стремительная вспышка — что-то вроде вины, мгновенно прикрытой нарочитой небрежностью. Он отвел глаза. — Это не имеет значения. Было дело. — Не имеет значения? — Люцифер повторил, и его тон стал игриво-грозным. Он не отпускал его. — После всего, что мы только что обсудили про здоровье и будущее? После твоих же нравоучений о кислороде для мозга? Ты курил, пока я тут бился в конвульсиях над учебниками? — Я нервничал, — отрезал Аластор, но в его защите не было привычной стали. Было скорее смущение. — Это помогает. Иногда. — Помогает? — Люцифер фыркнул. Всё его облегчение и радость внезапно нашли выход в этом глупом, детском протесте. Он смотрел на это гордое, умное, чуть испуганное сейчас лицо, на этот идеальный нос с лёгкой горбинкой — и его переполнило дикое, нежное желание нарушить эту серьёзность. Наказать его за сигареты. За то, что вредит себе. За то, что скрывает своё волнение. И он, недолго думая, склонился и аккуратно, но решительно прикусил Аластора за кончик носа. Это был не укус, конечно. Это было лёгкое, шутливое зажатие губами и зубами. Жест абсолютно идиотский, лишённый всякого смысла и достоинства. Аластор вздрогнул так, будто его ударило током. Он отпрянул, вырвавшись из объятий, и уставился на Люцифера широко раскрытыми глазами, полными такого чистого, неподдельного шока, что Люцифер не выдержал и рассмеялся. Звонко, заразительно, по-настоящему. — Что… что это было? — выдавил Аластор, прикрывая нос ладонью, как будто проверяя, на месте ли он. — Наказание за курение! — объявил Люцифер, сияя. — И предупреждение. Следующий раз откушу целиком. — Ты… ты совсем рехнулся, — пробормотал Аластор, но в его глазах уже начало проступать понимание, а потом — ответное, сдержанное веселье. Уголки его губ задрожали. — Только что обсуждали поступление в университет, архитектуру, совместный переезд, а ты… ты кусаешься как первоклассник. — А ты куришь как старый бродяга с вокзала, — парировал Люцифер, не переставая улыбаться. Он снова потянулся к нему, но уже не для укуса, а чтобы пригладить непослушную прядь волос, выбившуюся у Аластора на лоб. — Серьёзно, брось эту дрянь. Если нужно нервничать — нервничай со мной. Кричи. Бей подушку. Кусай меня в ответ. Но не трави себя. Аластор смотрел на него, и постепенно шок в его глазах сменился на ту самую, редкую, беззащитную нежность. Он вздохнул, сдаваясь. — Ладно. Попробую. — Обещай. — Обещаю… попробовать. Но если ты ещё раз укусишь меня за нос, о каком-либо обещании речи не будет. Я буду курить, как паровоз, назло. Люцифер снова рассмеялся и на этот раз просто притянул его обратно, обнял крепко, уткнувшись лицом в его шею. Теперь он дышал глубже, ища уже не запах табака, а тот самый, единственный, родной запах кожи под ним. — Идиот, — прошептал он ему в толстовку, но слово звучало как «любимый». — Сам такой, — так же тихо отозвался Аластор, и его руки снова обвились вокруг Люцифера, на этот раз уже без тени нерешительности. Они сидели, сплетясь воедино на диване, и за окном медленно гасла заря, окрашивая комнату в тёплые, золотисто-сиреневые тона. Экзамены были позади. Результаты — блестящи. Будущее — впервые за долгие годы — казалось не предопределённой тюрьмой, а белым листом, на котором они могли нарисовать всё что угодно. Вместе. И даже горьковатый привкус сигарет, ещё витавший в воздухе, не мог испортить этой картины. Потому что это был просто штрих, маленькая, человеческая слабость в огромной, только что одержанной победе. А слабости, как теперь знал Люцифер, можно прощать. Особенно если наказание за них — такое дурацкое и нежное, как лёгкий укус за нос, и такое прочное, как объятие, которое, кажется, может длиться вечно.