В поисках оленя
22 декабря 2025 г., 15:50
— Я собираюсь ограбить Санта Клауса.
Три головы одновременно вскидываются к Жану, и он стойко выдерживает чужое пристальное внимание, прижимая к груди ноутбук, пока блуждает взглядом по чужим подозрительным лицам, гадая, кто из друзей обсмеёт его первым.
— А я-то глупый надеялся, что хотя бы раз Рождественские каникулы пройдут у нас спокойно, — тяжело выдыхает Кевин спустя, кажется, целую вечность, прикрывает книгу на своих коленях, подпирая ладонями подбородок.
— Начнём с того, что его не существует, — фыркает Рико, вернув своё внимание к шахматной доске. — Общение с Натаниэлем плохо влияет на твой уровень интеллекта.
— То есть это я виноват, а не Кевин, бьющий его головой обо все стены на корте, — дуется рыжий, двигая вперёд свою пешку.
— Во-первых, в экси у нас всё по обоюдному согласию, — возражает Кевин. — Во-вторых, ещё кто кого чаще бьёт. Ты и сам кому хочешь кости на корте переломаешь, если настроение у тебя паршивое.
— И кто же меня, благородного наследника дома Хэтфордов, такой гадости научил? А, господин Дэй? — оскаливается Натаниэль, краем глаза следя за руками Рико, чтобы тот не вздумал своровать у него фигуру. Шулерство — его прерогатива.
— А в-третьих, давайте вы отложите на две минуты все свои дела и хотя бы меня выслушаете, — не получив в ответ никакой реакции, кроме гробового молчания, Жан закатывает глаза и сдвигает в сторону чужие кружки, опуская на освободившееся место свой ноутбук. — Для начала, да, Санта Клаус существует. Я месяц потратил на то, чтобы прошерстить верхний и нижний интернет и добыть неопровержимые доказательства того, что от нас скрывают, — он щёлкает по клавишам, демонстрируя одну за другой фотографии, посты, какие-то исследования фольклора. — У меня так же есть весомые аргументы в пользу теории о том, где именно обитает настоящий Санта Клаус. Но у меня не осталось времени на поиск людей, что отважились бы проникнуть в резиденцию Санты, а те, кого я спросить успел, отказались. Поэтому я сделаю это сам, — гордо заканчивает он свою речь. — Потому что, если Элоди хочет себе летающего оленя, она получит этого летающего оленя. И остаётся только один нерешённый вопрос: вы со мной?
На несколько секунд в комнате повисает гробовая тишина, так что слышно, как трещат дрова в старом, богато украшенном резьбой камине. Ему, как и самому семейному особняку Моро, совсем мало уже до столетия. Могли ли его предки подумать, что однажды их наследник будет каждые рождественские каникулы собирать тут вместе англичанина, японца и американца (который кулаком в грудь бить себя готов, что он ирландец, хотя даже акцента нет)? Звучит скорее как начало какого-то анекдота. Даже серии анекдотов, потому что по всему, что они натворили своим творческим квартетом за последние несколькие лет, можно целый сборник составить, который Жан будет в глубокой старости зачитывать своим внукам.
— Ну, если Санта всё же существует, — тянет Натаниэль, отхлебнув немного своего уже остывшего эрл грея. — Тогда у меня для него целый список претензий насчёт моих детских новогодних подарков.
— Предъявляй его своему дяде, — кисло парирует Рико. — Даже если новогодний старик и реален, едва ли он посещал хоть одного из нас. Либо же скидывал в камин мешки с углём для непослушных детей, который там же и сгорал прежде, чем прозвенит будильник.
— Ты пессимист.
— Я Морияма, — поправляет Рико, опуская взгляд обратно на доску, зажимая между пальцев фигурку ладьи. — Ты Хэтфорд, Жан — Моро. А Кевин просто ведёт себя как сука почти двадцать четыре на семь.
— А сам-то, — фыркает Кевин, поднимая глаза к Жану. — Представим, что мы всё же согласились променять тёплый уютный вечер у камина на миссию в стиле друзей Оушена. У тебя хотя бы есть план?
— Рад, что ты спросил, — Жан с гордо вскидывает подбородок и по новой возвращается к ноутбуку, поворачивая к себе экраном. — Для начала Натаниэль уговорит своего дядю не влепить нам всем по чёрной метке за то, что мы появимся на территории Хэтфордов. Потому что проживает наша цель в Финляндии.
— Это легко, — пожимает плечами Натаниэль. — Скажу маме, что мы собрались на какие-нибудь горячие источники у них в глубинке. Что дальше?
— Не перебивай и узнаешь.
— Молчу-молчу, — Натаниэль в капитуляции вскидывает руки, низ его вырвиглазного новогоднего свитера подлетает выше, оголяя живот, а вместе с ним и кобуру пистолета на поясе.
— Дальше я переправляю нас на место, после чего мы с прочими пересадками добираемся до нужной точки на карте, — Жан снова опускает взгляд к ноутбуку. — Деревня Санта Клауса. Но нам нужна не она сама, а то, что она скрывает. Потому что, как известно, если хочешь что-то спрятать наверняка, нужно спрятать это на самом видном месте.
— Миф. Или бред, — тут же перебивает егг Кевин. — Если предмет на самом видном месте, его найдут тут же. Это же простейшая логика.
— Это реверсивная психология, — возражает Натаниэль. — Сыщики будут предполагать, что ты так и думаешь, не станешь прятать что-то важное и ценное в самом очевидном месте, и станут искать где угодно, но только не там, чтобы не тратить зря время. Этот же принцип работает, когда ты ведёшь полноценную шахматную партию, а потом ненавязчиво заставляешь противника скучковать его фигуры вокруг короля, лишив его пути к отступлению, чтобы поставить самый очевидный из вариантов мата — детский, — ферзь приземляется на чёрную клетку, и Натаниэль растягивает губы в довольном оскале, протягивая руку застывшему в шоке Рико. — Хорошая игра.
Морияма сверлит доску взглядом подозрительно долго, и Жан даже предусмотрительно закрывает уши руками, отступая на шаг назад, готовый к тому, что тот снова в приступе ярости отшвырнёт доску прочь, рассыпав по полу все фигуры. Из-за излишней импульсивности Рико предсказать, как именно он поступит через секунду, было почти невозможно, поэтому они трое предпочитали всегда ожидать худшего. Вот и Кевин поджимает ноги ближе, раскрывая книгу на уровне коленей, готовый использовать её вместо щита. И лишь одного Натаниэля чужая ярость всегда забавляет до нескрываемого смеха, что, порой, бесит Рико ещё больше, и в конце концов они, сцепившись единым комком, катаются по всей гостиной или веранде, по гостевому залу или полю для экси, пока их кто-нибудь не разнимает, а бедные горничные подметают потом клочья вырванных волос и отмывают с лакированного пола пятна крови.
Но в этот раз Рико лишь закрывает глаза, тяжело выдыхая, и вместе с ним выдыхают и все остальные, когда он спокойно пожимает Натаниэлю руку и поворачивается к Жану, сложив пальцы под подбородком.
— Хочешь сказать, что, оправдываясь всей этой карнавальной бутафорией, люди держат там настоящего Санту?
— И да, и нет, — Жан откашливается, продолжая объяснения. — Санта Клаус в резиденции — очевидная фальшивка, но настоящий Санта должен быть где-то рядом…
— Он в тайном подвале, да? — вздёргивает бровь Натаниэль. — А люди, отвлечённые ярким фасадом и не желающие знать большего, чтобы не разрушать свою красивую картину мира, просто не пробуют копнуть дальше, чтобы не разочароваться во всех своих убеждениях? Аж дом родной вспомнил, — вздыхает он почти мечтательно, расплываясь в блаженной улыбке.
— Тебе год от роду был, когда тебя оттуда забрали, — фыркает Рико. — Что ты там вспомнил?
— Фантомные воспоминания, — тут же находится с ответом Натаниэль. — Бывают же у людей фантомные конечности, которых на самом деле нет. Вот и у меня такое же, только воспоминания. Ноги с руками мне папаша поотрезать не успел.
— Хватит превращать свой травматичный опыт в предмет для шуток, — закатывает глаза Кевин, возвращая внимание к Жану. — Но он прав?
— Скорее всего, — кивает Моро. — Один анонимный пользователь на тематическом форуме рассказывал, что нашёл тайный проход в стене, и даже почти попал, куда нужно, но его застукали, и теперь у него пожизненный запрет на въезд и куча вопросов. А у нас важная зацепка. И на этом мой продуманный план подходит к концу, — добавляет он, выдержав паузу для контраста. — Не известны ни планировка, ни что и кто там, под резиденцией, на самом деле. Возможно даже, что я ошибся в своих предположениях, и там всего-навсего какие-нибудь технические помещения или самый обычный подвал. А если я и прав, неизвестно, есть ли там своя охрана, какая и как они расправляются с чужаками. Может быть, что лишние глаза и уши и вовсе умерщвляются, чтобы не разносили тайны Санты по всему миру. Так что в каком-то смысле эта миссия самоубийственна, но я всё равно намерен отправиться туда и забрать своё. Повторю свой вопрос: зная всё, что я перечислил выше, — он вытягивает вперёд руку, обращая её к их небольшому кружку. — Вы со мной?
В комнате вновь повисает тишина, на этот раз длящаяся едва ли не минуту, и Жан убирает начинающую затекать руку, складывает их обе за спиной, по-прежнему дожидаясь ответа, пусть даже и отрицательного. Он и не ожидает, что они непременно согласятся — у них никто никого ни к чему не принуждает. Даже Рико, хотя он не устаёт пытаться проявлять свои командирские замашки. Экси, вечеринки в казино, запугивание подчинённых Моро или Хэтфордам семей, да хоть просмотр «Короля Льва» или «Золушки» с его младшей сестрёнкой — любой из них всегда может отказаться от затеи, потому что он скучная, глупая или опасная, и никто не станет осуждать или уговаривать. Только из-за этого их дружба между четырьмя людьми несовместимых на первый взгляд характеров смогла продержаться так долго, обходя окольными путями их разные континенты и даже периоды разлада между их семьями.
— И это всё ради каприза его очаровательной сестрёнки, — наконец вздыхает Натаниэль, подпирая голову рукой тоже. — Круто иметь старшего брата, который ради тебя горы свернуть готов. Да, Рико?
— Не сравнивай, — отмахивается Морияма, отвернувшись. — Мы, может, и живём в одном доме, только он даже дату моего рождения без напоминалки не назовёт. Кевин мне больше брат, чем он.
— Тут попробуй забудь, когда ты из-за любой мелочи взрываешься, как атомная бомба, — закатывает глаза Кевин, сцепив пальцы. Начинает говорить снова он не сразу, лишь после небольшой паузы. — И поэтому, если ты намерен отправиться с Жаном в настолько священное место, я с тобой. Должен же кто-то проследить, чтобы ты не сдетонировал прямо там, испортив всем невинным детям праздник.
— Тут ещё подумать надо, стоит ли оно того, — рассуждает вслух Рико, милостиво проигнорировав чужой выпад. — С одной стороны, это идиотизм на грани с самоубийством. Хотя, с другой, — безумная улыбка вдруг расплывается на его губах. — Строчка «украл волшебного оленя Санта Клауса» будет шикарно смотреться в моём криминальном резюме.
— А такое есть?
— Составлю. Натаниэля тоже берём, — командует Рико тоном, не дающим никакого права на отказ. — Его не жалко будет скинуть охране, если попадёмся, а у нас будет время сбежать.
— Рико!
— Что? — Морияма вздёргивает скептически бровь, подперев подбородок рукой, пока второй снимает с доски оставшиеся фигуры. — Я же не сказал, навсегда. Это же Натаниэль, он из любой задницы выберется, даже без нашей помощи.
— Я знал, что твой любимчик, но твои комплименты моим скромным способностям всё равно всегда бьют в самое сердце, — Натаниэль растягивает приторную улыбку от уха до уха, разваливается на кресле, драматично откинув руки за спинку. — Ну в такой ситуации, когда вся надежда на меня, как я могу отказать, — он поворачивается к Жану, игриво подмигнув. — Веди нас, Жан, парень из Орлеана!
Жан молча сверлит Натаниэля тяжёлым взглядом несколько секунд, пока тот не принимает окончательно, что шутка не удалась, и не вскидывает руки в жесте капитуляции.
— Я очень надеюсь, что из твоих уст подобная глупость первый и последний раз, — фыркает Рико, проминая пальцами заболевшие виски, прежде чем перевернуть доску. — Потому что мне фанатизма Кевина хватает по горло. Двух историяфилов моя психика не выдержит точно.
— Моя психика не выдерживает уже, после пары лет общения с вами, — Кевин залпом допивает остатки своего какао, поднимаясь на ноги. — Но мама считает, что мне нужны друзья, а других заводить у меня не получается. Когда и где собираемся?
— Завтра вечером, здесь же, — кивает Жан. — Узнаю у родителей, можно ли взять наш частный самолёт, но, если нет, подберу ближайший рейс. Переночуем на месте, в Финляндии. Рико, достань нам фальшивые документы — лучше не раскрывать реальных имён. И подбери отель на свой вкус, чтобы потом не ныл, что всё не то.
Морияма фыркает демонстративно, но всё же достаёт из кармана новомодный телефон, начиная быстро стучать пальцами по клавишам.
— Натаниэль, договорись насчёт разрешения. Кевин, — Жан на секунду заминается, думая, что сказать ему, пока из телефона Хэтфорда уже идут гудки. — Ты можешь…
— Не путаться под ногами и не прикасаться к провизии, чтоб руки не чесались выкинуть всю ту вредную дрянь, что вы себе понабираете.
— Как вариант, — признаёт Жан. — Или можешь потратить оставшееся время на просмотр фильмов о шпионах и кладоискателях, чтобы дополнить мой расплывчатый план своими умными замечаниями.
— В фильмах акцент на экшен, а не на достоверность. Предпочту занять себя изучением реальных документов, — фыркает Кевин, уже открывая дверь. — Так что, если понадоблюсь, я в библиотеке, составляю список необходимого. До ужина, думаю, управлюсь.
— Не усни там, как в прошлый раз! — кричит Натаниэль ему вдогонку, не отнимая телефона от уха, пока второй, свободной рукой складывает шахматы внутрь деревянной доски. — Нет, мам, я не тебе. Нет, никаких девочек там не будет, исключительно мы четверо. Какого ты обо мне мнения? — он замолкает на несколько секунд, слушая женщину на том конце провода, прежде чем рассмеяться в голос. — Нет, мам, не в том смысле! Да и ты же видела, с кем я общаюсь. Один зануда, второй истеричка. Один Жан лапочка, — он подмигивает другу, отвернувшись от экрана. Тот скептически вздёргивает бровь, и Натаниэль заливается хохотом, прижимая трубку обратно к уху. — Но ничего такого. Просто хотим хорошо провести время все вчетвером, — он замолкает на несколько секунд, то и дело кивая, будто Мэри может видеть его сейчас, с той стороны океана. — Хорошо. Спасибо, мам. Да, я тоже тебя люблю. Увидимся на Рождество, — он отключается, откладывая телефон, и одним резким движением захлопывает доску, застёгивая на крючок.
Рико в кресле рядом вздрагивает, бросая в него непечатным ругательством, срывая Натаниэля на ещё более громкий хохот. Жан кивает сам себе и покидает комнату, прихватив напоследок ноутбук.
Едва переступив порог коридора, он чудом не валится с ног, в последний момент схватившись за стену, но вместо обычного раздражения на лице расползается спокойная улыбка.
Его малышка Элоди потирает ушибленный лоб, красивое белое платье скрывает под собой её сбитые колени, а плечи инстинктивно сжимаются, когда она поднимает взгляд, боясь обнаружить над собой мать или отца. Лицо её разглаживается до прежнего мирного выражения, когда она сознаёт, кто перед ней, но тут же искажается гримасой страха, пусть и иного, чем прежде. Её пугает не старший братик Жан — её пугает то, что он может увидеть, если сдвинет сейчас в сторону её худые бледные руки, тщетно пытающиеся перекрыть ему вид на свалившуюся на пол, приоткрывшуюся коробку.
— Не смотри!
— Не смотрю, — рука Жана со шлепком ложится ему на глаза, погружая мир вокруг в темноту, пока Элоди спешно возится, собирая обратно всё содержимое подарка. Только когда он слышит звук её быстрых, удаляющихся шагов, решается открыть глаза, и взгляд против воли натыкается на Натаниэля, притихшего позади со знакомой Жану до боли приторной улыбкой. Поймав чужой недоумевающий взгляд, он лишь пожимает плечами и медленно уплывает обратно внутрь гостиной. Жан хлопает пару раз глазами, так и порываясь спросить, что это было, но в конце концов решает, что оно того не стоит, прежде чем развернуться на пятках и зашагать прочь.
Отзеркаленную. Украденную. Без спроса присвоенную. Разделённую. Одну на двоих. Одну для двоих.
— Так-так-так, и что же здесь происходит?
Они вздрагивают одновременно, оборачиваясь к арке входа, от которой исходит новый голос. Секунда, и дуло пистолета Жана уже смотрит прямо на старика, что стоит на пороге в компании нескольких эльфов, что тут же в панике прячутся за его высокую фигуру. Сам старик держится удивительно ровно, безмятежно глядя на подростка, что наставил на него пушку. Мысли Жана мечутся водоворотом в голове, пока взгляд бегает со старика на Натаниэля, что так и застыл в немом шоке, тщетно ощупывая пустую кобуру. Снизу слышится ещё один щелчок, и Жан тут же наставляет дуло на эльфа, что сжимает пистолет Натаниэля своими маленькими ручками, едва не роняя, дрожа всем телом, пока целится в него.
— А, вот он где, — Натаниэль, пошатываясь, опускается на корточки, тянет руку к эльфу, хватая за дуло своё оружие, легко выдирая из чужой некрепкой хватки. — Спасибо, что нашёл, — знакомая блаженная улыбка возвращается на его лицо, когда он, как ребёнка, треплет эльфа по голове.
Жан отнимает одну руку от пистолета, чтобы схватить за шкирку, не дать рухнуть лицом в пол, когда Натаниэль не без труда поднимается на ноги. Собственный пистолет, ровно как и взгляд, не отрывается от старика в красном кафтане и с белой бородой.
— Вы Санта Клаус? — спрашивает он громко, сам не зная зачем, когда всё и так очевидно.
— Да, это я, — кивает согласно старик, делая несколько уверенных шагов в их сторону, эльфы небольшой толпой семенят за ним. — А вы, молодые люди?
— Вас это не касается.
— Ну как же это. Вы пробрались мимо моей охраны, в мой дом, да и нашкодили порядком, — он опускает взгляд, отодвигает ногой несколько поваленных на пол подарков, прежде чем снова посмотреть на Жана, всё ещё одной рукой сжимающего пистолет, пока вторая обхватила Натаниэля за талию, удерживая. — И даже не представились. Это очень невежливо. Разве так вас воспитывали ваши родители?
— К великому сожалению, именно так.
Жан не знает, искренен ли Натаниэль в своём скорбном тоне или это очередная игра. Отмечает только про себя, что пистолета на врага тот так и не поднял, а следом его рука ложится и на дуло пушки Жана, мягко опуская вниз, пока сам Натаниэль одаряет его ободряющим взглядом. Жан скептически вздёргивает бровь, но всё же неохотно подчиняется, привычным движением ставя на предохранитель, хоть и совсем оружия не убирает, продолжая пялиться на Санту, что с не меньшим интересом рассматривает их.
— Мики, — говорит он так же спокойно, опуская взгляд вниз, к своим эльфам. — Кажется, нашим гостям не помешает помощь. Будь добра, принеси аптечку из моего кабинета.
— Н-но, — доносится тонкий голосок, наверное, принадлежащий той самой Мики. — Разве они не плохие?
— Пока не уверен. Я услышал вашу версию событий. Теперь хочу послушать их, — старик возвращает взгляд обратно к ним двоим, кивая. — Знаете, есть у меня привычка до последнего верить в добро. Довольно пагубная, на самом деле, — он печально качает головой, пока эльфийка неуверенно отделяется от общей толпы, всё же скрываясь в коридоре. — Но тем не менее, я хочу надеяться, что у вас мальчиков, была достойная причина пробраться сюда. И я готов её выслушать. Вы тоже выходите, — обращается он к эльфам, выглядывающим неуверенно из-под столов. — Эти мальчики больше вам не навредят.
Осторожно, с опаской, эльфы, один за другим, выбираются из своих укрытий, почти сразу сбиваясь в большие кучки подальше от опасных людишек.
— Благодарю за доверие, — Натаниэль складывает руки вместе, делая шаг вперёд. Жан инстинктивно хватает его за предплечье, намереваясь удержать на месте, но пальцы Натаниэля ложатся поверх его собственных, легко отцепляя от себя. Они сталкиваются взглядами, и что-то в глубине чужих голубых радужек убеждает Жана, что всё в порядке. Опять убеждает, что всё в порядке. Только в этот раз Жан почему-то ведётся, покорно прижав руки по швам, пока глядит удаляющемуся Натаниэлю в спину.
— Уверяю, мы не хотели ничего плохого, — Натаниэль подходит к Санте почти вплотную, задирая голову вверх, заглядывая в его безмятежное лицо. — Но, как я и сказал, воспитали нас не лучшим образом. И не лучшими методами, — он глубоко вздыхает, обхватив одну руку другой. — Не стану Вам лгать — мне повезло больше, нежели моим дорогим друзьям. Мама и дядя очень сильно меня любят, и я счастлив делить свой дом с ними, а не с моим чокнутым отцом.
Жан не знает, какое выражение лица сейчас у Натаниэля, но у самого него оно невольно кривится в гримасу отвращения. Хотели они или нет, а Мясник всё ещё оставался важной фигурой в криминальном мире Америки, о которой они не могли не слышать то тут, то там, любимой собачонкой Кенго Мориямы, которую он любил спускать на всех неугодных. А главное, причиной, из-за которой они четверо могли и не встретиться, запершись каждый на своём континенте, или дружа треугольником вокруг одного лишь Жана (хотя он, если честно, сомневается, что смог бы вынести высокомерный характер Кевина и Рико, не будь рядом постоянного противовеса в лице Натаниэля).
Но Кейли Дэй после рождения ребёнка не осела в Гнезде насовсем как «порядочная» мать, а до сих пор ежегодно колесила по миру. И в одну из их поездок на большом матче по экси Кевину повезло в вип-ложе пересечься с Натаниэлем Хэтфордом, маленьким мальчиком, столь же сильно обожающим экси, как и он сам. Понадобилось время и немного наседающей на Мориям Кейли Дэй, чтобы убедить Мэри в первый раз посетить США вместе с сыном на Рождественские каникулы. Потом ещё раз на день рождения Кевина, а затем и Натаниэля, чтобы он мог отпраздновать с новыми друзьями. Потом накануне финальной в году игры Кевина и Рико в составе Балтиморских Котов, а затем и просто так, без повода, на две недели, пока не началась ещё учёба.
В конце концов, Мэри, кажется, смогла довериться такой же женщине и матери, как она сама, и деловым партнёрам, которым невыгодно было бы портить торговые отношения с её братом, и перестала приезжать, отпустив Натаниэля в свободное плавание — вплоть до того дня, как на трибунах Гнезда появился снайпер, разрушивший хрупкое доверие к Морияма.
— Но с родителями моего друга всё по-иному, — Натаниэль оборачивается к Жану, протягивая руку в его сторону, приглашая подойти ближе. Тот неуверенно делает шаг вперёд, потом ещё один, скрипит зубами от злости, осознав, что хромает. С другой стороны, могло быть и хуже. Можно сказать, легко отделались.
— Они были очень строги к нему и к его сестре, — продолжает Натаниэль печальным голосом, когда Жан встаёт рядом с ним, обхватывает его за плечи, будто боится, что тот сбежит. — Никогда даже не позволяли писать писем для Санты, считая, что это всё — бесполезная трата времени на глупые фантазии. Верно, Жан? — поворачивает он к нему голову. Жан внимательно смотрит сначала на него, затем на Санту, никак не изменившегося в лице, и, прикрыв глаза, тяжело выдыхает.
— Я делал Элоди подарки сам и подкладывал под кровать, чтобы мама с папой не увидели, — говорит он, открыв глаза, без страха глядя в лицо старика, которому чуть-чуть не достаёт по росту до макушки. — И оставлял записки, чтобы она думала, что это принёс ей Санта Клаус. И что нельзя говорить маме с папой, потому что тогда они больше не пустят Санту в дом. А когда она спрашивала, почему Санта и мне не приносит подарков, говорил, что просто я плохой ребёнок. Полагаю, в вашем списке я таким и значусь, — подмечает он с острой ухмылкой, оглаживая пальцем дуло пистолета. В чём-то и Рико бывает прав. — Поэтому она начала дарить мне подарки сама, чтобы мне не было обидно, — ухмылка превращается в мягкую улыбку при воспоминаниях о тёплом зелёном шарфе, который Элоди купила ему на свои немногие карманные, о маленькой фигурке ёлочки, вылепленной из пластилина, и о коробке, так неудачно упавшей прямо перед ним. — Ну, ещё Натаниэль, которому она об этом проболталась, — он толкает рыжего локтем в бок. — Сам я виноват, наверное. Не предупредил, что своей няне тоже нельзя ничего рассказывать.
— Не благодари, — на лице Натаниэля вновь растягивается веселящаяся ухмылка, и он возвращает взгляд к Санте. — А в этом году его сестрёнка очень хотела получить себе летающего оленя из Вашей упряжки.
Впервые за всё время лицо Санты хоть немного меняется — брови хмуро сводятся к переносице. Жан сильнее сжимает в руке пистолет, делая шаг назад, чтобы удобнее было стрелять, но рука Натаниэля на плече снова его останавливает. Успокаивает. Жан мысленно отвешивает себе пощёчину за то, что так легко подчиняется, возвращаясь на прежнее место.
— Понимаю, звучит не очень, — согласно кивает Натаниэль. Улыбка исчезает, сменяясь ненапускной серьёзностью. — Но и Вы, прошу, поймите. Мой друг правда очень любит свою сестру, и я это вижу. Зная то, на какой риск он готов пойти ради её счастья, мог я ему отказать? Или бросить разбираться с этим одному? Вы же добрый волшебник, — взгляд его из серьёзного становится просящим, а брови неаккуратно надламываются, пока пальцы обеих рук переплетаются между собой в явном признаке нервозности. — Я это знаю. Мама так говорит, дядя так говорит. Даже моя старшая кузина так говорит, хоть и не верит в Вас. Я уверяю, мы правда не хотели всего… этого, — он неловко обводит рукой воцарившийся в мастерской кавардак. — Лишь забрать одного оленя, чтобы осчастливить одну маленькую, любимую нами обоими девочку.
— То есть украсть? — скептически спрашивает Санта. Дурацкая улыбка вновь растягивается на губах Натаниэля, подобно защитному полю, когда он лишь пожимает плечами, признавая очевидное.
— Полагаю, я тоже не слишком часто попадаю в список хороших детей. Но Элоди — да, — возвращает он себе серьёзный вид. — Знаю, её письмо не дошло вам. Но оно дошло до её брата, который, несмотря на долгий путь, сложность задачи и все риски, решил одарить её своей любовью и заботой. Потому, прошу, — он снова складывает руки вместе, смиренно склонив голову. — Позвольте нам забрать оленя. Всего одного, правда, и мы уйдём. Я готов даже принять наказание, за нас двоих, — он снова поднимает лицо, резким взмахом руки, затыкая Жана, пока упрямо смотрит в глаза Санты. — Каким бы оно не было. Согласен даже до конца жизни отрабатывать здесь свой грех. Не находите, что я похож на одного из ваших эльфов? — он окидывает себя руками, вновь выдавливая улыбку. — Может, я и есть один из них? Просто пил слишком много молока, вот и вырос. Но, уверен, руки у меня такие же золотые.
Санта смотрит на них молча, обдумывая про себя услышанное. Жан не уверен, в каком направлении движутся сейчас его мысли, но замечает, как разгладились обратно нахмуренные прежде брови. Хороший знак.
Наконец, кажется, старик приходит к какому-то своему решению, но не успевает и рта раскрыть, как позади раздаётся новый грохот, и все взгляды оказываются устремлены к дальней стене. Глаза Жана вылезают из орбит, когда в источнике шума он узнаёт Кевина и Рико, что, схватившись друг за друга, вместе поднимаются с пола. Выглядят они оба малость потрёпанно — не хуже их с Натаниэлем, но всё же. Выпрямившись на двух ногах, Рико хватает себя за голову, удерживая её на одном месте, фокусирует взгляд, блуждающий по мастерской пока не цепляется за знакомые силуэты двоих друзей. Но, впрочем, первая радость от встречи вскоре затмевается ощущением неизвестной угрозы. Он одним движением дёргает вниз собачку молнии, чудом не выломав, и отбрасывает куртку в сторону, прямо в руки такому же ошарашенному Кевину, пока сам выхватывает из кобуры пистолет, целясь прямо Санте в голову.
— Не смей их трогать! — его громкий крик отражается от стен мастерской, становясь ещё громче, так что у Жана закладывает уши. А, может, у него просто лёгкое сотрясение.
— Нат! Жан! — это уже Кевин, что бросается к ним, отшвырнув прочь ненужный груз в виде куртки. — Господи… — шепчет он, оказавшись рядом, хватая лицо Натаниэля в свои руки, пока Рико всё продолжает целиться прямо в Санту, тоже приближаясь, но уже куда медленнее, чтобы не вышло осечки. — Что с тобой произошло… С вами обоими, — он поворачивается к Жану, что, как он сам подозревает, выглядит получше, но тоже не без изъянов.
— Полагаю, это ещё одни твои друзья, мальчик? — спрашивает Санта спокойно, обращаясь к Натаниэлю, и бровью не поведя в сторону Рико. Того подобное пренебрежение явно злит даже посильнее вида друзей, истекающих кровью, и Жан отталкивает Кевина, двигаясь Морияме навстречу.
— Ну, — тянет Натаниэль, растягивая всю ту же улыбку. — Я ведь и не говорил, что мы пришли только вдвоём. Жан, может, и не самый хороший ребёнок в списке, — тон его голоса падает, опускаясь едва не до шёпота. — Но он определённо умеет быть хорошим другом.
Жан игнорирует разлившееся в груди от чужих слов тепло, не позволяя ему заставить себя остановиться и обернуться. Оказавшись вплотную к Рико, он прячет собственный пистолет в кобуру, хватает Рико за обе руки и бросает красноречивый взгляд, заставляя опустить оружие. Тот, ожидаемо, подчиняется далеко не так же легко, как сам Жан, пару раз попытавшись вырваться, но, когда не выходит, всё же делает, не переставая сверлить друга озлобленным взглядом. Рука его ложится Моро на макушку, проводит вдоль того места, где должен быть наушник, и голова склоняется в понятном вопросе.
— Это был бой не на жизнь, а насмерть, — только и пожимает плечами Жан. — Как-то, когда тебя пытаются разорвать на части, не думаешь о сохранности оборудования. Их ведь делала твоя семья? Я возмещу тебе их. Правда, скорее всего частями.
— Забей, — отмахивается Рико, убрав руку в карман. — Главное, что вы двое в порядке. В той или иной степени, — взгляд его недвусмысленно упирается в Натаниэля, и тот отвечает ему всё той же улыбкой, заставив собственное лицо Рико скривиться. — Ты бы слышал, как Кевин заистерил, когда сначала у вас там началось какое-то месиво, а потом резко оборвалась связь, и вообще ничего непонятно, что произошло.
— А сам-то! — возмущается Кевин, благоразумно переключаясь на японский. — Я хотя бы не угрожал убить каждого, кого увижу. Меня в том числе!
— Просто у тебя клюшки с собой не было, — парирует Рико на том же языке, оглядывая гору подарков перед собой. — Иди, поройся в той куче. Может, там найдётся.
— Так, ребят, тихо, — Натаниэль хлопает в ладоши, привлекая к себе всеобщее внимание. — Потом обсудим, кто, кого и как собирается убивать. Сейчас у нас есть вопросы поважнее, — он снова поворачивается к Санте, кивая то ли ему, то ли самому себе, когда снова переходит на английский. — Так что? Вы согласны? Не обращайте, пожалуйста, внимание на этих двоих. Они просто очень о нас беспокоились. Так же, как мой друг беспокоится о счастье своей младшей сестрёнки.
Санта молчит ещё некоторое время, и Жан успевает поклясться про себя, что если услышит «нет» — самолично пристрелит этого старика и просто заберёт, что хотел. И ему даже почти плевать, что он лишит рождественского счастья миллионы прочих детей, если при этом его сестрёнка получит то, чего так желает. Он постукивает пальцами по кобуре пистолета, смотрит сначала на него, потом на Санту, что всё никак не желает дать ответа. Закрывает глаза, представляя, как сделает это — и вдруг становится противно от самого себя. Он ведь продолжит каждый год уверять свою сестру, что это Санта пришёл навестить её в Рождество, в то время кровь этого самого Санты будет лежать фантомными пятнами на его руках, его одежде, его душе.
Всё же тот не мелкий торговец дурью, оружием или контрабандой, не глава местного синдиката, что вдруг возомнил, будто имеет достаточно силы и права пойти войной на Моро, что держат эту страну прочно в своих руках уже почти сотню лет. Мало, по сравнению с теми же Морияма, с Хэтфордами? Возможно. Но это их территория, которую отец Жана поклялся, что будет защищать, перед смертным одром своего отца. Так же, как и Жан поклянётся, но, наверное, уже не перед Эрве Моро и не на коленях. Поклянётся перед своим городом, своей страной. Перед своей сестрой и своими друзьями, когда и они станут частью семей. Самому себе даст клятву, что будет оберегать и защищать свои территории, своих людей, своё будущее и будущее своих детей и племянников — детей его сестры.
Но пока что, пока до места главы ему далековато, пока он просто Жан Моро, сын своего отца и брат своей сестры, он будет защищать её одну. Её детство и юность, её мечты и планы, её наивную веру в то, что однажды мама и папа станут добрее, и они правда станут одной, любящей семьёй. Будет защищать всё, что дорого ей. И если дух Рождества — это тоже что-то, что ей дорого, он не имеет права убить того, кто его приносит на эту отвратительную землю.
Пальцы поднимаются с кобуры, но остаются на бедре, рядом. Убивать он его не станет, но тогда хотя бы ранит. Задержит, не даст себе помешать. Оседлает волшебного оленя и вместе со всеми своими друзьями улетит домой, во Францию. Пересечёт океан и осчастливит свою милую Элоди.
— Пусть методы ваши и были неприемлемы, — начинает Санта Клаус, сложив руки за спиной. — Однако цели благородны. Я выслушал вашу версию и готов в неё поверить и помочь вам. Так уж вышло, что мои олени, в отличие от меня самого, не вечны…
— Оленихи, — поправляет Кевин, тут же сжавшись, когда сразу три недовольных взгляда упираются в него. — Да всё, молчу…
— Не будьте так строги к своему другу. Он ведь прав, — добродушно улыбается Санта, подхватывая аптечный ящичек у подоспевшей эльфийки, протягивает его Натаниэлю. Тот кивает с благодарностью, приняв на руки и прижав к груди, продолжая внимательно слушать. — Именно потому, что они, увы, смертны, я набрал оленей одного женского пола. Когда кончается декабрь, я отпускаю их на волю, порезвиться в диких лесах и заиметь в своём чреве потомство от диких оленей. Рождённые девочки остаются в стойле, чтобы, выросши, заменить своих отошедших в лучший мир матерей. А мальчикам я обычно позволяю дорасти с матерью до того возраста, когда они могут уже прожить без неё, прибившись к стаду, а после отпускаю на волю. И в этом году тоже родилось несколько оленят-мальчишек, так что можете забрать для вашей сестрёнки одного из них, — Санта довольно хмыкает, отметив воодушевление на лицах всех четверых. — Но при одном условии. Сперва вы уберёте весь этот бардак, — он окидывает рукой пространство мастерской, где всё ещё валяются в случайных местах разбросанные подарки и инструменты и где, Жан почти уверен, осталось пару пятен их крови.
— Не одни, разумеется, — добавляет Санта, строго посмотрев на своих маленьких рабочих. — Не отрицаю, тут есть вина и моих друзей, хоть вы, наверняка, их напугали. Поэтому лучше поскорее закончите уборку вместе, чтобы они могли вернуться к работе.
— Я бы с радостью выполнил вашу просьбу, — Натаниэль одаряет Санту очередной яркой улыбкой. — Но, боюсь, мы с моим другом немного не в том состоянии, — он нарочно покачивается на неустойчивых ногах, подчёркивая своё бедственное положение. — Но наши другие друзья могут присоединиться к общей уборке. Верно, парни? — мягкая улыбка превращается в хищный оскал, когда голова его поворачивается к Кевину и Рико.
Морияма просто недвусмысленно сжимает все пальцы на левой руке, кроме среднего, не глядя, тянется схватить Кевина за рукав, но ловит пальцами лишь пустоту, а, обернувшись, находит названного брата на коленях, собирающим валяющиеся на полу инструменты.
— И чего ради ты унижаешься? — плюёт Рико на японском. — Ты вообще не виноват никоим образом в том, что тут устроили.
— Не виноват, — соглашается Кевин, поднимаясь с колен, сбрасывая на столы накопившуюся в руках гору маленьких инструментов, по новой опускаясь на колени. — Но чем раньше мы с этим закончим, тем раньше вернёмся уже домой. Я, если честно, зверски устал. Да и мама может забеспокоиться, если позвонит, а я долго не буду брать трубку, и не поверит, что я весь день провёл на источниках безвылазно. Не хочу её беспокоить.
Рико сверлит его несколько секунд недовольным взглядом, прежде чем вздыхает, сдаваясь. Окликает Натаниэля, устроившегося на полу под присмотром Жана, а поймав его взгляд, кидает ему ещё два фака, получая в ответ лишь беззаботный смех, и опускается на колени рядом с братом, сгребая все лежащие неподалёку инструменты.
Санта улыбается довольно, хлопает несколько раз призывно в ладоши. Несколько эльфов неуверенно подходят ближе к людям, готовые дать дёру после первого же враждебного действия. Но ни Рико, ни Кевин даже не поворачивают в их сторону головы, занятые своей работой, так что маленькие друзья Санты, осмелев, зазывают за собой остальных. Всей большой толпой они принимаются убирать наведённый бардак, расходясь по всей мастерской.
— Мики, — обращается Санта всё к той же эльфийке. — Как только эти молодые люди закончат, проводи их к стойлу. Пусть выберут себе одного оленёнка и покинут нас через потайной выход.
Эльфийка послушно кивает несколько раз, и Санта, довольный, уходит, вскоре скрываясь в тёмном коридоре.
— Что ж, — начинает Натаниэль на французском, шипя тихо от боли, когда Жан прикладывает смоченную перекисью ватку к его ране на лбу. — По крайней мере, мы своего добились. Мне только интересно, как вы в итоге сюда попали? Разобрались с тем входом в потолке?
— Что-то вроде, — фыркает Рико на японском. — Когда связь с вами оборвалась, Кевин запаниковал и стал носиться по всей конюшне, а я всё-таки нажал на ту кнопку. И из этой дырки вдруг посыпались вот такие же коробки.
— Именно поэтому я говорил тебе не трогать кнопки и рычаги, о предназначении которых не имеешь понятия, — фыркает Кевин, отбросив в сторону помятую подарочную коробку, тут же подхваченную эльфом. Распутав ленту, тот выкладывает содержимое, отбросив испорченную упаковку куда-то в сторону и кинувшись, видимо, за новой. — Я успел её вовремя выключить, так что там немного вытянуло, но нужно будет с нами нескольких из них, — он окидывает рукой группу эльфов неподалёку, что сразу замирают на месте, подозрительными взглядами окинув Кевина, но тот, кажется, даже их не замечает. — И мы поняли, что через этот проход они и переправляют подарки в мешок, сани или ещё куда. И что струя воздуха тянет только в одну сторону, а значит, лёгкого пути нам не светит. Дальше клоунада с попыткой удержаться на спинах оленей, чтобы хотя бы до этой дыры дотянуться, потом попытки влезть по вертикальной её части, поползновения по горизонтальной и свет в конце туннеля, где ещё нужно умудриться аккуратно спрыгнуть, чтобы не переломать себе кости. А дальше вы видели, — он наконец поднимает взгляд к Натаниэлю с Жаном, который теперь тоже оказывается в роли пациента, позаботившись о самых серьёзных ранах своего друга. — А вас, как понимаю, эльфы побили?
— Что-то вроде, — возвращает фразу Натаниэль. — Но я в порядке. Так просто вы от меня не избавитесь.
— Само собой, — встревает Рико с высокомерной ухмылкой, едва ли подходящей кому-то, кто стоит сейчас на коленях. Но его, кажется, это не смущает вовсе. — Даже не смей позволить запинать себя до смерти кому-то, кроме меня.
— Как грубо, — наигранно возмущается Натаниэль, заклеивая уже третьим пластырем чужую рассечённую бровь. — Предпочту уйти более красиво: быть отравленным или удушенным. И, если кто и сможет подарить мне такую смерть, то только кто-то с исключительно тонким вкусом, — пальцы разглаживают пластырь, чтобы прилип ровно, а пронзительный взгляд ярко-голубых глаз недвусмысленно устремлён прямо на Жана. — Скажи, если бы тебе пришлось меня убить, чтобы ты выбрал: придушить меня подушкой или подмешать мышьяк?
— Заклеить рот скотчем, — констатирует Жан, забирая аптечку ближе к себе, закрывая. — Чтобы не говорил всякой ерунды.
— Перекрыть дыхательные пути, — переиначивает Натаниэль. — То есть, всё же задушить. А я-то думал, ты выберешь яд. Сделаешь мне мой любимый чай, добавишь самую сильную отраву, чтобы долго не мучился. А потом поймёшь, что без прекрасного меня тебе жизнь не мила, и выпьешь тот же чай, чтобы встретиться со мной в лучшем мире… — он делает паузу, прежде чем добавить уже громче, не скрываясь. — И отвесить мне пару подзатыльников за то, что такой глупый и доверчивый.
— Поколотить тебя я могу и здесь, в нашем мире земном, — закатывает глаза Жан, правда отвесив не слишком сильную затрещину, выбив из Натаниэля быстрый болезненный стон. Тот, однако, даже не теряет своей улыбки, когда наклоняется ближе, подставляясь Жану. Тот скептически вздёргивает бровь, не понимая, чего от него хотят.
— Мне больно.
— Знаю. В этом и смысл.
— И где мой поцелуй туда, где больно?
Жан мигом заливается краской на этих словах, отворачивая лицо, переходит на шёпот даже более тихий, чем у самого Натаниэля.
— Не говори никому. И прости за это. Сам не знаю, что на меня нашло.
— За что ты извиняешься? — Натаниэль хватает его пальцами за подбородок, заставляя повернуться обратно, посмотреть на себя. — Разве я сказал, что мне было неприятно? По-моему, только что я попросил тебя сделать то же самое. Или тебе теперь для меня не только собаку, но и поцелуйчика жалко? — дуется он, складывая руки на груди. — Я понимаю, что всё лучшее Элоди, но, знаешь, можно и другим показывать, что ты их любишь.
— Я уже сказал: я люблю тебя, — Жан вспыхивает, как спичка. — И ты знаешь, что это правда. Но мы друзья, а друзья не целуют друг другу ранки!
— Тогда давай не будем друзьями. И проблема решена.
— Если это ещё одна твоя шутка, то не смешно, — Жан начинает раздражаться. — Сам целуй свои синяки, если так хочешь.
— Но я не могу поцеловать их все, — Натаниэль сваливается Жану на плечо, крепко вцепившись в руку. — Да и ты же сделал это один раз…
— Я тогда почти не соображал! — Жан вскидывает руки, начиная резко дёргать ими в воздухе. — Просто понял, что потерял тебя, испугался, потом нашёл, и… — он запинается, руки опускаются на лицо, скрывая то ли его от внешнего мира, то ли, наоборот, внешний мир от него. — Я правда, не знаю, почему… Адреналин это или ещё что-то… Но я просто увидел, как тебе больно, и захотел как-то эту боль облегчить…
— То есть, если мне снова будет так же больно, ты это сделаешь? — прерывает его Натаниэль, довольно ухмыляясь. — Понял тебя. Эй, вы…! — он не успевает крикнуть остаток фразы, когда Жан резко зажимает ему рот рукой, притягивая к себе.
— Не обращайте внимания, он просто идиот, — отмахивается он от любопытных взглядов эльфов, уставившихся на них.
— Подтверждаю, есть у него такая черта, — отзывается Рико, передавая ещё несколько коробок эльфам, что сразу теряют интерес к болтливому человечку, занявшись своей непосредственной работой.
— Ну ты же сам сказал, — возмущается Натаниэль, когда его наконец выпускают.
— Я сказал не это! — снова вспыхивает Жан. — Не перекручивай мои слова!
— Ну давай не все, — Натаниэль тут же идёт на попятную, попытавшись сгладить углы. — Давай хотя бы один. И я отстану от тебя, правда!
Жан молчит с минуту, отстукивает неравномерный ритм пальцами по полу, пока думает, что на это ответить, искоса поглядывая на Натаниэля. Тот его не торопит, лишь так же молча переплетает между собой пальцы их рук, покачивая в воздухе их ладони, не отрывая от них взгляда, изредка, якобы незаметно поглядывая на Жана исподлобья. Тот тоже смотрит вниз, на них, легко дёргает запястьем на себя, наблюдая, как потянулся следом Натаниэль. Их взгляды сталкиваются, когда он роняет свою голову Жану на плечо, потираясь рыжими патлами о чужую куртку, наверняка, оставляя поверх несколько волосков, как кот. Жан усмехается глухо собственному сравнению и запускает руку Натаниэлю в волосы, чешет за ухом, а тот блаженно прикрывает глаза, прижимаясь даже ближе, едва не повиснув на Жане снова, как было тогда, за наваленной горой рождественских подарков каких-то полчаса назад. И Жан решает сдаться. Пойти один раз на поводу у этой очаровательной рыжей макушки. Потому что думается ему, что сейчас, когда Натаниэль так близко, так ласков и доверчив, когда его вновь открывшиеся голубые глаза смотрят с таким обожанием и надеждой, Жан может простить и позволить ему абсолютно всё.
— Ладно, — он проверяет, не смотрит ли на них кто, прежде чем полностью сосредоточить внимание на Натаниэле. — И куда… — он обрывает себя на полуслове, брови в изумлении подскакивают до самого лба, когда палец указывает на губы. Точнее, на порванную, ещё недавно кровоточащую губу, но вместе с тем, это всё ещё чужие губы. Губы Натаниэля. Он правда хочет, чтобы Жан поцеловал его туда? Он мог указать куда угодно: лоб, скула, шея, плечо — мало ли где его сегодня потрепало. Но он выбрал губы. Захотел, чтобы Жан поцеловал не его синяк или ссадину. Захотел, чтобы Жан поцеловал его.
— Тебе не обязательно это делать, если совсем не хочешь, — прерывает повисшее молчание Натаниэль, заметив чужое замешательство, глухо усмехается, вскидывая руки в сдающемся жесте. — Можем сделать вид, что это просто ещё одна моя не самая удачная шутка, и мы забудем. Ну, или если хочешь, можешь чмокнуть меня в другое место. На твой выбор.
Жан ничего не отвечает и на это, продолжая просто сверлить Натаниэля взглядом так долго, что, кажется, в конце концов тому становится неловко, и он даже делает попытку встать и уйти, но Жан хватает его за руку, не позволяя этого сделать. Держит крепко, не пуская, думает, как ему следует поступить, что сказать. Как вообще следует реагировать.
— Почему ты этого хочешь? — спрашивает он в конце концов. — Мы же оба парни. Разве тебе не противно от одной мысли поцеловаться с таким же парнем?
— Нет, — пожимает плечами Натаниэль. — А тебе? Противно?
— Не знаю, — честно отвечает Жан, подпирая кулаком подбородок, уводит взгляд, опустив его в пол. — Никогда не пробовал.
— Ну, ты же уже поцеловал меня, пусть и не так серьёзно. Тебе было противно?
— Мне было больно. И я был уверен, что больно тебе. А я не хотел, чтобы тебе было больно. Это всё, о чём я думал тогда.
— Сейчас тебе не больно. Ну, точнее, больно уже не так сильно, — сам себя поправляет Натаниэль, притягивает ближе колени, обхватив их руками. — И мне тоже. Сейчас ты можешь думать нормально. Представь, что ты правда меня сейчас поцелуешь, — он роняет голову на колени, заглядывая Жану в лицо. — Можешь это представить?
Жан бросает на него быстрый взгляд, тяжело выдыхает и закрывает глаза, пытаясь это представить. Воспоминание сплетается с фантазией, и вот рука его ложится на голову Натаниэля, притягивая ближе. Собственные губы склоняются ниже, но вместо щеки мажут по таким же губам. Жан может представить, какие они сейчас. Сухие и шершавые, потому что он не Кевин и не Рико, чтобы выливать на себя тонну уходовой косметики, припухшие от ударов по ним, покрытые кровавой корочкой. Он может представить, как коснулся бы их. Как поцеловал бы. Видел много раз, в фильмах, в мультиках Элоди, как это происходит, когда мужчина сжимает любимую женщину в своих объятиях. Женщину. Не мужчину тоже. Так ведь не бывает. Так ведь неправильно.
— Так ведь неправильно, — произносит он вслух, открыв глаза, вновь глядя на Натаниэля. — Когда целуешь мужчину, а не женщину.
— Ну, знаешь, вламываться в дом к Санте, чтобы украсть у него волшебного оленя тоже не слишком-то вписывается в моральные нормы, — оскаливается довольно Натаниэль. — Однако, мы здесь.
— Это другое.
— Может быть, — пожимает плечами Натаниэль. — Но, знаешь, когда мы только собирались отправиться в путь, ты говорил, что у нас может ничего и не получиться. Но всё же мы могли попробовать и проверить, выйдет ли всё, как мы хотим. И вышло. Так и здесь: просто попробуй. Не понравится так не понравится.
— А если понравится? — спрашивает Жан прежде, чем успевает обдумать, что он сказал.
— Тогда мы не сможем и дальше быть друзьями, — знакомая улыбка сверкает на лице. — Но сможем быть чем-то большим, чем друзья. Или, если тебе не понравится признать, что понравилось, — слетает смешок с чужих губ. — У моего народа есть замечательная культурная традиция — запивать запретные чувства ядом. А я, как ты знаешь, совсем не против такого расклада, — он протягивает руку вперёд, приглашая присоединиться. — Но, впрочем, если тебе такой вариант не по нраву, можешь отравить только меня одного, чтобы я никому не раскрыл твою тайну, — он убирает руку обратно, укладывая ладонью себе на грудь, поверх сердца, пока вторую вертикально поднимает вверх. — Торжественно клянусь не кошмарить тебя за это в форме призрака. У меня достаточно более достойных этого кандидатур.
Жан снова замолкает, смотря на Натаниэля. Натаниэль молчит тоже, глядя на него в ответ. Все звуки на фоне затихают, лишь мысленный отсчёт секундомера ведётся в голове. Одна секунда. Две секунды.
Три. Широкая ладонь ложится на чужой затылок.
Четыре. Натаниэль, не стирая с лица своей очаровательной улыбки, склоняется ближе.
Пять. Губы Жана ложатся поверх губ Натаниэля, мягко, осторожно. Неуверенно.
Шесть. Семь. Восемь. Девять.
Они отстраняются, разъединяются, отпускают друг друга.
Десять.
— И как тебе?
Одиннадцать. Жан проводит пальцем по собственной губе, не отрывая взгляда от лица напротив. Двенадцать. Лица, всего испещрённого синяками и ссадинами, со смешливыми голубыми глазами и широкой счастливой, почти пьяной улыбкой. Тринадцать. Вот только, кажется, опьянён он тут не один. Четырнадцать.
Жан хватает Натаниэля за ворот водолазки, притягивая ближе, сталкиваясь с ним лбами, носами. Губами. Пятнадцать. Жан целует его так, как не целовал никогда и никого. На самом деле, не то чтобы он целовал кого-то до Натаниэля. И, кажется, после тоже никого не поцелует. Никого, кроме него. Кроме его больше-чем-друга. Кроме его возлюбленного. Кроме его Натаниэля.
Шестнадцать. Семнадцать. Восемнадцать. Девятнадцать. Двадцать….
***
— А тут даже красиво, — хмыкает Натаниэль, вертя головой в разные стороны, рассматривая яркие украшения на домах вокруг, маленькие юрты, лавки со сладостями и сувенирами. — О, вы только посмотрите на них, — он припадает к деревянному забору, сквозь брусья тянет руки к толпе хаски, что приветливо лают, обнюхивая его руки. — Эй, Жан, правда они очаровательны? — поворачивает он голову к другу, пока пальцы в перчатках зарываются в пушистую шерсть на голове собаки. — Можем мы забрать и одну такую тоже? — переключается он на французский, умоляюще хлопая глазами. — То есть ты всё-таки помнишь, что мы здесь похитители, а не просто туристы? — рычит недовольно Рико на японском, оттаскивая Натаниэля от вольера. — Соберись. — У нас ещё весь день впереди, — фыркает Натаниэль, но всё же правда прячет улыбку, оглядываясь по сторонам, пока не находит взглядом большой дом с надписью «Резиденция Санта Клауса». — Нам туда же? — Ага, — кивает Кевин, повыше натянув шарф, скрывающий от холода его лицо, поворачивается к Жану, незаметно приподнимая край шапки. — Огонёк горит? Рико повторяет его жест, и Жан кивком подтверждает им обоим, что микронаушники включены. Они с Натаниэлем так же проверяют друг друга, а после все четверо встают в длинную очередь. Прождать приходится по меньшей мере двадцать минут, и уже на пятой Натаниэль демонстративно зевает от усталости, роняя свою голову Жану на руку, не дотягиваясь своим ростом до плеча. Кевин бормочет себе что-то под нос по-японски, а чем занимается Рико Жан не проверяет, погрузившись в свои мысли. Пусть он и рад, что на дело это идёт не один, что его будет кому подстраховать и прикрыть, на душе у него неспокойно. У них это не первый опыт проникновения на частную защищённую территорию. Первый был во время вторжения в Гнездо, когда Рико и Натаниэль, едва обретя нового друга, решили познакомить его со своим другом старым, несмотря на то, что на дворе стояла глубокая ночь. Побег из особняка Морияма выдался тогда непростым, с кучей отвлекающих охрану манёвров, которые Натаниэль, кажется, выдумывал на ходу. Они были молоды, глупы и решительно настроены, и единственным серьёзным препятствием, остановившим их тогда стал всё тот же Натаниэль, потерявший сознание от удара током после попытки взломать электронный замок по сомнительной инструкции из интернета. Лишь после того, как он не приходил в сознание пять минут кряду, а Рико так и не смог уговорить Жана закончить работу вместо него, тот признал поражение и связался с Кевином внутри, чтобы он помог им попасть внутрь. Утро, когда была обнаружена их пропажа, они провели на корте для экси с неудобными клюшками кого-то из старших Воронов, а затем во время крайне неловкого завтрака за одним столом с Тэцудзи Морияма, что, казалось, пытался испепелить их взглядом, и с обворожительной Кейли Дэй, не замолкавшей ни на минуту, будто желала узнать о новом друге своего сына абсолютно всё. Потом они переживали ещё несколько подобных операций, уже куда более серьёзных, напрямую связанных с делами их фамилий — Рико всё пытался доказать свою полезность клану, а семья Жана была не настолько же могущественна, и иногда приходилось и самим марать руки. Ну, а Натаниэль просто каждый раз набивался к нему, Жану, в компанию, чтобы «прикрывать тылы», когда грязная работёнка появлялась во время его очередного отпуска во Франции. И всё же, это было не то. Раньше у них всегда были союзники, внутри или снаружи, были планы зданий, информация о людях, которые могли бы им помешать, их численность и способности. Сейчас же они не знали ни-че-го. Жан в полной мере осознал это только вчера, мучаясь от тревожной бессонницы (так что в итоге был вынужден признать правоту дотошного Кевина и забрать с его тумбы снотворные таблетки). Это было не просто рискованно, это правда была самоубийственная миссия. Он ведь даже не знает, как они будут выбираться потом, когда закончат или если всё пойдёт не по плану и придётся срочно валить. Не уверен даже, что будет хуже для них в случае провала — смерть или публичный позор пойманных с поличным воров. На себя Жану почти плевать, он знал, на что шёл, и был готов столкнуться с любыми последствиями, но речь ведь не только о нём. Его друзья ведь тоже не простые сорванцы, с коими он в далёком детстве играл в экси на улицах Марселя, они сыновья важных шишек не только в мире криминальном, но и в обычном. Кевин так и вовсе будущая спортивная звезда, сын живой легенды Кейли Дэй, чьё имя известно далеко за пределами Штатов. Им не дадут забыть такую грубую оплошность, не простят, будут тыкать в неё носом, как провинившихся котят в лужу, лишь бы лишний раз поглумиться. Пройдёт месяц, может быть, два, прежде чем каждый из них сорвётся. Кевин, наверное, опять запрётся в Гнезде, пока всё хоть немного не уляжется. Рико кинется с кулаками на первого, кто попадётся ему под руку в момент слома внутреннего стержня, пока не разобьёт лицо в кровь, ещё больше загубив себе репутацию. Натаниэль… Натаниэль, наверное, опять наденет свою маску клоуна. Просто обернёт своё поражение, очередной «плохой опыт» в шутку, полную измывательств над самим собой. Сам о себе будет напоминать при любом удобном и неудобном случае, пока даже самые желтушные СМИ не устанут от этого повторяющегося цирка без капли драмы и своими силами не замнут историю. В этом его, Натаниэля, сила — в умении хорошо посмеяться над собой на публику, заставить поверить, что ничего серьёзного не случилось. Что не стоит тревожиться или беспокоиться, особенно, о нём. Потому что он всегда в порядке, всегда спокоен и весел — даже когда больно, когда кровь стекает с его рук и ног после очередной зачистки, даже когда очередной идиот бездумно называет его сыном Мясника, признав в нём его черты. Натаниэль лишь шире растягивает извечную улыбку — свою версию отцовского оскала, что порой пугает не меньше. Но только если речь о ком-то другом. Рико, Кевин, Жан — они все знают его столько и с таких нелепых порой сторон, что воспринимать как дьявола во плоти уже никак не выходит, а ухмылка посреди измазанного чужой кровью лица кажется не пугающей, а просто дурацкой и нелепой, знакомая настолько, что въелась в память как что-то, даже не стоящее беспокойства. — О чём задумался? Жан опускает взгляд на Натаниэля, которому наскучило притворяться спящим. Тот, обхватив крепко его руку, наклоняется всем корпусом назад, повисши на нём, как флажок на гирлянде. Опять веселится. Морозный ветер играется с его рыжими кудрями, пока он смотрит на Моро снизу вверх, и Жан хмуро надламывает брови, делая шаг вперёд, продвигаясь вперёд по очереди. — Где твоя шапка? — спрашивает он на родном языке, забыв переключиться на английский. Впрочем, в их случае это не проблема. — Тут, — отвечает ему Натаниэль по-французски так же, шлёпает одной рукой себя по карману куртки, тут же возвращая её на прежнее место. — Ты же знаешь, я её надеваю только чтобы Кевин не бухтел. А Кевина здесь нет. — В смысле? — хмурится Жан, оглядываясь назад, не обнаруживая на прежнем месте своих друзей пустоту. — А куда они делись? — Рико стало скучно стоять без дела, а ещё он замёрз, так что они пошли ему за кофе. Просили позвать, когда будет наше время заходить, — Натаниэль щурится, вглядываясь в очередь, почти сразу возвращая своё внимание Жану. — Думаю, минут пять-десять у них ещё есть. — И этот человек ругал тебя за несерьёзность, — закатывает глаза Жан. — Команда мечты… — А то! — поддерживает Натаниэль, не расслышав в чужом голосе сарказма. А может, просто притворившись, что не расслышал. Губы его растягиваются в заговорщеской ухмылке. — Так что, можем мы забрать одну из тех собачек? — А ты не думаешь, что после кражи оленя Санты, нам придётся бежать, сверкая пятками? — ступив на опасную территорию, Жан переходит на шёпот, наклонившись ближе к Натаниэлю, на случай, если в очереди кто-то понимает по-французски. — И будет не очень-то много времени, чтобы украсть ещё и собаку. — Ну, немного же будет, — настаивает Натаниэль, тоже сокращая расстояние между ними, вытянувшись на носочках и уложив-таки голову Жану на плечо, навалившись всем весом. — Для Элоди целого оленя не жалко, а мне даже собачку нельзя? — Ты наследник Хэт… — Жан прикусывает язык, не решаясь публично произнести чужую фамилию. — Своего дяди. Ты можешь просто купить себе любую собаку, какую захочешь. — А я хочу краденную! — Мы говорим о твоём дяде, — Жан скептически вскидывает бровь. — Он может и украсть тебе собаку. — А ты не можешь? — Натаниэль оскорблённо фыркает, пряча своё лицо в чужой куртке. — Оленя, значит… — Этот олень для моей сестры, — перебивает его Жан, уже со слышимым раздражением в голосе. — Чтобы показать, как сильно я её люблю. — А меня, то есть, не любишь? Жан молчит, кажется, слишком долго, потому что Натаниэль спустя несколько секунд поднимает к нему лицо, будто желая проверить, не переборщил ли на этот раз с клоунадой. Потому что это же Натаниэль. Ничем кроме клоунады ради того, чтобы развлечь себя чужой реакцией, это быть и не может. И Жан, как последний идиот, опять повёлся на его подначки. Странно только то, что вместо того, чтобы рассмеяться сразу же, как замечает растерянность на чужом лице, Натаниэль продолжает молчать, глядя снизу вверх. Улыбка его на месте, только в этот раз не такая раскидистая, размазанная по всему лицу, а почти кроткая, если это слово можно употребить в отношении него. Смотрится это жутко неправильно, неестественно, в сравнении с обычным его насмешливым выражением, почти как эффект зловещей долины, с небольшим уточнением. Жан не чувствует беспокойства, глядя на эту картину, только в груди что-то неприятно ворошится. Чувство, которому Жан не может дать толковой характеристики, а потому продолжает вглядываться в глубину чужих глаз, будто те способны проникнуть в его мысли и что-то прояснить. — Наговорились? Теперь я могу вставить свои пять копеек и напомнить о том, что мы вас слышим тоже? — раздаётся в наушнике голос Кевина, и Жан вздрагивает от неожиданности всем телом, ровно как и Натаниэль, что едва не падает в снег, расцепив инстинктивно пальцы на чужом предплечье. Жан успевает обхватить его тело другой рукой тоже, не позволяя рухнуть в пушистый снег, укрывший землю. — Кстати, ещё и видим, — это уже Рико. — Смотритесь нелепо. В другую сторону посмотри, Натаниэль! — Я знаю, где ты. Просто не хочу, чтоб мои глаза тебя видели, — привычная весёлость возвращается в чужой голос вместе с неизменной маской, и Натаниэль выпрямляется, продолжая нарочно глядеть в сторону, противоположную от той, откуда подходят к ним Кевин с Рико, сжимая в руках по два стаканчика с кофе. Лишь когда они оказываются вплотную, он с деланной неохотой поворачивается, переходя на японский. — Я на тебя обиделся. Я почти уговорил его на собаку, но ты всё испортил. — Я, конечно, не профи, но сомневаюсь, что хаски будет комфортно в вашем дождливом Лондоне, — Кевин протягивает Жану стаканчик, в то время как Рико сверлит Натаниэля угрожающим взглядом, замышляя, кажется, вылить ему на голову этот кофе. Чай, точнее, судя по запаху. — Капучино с тремя ложками сахара и сливками. Я не помню, — нарочно подчёркивает Кевин. — Какой именно ты пьёшь. Так что, если есть претензии — к Натаниэлю. Это он мне надиктовал. — Чтоб ты знал, это мой любимый, — хмыкает Жан, принимая горячий напиток. — Так что спасибо. Но в следующий раз попробуй спросить меня напрямую. Я не кусаюсь. Они едва успевают допить за следующие пять минут, прежде чем очередь доходит до них и мужчина на входе, проверив купленные на фальшивые документы билеты и заставив выкинуть и так пустые стаканчики, пропускает их внутрь. Все четверо переглядываются между собой и расходятся по разным сторонам дома, чтобы сэкономить время на поиск. Жан деланно заинтересованно скользит глазами по огонькам гирлянды, по большой пушистой ели, красным шторам и коврам, которыми увешан изнутри дом. Проходит мимо толпы людей, сгрудившихся вокруг фальшивого Санта Клауса, что растягивает улыбку, держа на коленях какого-то маленького мальчика, что вцепился в его бороду так, будто от этого зависит его жизнь. Интересно, знает ли фальшивый Санта о том, что прячет под собой дом? Или просто делает свою работу? — Я нашёл, — звучит в наушнике голос Кевина. — Стена, дальняя от входа, слева от книжного шкафа. Подходите. Жан удерживает себя от того, чтобы рвануть в нужном направлении, лениво разворачивается на пятках, глазами выискивая нужное направление, когда взгляд его сталкивается со взглядом Натаниэля. Тот одаряет его одной из своих фирменных улыбок, кивком указывая верный путь, и Жан кивает так же в знак благодарности, следуя за ним. Когда они подходят, Кевин и Рико уже ждут их у арочного прохода, изображая перед другими гостями Санты активный разговор на японском, хотя на деле просто перебрасываются случайными словами. В комнате внутри и правда висит тот самый ковёр, что был описан анонимом, и Жан расслабленно выдыхает, понимая, как близки они к цели. Натаниэль же, не переступая порога, заглядывает аккуратно внутрь, отмечая расположение камер внутри комнаты, которых оказывается немного — всего одна. Быстрое движение под куртку, к кобуре, щелчок спускового крючка, спрятанный звуком глушителя — и та тоже становится бесполезна, повиснув мёртвым грузом на «ножке», пока Натаниэль, спрятавшись за фигурой Жана, прячет пистолет обратно в кобуру. Вооружён тут не он один — не так уж и сложно пронести опасные предметы мимо охраны, когда деревня загружена по горло посетителями — однако даже Рико был вынужден признать, что в стрельбе Натаниэль лучший из них, когда он сам сбил лишь семнадцать банок из двадцати, удостоившись только дурацкого брелка (спасибо, хотя бы, что нашёлся один в форме ворона), а Натаниэль забрал заслуженный приз в виде плюшевой чёрной овцы. Та, впрочем, легко перекочевала в руки Жана, наречённая подарком на Рождество, и была заботливо им устроена в изголовье кровати вместо обычной его скучной подушки. И спалось на ней удивительно сладко. Кевин быстро оглядывается по сторонам, убедившись, что нет лишних глаз, подходит ближе к висящему на стене ковру, рукой в перчатке приподнимает его за край, пока Рико с уже подготовленной отмычкой быстро обрабатывает замок. Жан наблюдает за его работой с благоговейным трепетом, но то и дело нервно озирается на камеру. Весь план держится на надежде в то, что они не мониторятся постоянно человеком, а лишь ведут запись, которую потом отсматривают по мере необходимости. Что их саботаж не успеют заметить до того, как они, никем не узнанные, успеют скрыться. Чужая рука ложится ему на предплечье, и Жан резко втягивает носом воздух, прежде чем вспоминает, кто рядом с ним. Они с Натаниэлем всё ещё стоят в проходе, загораживая работу Рико от случайных свидетелей. Но вместо того, чтобы наблюдать за обстановкой вокруг, Натаниэль, кажется, всё это время смотрел на него. — Всё будет хорошо, — говорит он на тихом французском. — Если нас заметят, я просто скажу, что я их потерянный брат-эльф, а вы мои друзья, что помогли мне вернуться домой. Они вас поблагодарят и отпустят, а оленя заберёте по пути. — Не слишком ли ты высоковат, чтобы быть эльфом? — Скажу, что пил слишком много молока. — Ты же его терпеть не можешь. — Ну, они этого не знают. Только мама с дядей, — Натаниэль делает паузу. — И ты. — И я, — легко соглашается Жан, когда слышит щелчок, знаменующий ещё одну их победу, и в груди разливается приятное тепло от предвкушения скоро успеха. Рико лаской юркает за дверь, Кевин, помявшись немного, исчезает следом. Натаниэль с Жаном переглядываются, и он двигается следом, забираясь под ковёр, оказываясь по ту сторону стены, подхваченный тут же чьим-то цепкими руками. Натаниэль юркает последним, потянув дверь на себя, удерживает за ручку, щурится от резкого потока света, когда Жан включает фонарик. Тот, что принадлежит Кевину, смотрит вниз, открывая вид на лестницу. — Ну, — начинает он неуверенно. — Пути назад нет. Пошли? Рико отрицательно мотает головой, расталкивая Жана с Натаниэлем, когда склоняется обратно к замку, всё так же сжимая в руках отмычку. Кевин, поняв намёк, переводит свет на скважину, и неприятный скрежет наполняет пространство вокруг, отражаясь гулким эхом от стен. Жан наводит фонарик на Натаниэля, чтобы не потерять, и застукивает его повисшим на перилах, благо, что с внутренней стороны лестницы. Тот, пойманный с поличным, лишь растягивает дурацкую ухмылку, отцепив одну руку, тянет её к Жану, будто предлагая присоединиться, разделить с ним своё веселье. Жан только фыркает, но снимать его не спешит, продолжая упорно молча светить ему в глаза. Натаниэль щурится, покачиваясь на одной руке, пока вдруг в его голову не приходит новая шальная мысль, и он, закинув одну ногу на ступеньку повыше, хватает Жана за запястье, наводя свет фонарика на не слишком уж высокий потолок. Вторую ногу подтягивает выше, ставя на ненадёжное перило, выпрямляется весь, с трудом удерживая равновесие, когда склоняется к чужому лицу. Жан реагирует мгновенно, инстинктивно хватает его за талию, чтобы не свалился, и Натаниэль отвечает ему благодарной улыбкой, хватая за подбородок, задирает выше, как раз туда, куда упёрся луч света. Жан не противится, хоть и не до конца понимает. Теперь он не может видеть Натаниэля вовсе, лишь чувствует свою руку на его талии, и это придаёт всё же некоторой уверенности, так что он сжимает её крепче. Со стороны раздаётся резкий выдох, и Жан всё же поворачивается, проверить, в порядке ли друг, но чужие пальцы тут же возвращают его голову в прежнее положение, прежде чем опять исчезнуть в воцарившемся мраке, возродившись тенями на светлом пятне. Сначала в них ещё легко угадываются очертания просто чужих рук, но проходит несколько секунд, прежде чем те начинают складываться в знакомые силуэты животных, птиц, даже несколько отдалённо похожих на человека. Фигуры сменяют одна другую, едва задерживаясь, чтобы дать лицезреть себя во всей красе, и Жан довольно хмыкает, всё же опуская фонарик на чужую фигуру, сгорбленную, сжавшуюся верхом на перилах. — У кого научился? — У Амелии. — Которая дочь Стюарта? Разве она не в Оксфорде сейчас? — Сдала все экзамены автоматом и приехала на каникулы немного раньше. Гордость семьи, — пожимает Натаниэль, отмахиваясь от разговоров о кузине, снова складывая пальцы. — Нравится? — Очень. — Тогда не мешай, — Натаниэль, не изменяя своей позы, всё же умудряется вывернуть ногу, чтобы пнуть его в бедро. — Просто молчи и получай удовольствие. — Хорошо-хорошо, — посмеивается Жан, возвращая луч света обратно на потолок, позволяя жителем теневого царства по-новой выйти на сцену, отпуская чужой бок, но Натаниэль тут же хватает его руку, возвращая на прежнее место. Жан не придаёт этому значения, всё своё внимание отдав теневым фигурам. — Научишь меня делать такие для Элоди? — спрашивает он тихо, не отрывая взгляда о представления. — Научу, — доносится так же тихо сбоку. — Но в первый раз я хочу, чтобы твоя сестра увидела нас вместе. Не тебе же одному пожинать все лавры. — Я это и имел в виду. Что ты меня научишь, и мы вместе выступим для неё. Собака на потолке замирает с открытой пастью, и Жан переводит вопросительный взгляд на замершего Натаниэля. Хоть он и может видеть его лицо, но различить эмоции в темноте всё равно трудно, так что он предпринимает попытку снова его осветить, но Натаниэль успевает перехватить его руку, не давая этого сделать. — Серьёзно? — спрашивает он голосом, в котором радость смешалась с подозрением. — Серьёзно, — кивает Жан. — Вдвоём же всегда лучше. Отвлечёшь на себя внимание, если с моей фигуркой что-то пойдёт не так, подскажешь, как правильно. Да и Элоди тебя любит, — улыбается он однобоко. — Ещё настроишь её против меня за то, что украл «твою фишку». — Я бы никогда так с тобой не поступил, — звучит Натаниэль абсолютно серьёзно, но Жан почти уверен, что темнота просто скрывает его насмешливую улыбку. — Даже если бы ты правда украл что-то у меня. Ничто в целом мире не оправдает меня, если я рассорю сестру с братом, готовым ради нее спереть волшебного оленя. — Верю-верю, — хмыкает Жан, когда чувствует толчок в плечо, и свет фонарика переходит на двоих парней позади. — Закончили? — Угу, — кивает Рико, показательно дёргая за ручку двери. — Если они что-то поймут раньше времени, это их задержит. Сворачивайте своё шоу талантов и пошли. Натаниэль стонет недовольно, когда Кевин насильно спускает его с перил и демонстративно прячется за спину Жана, вцепившись снова ему в руку. Спуск оказывается не слишком долог, и уже минут через пять к свету их фонарика добавляются разноцветные отблески гирлянд, развешанных здесь вместо ламп. Натаниэль делает всем им знак остановиться, несколько секунд блуждает глазами по коридору, прежде чем ободрённо выдохнуть, спрыгивая с последней ступеньки. — Даже камер не поставили. Святая простота. — Нам же на руку, — Жан прячет фонарик обратно в сумку. — Пойдёмте. Нужно спешить. Несколько минут они в полном молчании движутся по жутко пустынному коридору, всё больше уводящему их вниз плавными спусками и заворотами, пока дорога не приводит их к развилке. Кевин вертит головой вверх, вниз, очевидно, ища опознавательные знаки, указавшие бы, куда им идти, но не может же всё идти, как им надо, верно? — Не проблема, — заключает он в конечном итоге. — Разделимся, чтобы не тратить время. Коммуникация у нас налажена, — палец его дважды быстро стучит по наушнику, растягивая горделивую улыбку. — Кому спасибо за идею? — Тебе-тебе, — быстро отмахивается Натаниэль, тут же хватая Жана за руку. — Не будем разлучать двоих братьев, а? — спрашивает он, заглядывая в глаза снизу вверх, будто в самом деле ждёт от него ответа. Жан, бросив взгляд на Кевина, склоняет голову набок, оставляя финальное решение за ним. — Если мыслить логически, — рассуждает тот. — То я самый слабый член команды. А значит, для лучшей эффективности, должен оказаться в паре с самым сильным, чтобы уравновесить силы, — он протягивает руку Натаниэлю. Тот смотрит на неё скептически, крепче сжимая предплечье Жана, и Кевин хмурится в недоумении. — Что не так? — Просто не хочу, — пожимает плечами Натаниэль. — Или тебя чем-то не устраивает компания Рико? — Вполне устраивает, но речь не о том, кому что нравится или не нравится, — продолжает напирать Кевин. — А о том, как грамотно распределить силы, чтобы уменьшить возможный ущерб нашей безопасности. — То есть, — встревает Рико, окинув сводного брата скептическим взглядом. — Ты думаешь, я буду защищать тебя хуже, чем Натаниэль? — Думаю, что это я не смогу защищать тебя. Вообще никак. Поэтому и хочу уравновесить силы, чтобы не тянуть тебя на дно, как балласт. — А ты должен меня защищать? — усмехается Рико и ударяет себя по бедру, разнося по пустому коридору звук пистолета в кобуре. — Или тебе так скоро адреналин в голову ударил, и ты забыл, кто из нас маленький принц экси, а кто — Морияма? — он стукает Кевина кулаком в бок, так что тот вздрагивает, как от удара током. — Обидно вообще-то. Я думал, хоть ты-то об этом помнишь. — Я помню, — выдыхает Кевин. — Просто не хочу, чтобы ты пострадал, потому что никто вовремя не прикрыл тебе тылы. — За себя побеспокойся, — фыркает Рико. — Если уж на то пошло, это за твоё исчезновение со всех причастных сдерут по три шкуры — и твоя матушка, и дядя, и толпы фанатов. А прилети пуля мне — и все на самом деле только выдохнут с облегчением, что избавились от лишнего ребёнка и точно отменяется грызня за власть после смерти папочки. Может, Ичиро даже благодарственную грамоту тебе какую сочинит — чтобы ты себе на стенку повесил. — Не дождётся, — Кевин складывает руки на груди, гордо вскинув подбородок. — Если так и случится, я вынесу её с собой на предматчевое интервью, покажу и порву в прямом эфире. А потом сбегу на глазах у журналистов, зрителей и всех других Морияма помогать Натаниэлю и Жану надирать задницу твоим обидчикам. Может, я и правда не в ладах с ножами… Или огнестрелом… Или, может быть, я до сих пор немного боюсь крови, — он сверлит Рико обиженным взглядом, когда тот самодовольно усмехается на последнюю фразу. — Но я могу прихватить с собой клюшку. У меня есть великолепная наставница Теодора Мулдани, которая научила меня, как в полной мере раскрыть её потенциал, не получив при том даже жёлтой карточки. А ещё я могу начать зачитывать любому, кто попытается меня остановить, хронологию правления всех сорока трёх президентов Соединённых Штатов с их достижениями и провалами. Они уснут от скуки прежде, чем я успею дойти до Аддамса, и перестанут быть преградой. — Ты себя переоцениваешь, — хмыкает Рико. — Ты не настолько плох. — Никто из вас не дослушивал даже десяти предложений, прежде чем начать зевать. — Просто это забавно — смотреть, как идеально вышколенная звёздочка Кевин Дэй бесится из-за такой мелочи. Да, На… — Рико обрывается на полуслове, когда, обернувшись, не обнаруживает вторую половину их команды на месте. Кевин тоже замечает пропажу и несколько секунд просто в ступоре стоит на месте, прежде чем глубоко выдохнуть. — Кажется, выбора у меня больше нет. Придётся довольствоваться чем есть, — он протягивает руку Рико. Тот фыркает возмущённо, но руку принимает, переплетая пальцы. — Вернёмся домой, и я всё расскажу тёте Кейли, как ты меня любишь. — Ты прав. Очень люблю.***
Жан просто позволяет Натаниэлю утащить себя прочь, пока на них перестали обращать внимание. В наушнике он всё равно слышит, как утихает начавшийся вдруг спор, как Кевин признаёт поражение и покорно следует указке судьбы. Одно поражает — Натаниэль всё это время удивительно молчалив, не слышно от него ни одной нелепой шутки по поводу чужих разногласий. Как будто он боится раньше времени напомнить про себя, про то, из-за чего в принципе начат спор, и желает просто поскорее скрыться с выбранным партнёром, чтобы его не отняли. И это ещё одна странность. Потому что настроен он правда серьёзно, как и на любое их совместное задание. Сегодня на нём джинсы, пусть не самые тёплые, зато несомненно удобные, а куртка, чтобы не мешалась, снята и обвязана поясом вокруг бёдер, рукава заткнуты вовнутрь, чтобы не болтались попусту, а заодно и закрывали собой кобуру. И все доводы Кевина, разумные и продуманные, он до сих пор спокойно принимал к сведению, следовал чужой указке, но именно сейчас вдруг решил поступить, как сам считает лучше. — Почему именно я? — спрашивает Жан, посильнее зажав рукой наушник, создавая себе подобие приватности. Натаниэль не отвечает, даже не вздрагивает от внезапного вопроса, лишь продолжает быстрым, но бесшумным шагом двигаться вперёд по длинному коридору, будто не слышит вовсе. Жан предпринимает попытку уже более настойчивую, хватает за плечо, потянув на себя, и в грудь ему тут же упирается холодное дуло. Они вздрагивают вместе, как от удара током, и Натаниэль быстро прячет пистолет обратно, настойчиво пихая в кобуру. Подняв глаза к Жану, с недоверием глядит на прикрытое чужой ладонью ухо, но делает то же самое, вопросительно вздёрнув бровь. — Просто подумал, что это странно, — Жан неопределённо ведёт плечами. — Разве не лучше разделиться так, чтобы точно достичь успеха? Почему ты не захотел пойти с Кевином? — Потому что захотел пойти с тобой. А он не ты. Жану требуется несколько секунд, чтобы переварить ответ, но понятнее всё равно не становится. — А почему ты захотел пойти со мной? — спрашивает он снова, когда Натаниэль разворачивается обратно, продолжая путь вперёд. — Захотел и всё. Разве для этого должна быть какая-то причина? — Да, должна быть, — настаивает Жан. — Причина есть у любого решения. Так сложно ответить? — А тебе? — Натаниэль наконец останавливается, повернувшись, прищуривается. Огоньки гирлянд цветными всполохами играют на его лице и в волосах, и Жан невольно засматривается на эту красоту, едва не пропустив вопрос мимо ушей. — Ты так и не сказал, любишь ты меня или нет. Жан медленно скользит взглядом по чужому лицу, задумывается, отстукивая стопой по полу разрозненный ритм. — Ищешь во мне что-то хорошее, что можно было бы похвалить? — вновь даёт знать о себе Натаниэль после молчания, длиною в несколько секунд, растягивая привычную улыбку — неотъемлемую часть его клоунской маски. — Подсказать? Или используем помощь зала? — он красноречиво отнимает руку от своего уха, но Жан отрицательно мотает головой. — Не нужно, — он наконец поднимает голову, распрямляя плечи. — Конечно, я тебя люблю. Ты же мой друг. — Тогда чего молчал так долго? — Натаниэль покорно возвращает руку на место, вновь скрывая предательский наушник. — А ты? — решает уйти в контратаку Жан. — Я на твой вопрос ответил — твоя очередь. Почему именно я? — Ммм… Секрет! — Натаниэль заговорщески приставляет палец к губам. — Обещаю, ты получишь все ответы, но позже. Так что просто наберись терпения, — он ловко разворачивается на пятках, продолжая свой путь в глубины коридора, и Жан, помедлив секунду, всё же спешит за ним, погрузившись обратно в свои мысли. Вопрос не был трудным для него, таким, что действительно нужно было задуматься и погрузиться в себя, приложить усилия, чтобы выдать честное «да». Натаниэль мог быть дурачливым и болтливым, безрассудным и даже порой раздражающим. Но он мог так же быть внимательным и сообразительным, заботливым и по-своему милым. Всегда где-то рядом, будь то мирные будни, торжественный вечер, где они по стечению обстоятельств оказались вместе, или рискованная авантюра, но умеющий и вовремя отступить, уважая желание или нежелание своих друзей. И, стоило признать, большая часть его шуток правда были смешными, хотя бы потому, что они такие глупые: простые, придуманные на ходу, для конкретных людей или случая — а потому понятные и в этот самый момент смешные, а большего и не нужно. И это тоже должна была быть одна из таких шуток. Придуманная налету, украденная из фразы самого Жана, которая должна была сыграть свою роль один раз, в том моменте, а затем исчезнуть, раствориться в чужой голове, раз уж вышла неудачной. Однако Натаниэль не забыл, не отбросил прочь, как делал обычно, а пронёс с собой, чтобы кинуть Жану в лицо сейчас. Как будто и шуткой это не было на самом деле. — А почему ты решил, что я вдруг могу тебя не любить? — Потому что ты отказался воровать мне собаку, — доносится спереди. — Разве это не очевидно? — Я серьёзно, Натаниэль, — Жан снова дёргает его на себя, останавливая, поворачивает к себе лицом. — Как и я, — без капли веселья в голосе подтверждает Натаниэль, вырываясь из чужой хватки резким движением. — Но сейчас нам нужно сосредоточиться на летающих оленях. Украдёшь мне какую-нибудь другую, хорошо? Не обязательно такую же, меня устроит любая, какую ты мне принесёшь, — он замолкает, но, поймав чужой подозрительный взгляд, откашливается и добавляет. — В смысле, мама говорит, что у французов очень тонкий вкус и хорошее внутреннее чутьё. Не то чтобы я приверженец стереотипов, но я привык доверять маме. И тебе тоже, — он растягивает новую улыбку, уже не такую широкую, как прежде, как обычно, но отчего-то кажущуюся Жану куда более искренней. — Корги? — предлагает он неуверенно, выуживая из недр памяти крохи знаний о Британии. — Вы, англичане, вроде их любите. — Сомневаюсь, что во мне есть хоть капля королевской крови, — хмыкает Натаниэль. — Но звучит неплохо. Будет что ответить дяде, когда начнутся вопросы про топот маленьких ножек. Жан усмехается довольно, потому что, да, большинство шуток Натаниэля правда смешные. И вздрагивает в растерянности, когда из-за угла появляются две маленькие фигуры. Те тоже, завидев их, застывают, как садовые гномы, с похожими дурацкими колпаками, но безбородые. Должно быть, эльфы. Один из них, отмерев, открывает рот, чтобы вскрикнуть, но Натаниэль оказывается быстрее. Жан успевает только моргнуть, когда тот уже отказывается вплотную к двум маленьким человечкам и, схватив тех за головы, стукает их друг об друга, как сталкиваются бокалы шампанского его отца и матери под бой новогодних курантов. Эльфы опадают на пол безжизненными куклами, когда Жан спешит следом за другом. — Мы близко, — в тон его возвращаются знакомые нотки серьёзности, и он хватает Жана за рукав, таща за собой. — Поспешим. Моро послушно плетётся за ним, наблюдая, как с каждым новым пройденным метром, с каждым новым поворотом коридор становится светлее и громче, пока наконец они не переступают порог «мастерской Санты», как гласит надпись над аркой входа, сразу спрятавшись за гору упакованных разноцветных коробочек, перевязанных яркими лентами. «Мастерская» с первого взгляда напоминает людской завод, только вместо усталых, грязных работяг здесь десятки, сотни эльфов, занятых своим непростым делом настолько, что никто даже не замечает посторонних. Жан быстро-быстро трясёт головой, изгоняя все лишние мысли, осторожно выглядывает из-за своего укрытия, глазами рыская вокруг. Обзор его сильно ограничен из-за нагромождения рабочих мест для эльфов, но в ближайших нескольких метрах никаких рогатых он не обнаруживает. Только трое маленьких человечков, закончив обматывать лентой свои коробки, отделяются от общей массы, двинувшись в их сторону. Жан тут же прячет голову, как страус в песок, сильной рукой хватает за шкирку Натаниэля, изучающего территорию с другой стороны, притягивает к себе, роняя их обоих на пол, затыкает напарнику рот, притихнув, как мышь. Эльфы, на их счастье, не задерживаются, — лишь оставляют подарки в общей куче, тут же возвращаясь на свои рабочие места. Из плохих новостей — на смену им тут же являются другие, тоже со своими коробками, а потом ещё несколько, и ещё. Жан скрежечет зубами от недовольства, переводит взгляд ниже, проверить, как там Натаниэль. Тот дышит тяжело, то ли от неожиданности, то ли от руки Жана, что перекрывает всякий доступ к кислороду, и Моро поспешно убирает ладонь, замечая чужие покрасневшие щёки. Неужели настолько холодно здесь, казалось бы, в помещении? Хотя, они ведь под землёй. Об этом он не подумал. Жан застывает, как статуя, в одной позе, продолжая глядеть на Натаниэля так пристально, что тот нервно усмехается, отворачивая голову набок, кажется, раскрасневшись ещё больше от касания с холодным полом. Жан хмурится и хватает его за ворот водолазки, прижимает к собственной груди, заключая в объятия, чтобы хоть немного согреть, дожидаясь, пока прервётся наконец поток эльфов. И сейчас бы Натаниэлю прошептать ему на ухо что-то, когда они в таком двусмысленном положении, но опять он удивительно молчалив, прячет лицо в чужой широкой груди, пока руки вцепились Жану в капюшон куртки. Наверное, продумывает на ходу план, а, может, правда греет окоченевшие на холоде мышцы. Жан, если нужно, немного может и подождать, посидеть на холодном полу, удерживая на себе чужое тело. Натаниэль не тяжёлый совсем, даже не холодный толком. Наоборот, скорее, потому что мягкое тепло разливается по телу Жана, пока он держит его под руки, прижимая к себе, как самое дорогое сокровище. Как прижимал в далёком детстве совсем ещё малышку Элоди, когда крики родителей разносились по всему особняку. Или как клюшку до экси, которую его злая до красноты мать требовала отдать ей, чтобы сломать и сжечь в семейном камине. Или как сжимал самого Натаниэля, истекающего кровью от пулевого ранения, когда какой-то умалишённый решился подстрелить того на стадионе Воронов, когда они все вместе предавались игре. Мэри, бывшая Веснински, подняла вой, что то — происки её бывшего мужа, Стюарт едва не пошёл на клан Морияма войной, но Натаниэль соврал, что от выстрела закрывал собой Рико. Эту ложь они придумали за те немногие минуты, что ожидали командного медика, за которым кинулась в панике Кейли Дэй. Эту ложь повторил каждый из них, слово в слово, уверив в ней всех взрослых. Всех, кроме Тэцудзи Морияма, что лично наблюдал за допросом пойманного пленника и один знал всю правду. Жан видел это в его взгляде, полном высокомерного презрения, и с каждой секундой всё больше сжимался в комок, ожидая, что тот вот-вот всё выдаст. Но Хозяин Гнезда так и не сказал ни слова, лишь придерживая за плечо старую подругу, позволяя всем четверым раз за разом лить в чужие уши одну и ту же ложь, позволив этому дню отложиться во всеобщей памяти «днём нападения на Рико Морияму» вместо «дня нападения на Натаниэля Хэтфорда». Может, из своих личных целей, но он сохранил их секрет, сохранил мир между двумя могущественными семьями. Сохранил их шанс на дружбу. Но всё равно это стало последним камнем, окончательно разбившим хрупкую надежду Мэри Хэтфорд, что они с сыном снова могут быть в безопасности в Америке, и с тех пор нога Натаниэля не ступала на те земли. Морияма же не желали отпускать своего младшего отпрыска к британцам, несмотря на все его уговоры и заверения, опасаясь мести за допущенный просчёт, едва не стоивший Натаниэлю жизни. Как бы пренебрежительно не было отношение в семье к не-первым сыновьям, Рико сильно утрировал: как минимум, у Морияма всё ещё была репутация могущественной семьи, которая бы тут же поставилась другими под сомнение, если бы те допустили смерть своего младшего наследника. Франция была универсальным решением, потому что Моро, из-за собственной ограниченной власти, всё время умудрялись оставаться в нейтралитете по отношению к двум куда более могущественным кланам, позволяя случаться дружбе четверых детей — недвусмысленный намёк на возможную однажды дружбу их родителей. Хотя на самом деле никакой связи. Дружба детей — только их дружба. Только их крепкая связь, выстроенная на экси, на общих тайнах от всего остального мира, на общих ссадинах и ушибах, общих победах и поражениях. Общих мечтах о будущем, когда дети сменят своих родителей, о действительной, не показной дружбе их семей, основанной не на одной лишь выгоде, но на всём том, что скрепило за эти годы их узы. Может, даже крепче, чем дружеские. У Кевина с Рико — почти что братские, взрощенные одной женщиной, что любила своего сына и лелеяла чужого сына, как своего; одной комнатой в тёмном подвале, когда Рико оставляли на попечение Тэцудзи, потому что тот хотел провести больше времени с единственным другом; одной страстью на корте, что для Кевина стал смыслом жизни, а для Рико — побегом от реальности, где был бесполезен и никому не нужен среди собственной семьи. А у них с Натаниэлем… Жан опускает взгляд ниже, к чужой рыжей макушке, пытается представить его на месте своей Элоди, но не выходит. Всё же не росли они под одной крышей, единственными друзьями друг для друга на протяжении многих лет, не делили детских монстров из-под кровати и из шкафа, не закрывали друг другу уши и глаза, прячась от разлада в собственной семье. Нет, Натаниэль ему не брат. Так что, выходит, друг? Выходит, наверное, так — просто друг. Как Кевин, как Рико. Нет, всё равно что-то не то. Не просто друг. Тот, кто вытащил его живым не из одной перестрелки, будто выплачивая каждый раз свой долг за то, как однажды сам Жан вынес его на руках прочь от огня и боли. Тот, кто единственный заметил, как странно смотрит на Жана мать в банкетном зале, кто прокрался за ними в тот самый день, застукав нелицеприятную сцену. И тот, кто вытащил его оттуда с уцелевшей клюшкой, на собственном примере показав, что, взяв её в руки, Жан ещё не вычеркнут из их высшего круга, что и наследникам простительная некоторая «простолюдинская» слабость. Тот, кто первым узнал про новорождённую сестрёнку Жана и по своей воле прилетел раньше рождественского срока, чтобы помогать с ней нянчиться, пока родители были заняты делами бизнеса. Тот, кто уже не может стать для Жана «некровной» семьёй, но тот, кто уже давно не просто друг. И даже «лучшим другом» назвать его будет неверно. Жан не знает, как точнее всего сформулировать то, что он чувствует к Натаниэлю, так что решает просто об этом не думать. Главное, что сам он это осознаёт и принимает как простую истину, как безоговорочный факт. Даже если сам Натаниэль и не догадывается, как сильно для него важен. — Долго возитесь, — раздаётся в наушнике голос Кевина, разрывая едва успевшее скрепиться полотно мыслей. Натаниэль вздрагивает в его руках, поднимая голову, тут же отстраняется, будто очнувшись от транса. Взгляд его мечется сначала по удивительно спокойному лицу Жана, а затем сбегает прочь, в сторону. Рука ложится на наушник, придерживая его, чтобы не выпал, пока лицо принимает прежний серьёзный вид. — Мы их нашли! — добавляет Рико победно. — Вроде бы. Тебе принципиально олени или оленихи тоже пойдут? — Оленихи? — щурится Жан в недоумении, морща лоб. — На кой чёрт ты вообще полез проверять, какого они пола? — Ты на что намекаешь?! — возмущённо взбрыкивается Рико. — Я не извращенец какой-то. Это Кевин так сказал. — Потому что рога на месте, — поясняет Дэй. — Самцы на зиму их сбрасывают, а самки нет. — И откуда у тебя такие глубокие познания об этом? — хмыкает Натаниэль, придя, кажется, в себя. — Выходит, извращенец у нас ты? — Я биологию в школе не прогуливал. Хотя, честно, иногда хотелось, — Жан, даже не видя чужого лица, знает, что Кевин скривился, как от ложки чечевичного супа, который так ненавидит. — И не только её. И так всем очевидно, куда меня ведёт жизнь. Почему, чтобы играть в Котах или Воронах, я обязательно ещё и учиться должен? Так сложно проставить мне везде зачёт и не тратить моё время, которое я мог бы провести за тренировками, чтобы принести кубки и медали этой стране? — Потому что несправедливо будет не дать тебе и шанса влюбиться в высшую математику или химию, — хмыкает Натаниэль, пока прячется от двух новых эльфов. — Да и надо же научить тебя грамоте, чтобы у фанатов не кровоточили глаза, когда ты дорастёшь до того, чтобы выпустить собственные мемуары. Прибережёшь для меня страничку там? — Зависит от того, как ты будешь себя вести. И выберемся ли мы отсюда сегодня, — сквозь чужой самодовольный тон пробивается такая знакомая тревога, и Жан решает взять инициативу на себя, вернув разговор в нужное русло. — Оленей нашли, молодцы. А выход? — Бери выше — взлётная полоса! Только вас и ждём. — Хорошо, — кивает Жан самому себе, поворачиваясь к Натаниэлю, указывая пальцем на коридор позади. — Пойдём? — Погоди, — тот отрицательно мотает головой. — Ты сам посмотри на все эти подарки, — он хватает случайную коробку, приподнимая, пока краем глаза продолжает следить, не заметят ли их эльфы. — Не будут же они тащить их в сани через всё это расстояние. Должен быть иной путь. Более короткий. Парни, — обращается он в наушник. — Смотрите внимательно, нет ли у вас ещё одной двери. Несколько минут в наушнике стоит полная тишина, прерываемая лишь сумбурным шуршанием на фоне, пока из него не раздаётся снова голос Кевина. — Хорошая новость, проход есть. Плохая — он на потолке. — Ты уверен? — тянет с подозрением Жан. — Что ему там делать? — А я откуда знаю! — Давай нажмём кнопку и узнаем. — Стой! — Стою, — невпечатлённо отзывается Рико. — Дальше что? — Убери свою руку от кнопки. Мы не знаем от чего она. — И не узнаем, если не нажмём. — Нарушители! Нарушители! — раздаётся вдруг за их спинами, и Жан неаккуратно дёргается от неожиданности, резко оборачиваясь на ещё двух эльфов, тех самых, что вырубил Натаниэль в коридоре, но которые так невовремя очнулись. Через секунду раздаётся жуткий грохот, когда так старательно выстроенная гора из коробок валится на пол, открывая теперь всем без исключения эльфам тех самых нарушителей. Прекращается стук и возня за рабочими столами, и тысячи поражённых пар глаз упираются в них. Натаниэль соображает быстрее Жана, используя те несколько выигранных секунд, что маленькие трудяги проводят в ступоре от внезапного проникновения в их священную обитель. Схватив за руку, он тащит его прочь, пробегая комнату напрямую, запрыгивает на столы, ногами раскидывает результаты чужой работы, вгоняя эльфов в ещё больший шок, глазами блуждает по стенам в поисках выхода, так же, как и Жан. Впрочем, очень скоро, маленькие рабочие осознают, что происходит, и в них с Натаниэлем начинает лететь всё подряд, от инструментов и коробок с подарками до самих эльфов, которых приходится сбрасывать с рук, с ног, даже с головы, пока они с боевыми кличами и воплями оттягивают за волосы, царапают лицо. Жан рычит, шипит, пока сбрасывает с себя мелких существ, разбрасывая во все стороны, пытается крикнуть Натаниэлю, чтобы понять, где он, но собственный голос, как и голоса Рико с Кевином, тонут в шуме сотен других. Вскрикнув в последний раз от боли от того, как царапают ему лицо, он с силой отшвыривает эльфа от себя, глазами находя ближайшую стену. Они давно уже сражаются не на столах, чудом, как им повезло спрыгнуть на пол, а не свалиться туда мешком с переломанными костями, и он, разбегается так быстро, как может, когда на нём с десяток мелких тушек, а под ногами ещё мечется ещё больше, и со всей это скорости влетает в ближайшую стену. В уши бьют вскрики боли и возмущённые визги, а голова идёт кругом, так что Жан с трудом сохраняет равновесие, но Натаниэль был прав: Кевин его и сильнее впечатывал в корт, стремясь отобрать мяч. Ему не привыкать. К тому же, это помогает — большая часть эльфов сваливается на землю, не удержавшись, стонет, схватившись за ушибленные части тела, лишь пара особо прытких всё ещё висят на его штанинах, стремясь забраться повыше. У Жана при себе лишь несколько секунд, прежде чем всё начнётся вновь, и он тратит их на то, чтобы одним движением расстегнуть молнию на куртке, освободив себе наконец-то доступ к кобуре, и, выхватив пистолет, пальнуть в потолок. Грохот выстрела громким эхом отражается от стен, оглушая Жана сильнее прежнего, но, к счастью, его оказывается достаточно, чтобы перепуганные эльфы тут же кинулись врассыпную, прячась кто под столами, кто за небольшими горками разбросанных подарков, кто и вовсе за пределами «Мастерской», скрывшись в коридоре. Жан тяжело дышит, стоя на трясущихся ногах, крутит пистолетом во все стороны, распугивая всех, кто всё же осмелится приблизиться. Тело болит от ударов, зрение плывёт и шумит в ушах, а по лицу стекает кров, но сейчас всё это не имеет значения. Лишь одна мысль бьёт набатом в голове: где Натаниэль? Он пробует снова позвать его, но даже голос не слушается, и из горла вылетает только надрывный хрип. — Да уж… Сражаться против толпы эльфов… К такому меня жизнь не готовила… — доносится на хриплом французском в мёртвой тишине комнаты, и облегчение наполняет грудь Жана. Зрение всё ещё размыто, но глаза всё равно мечутся в поиске Натаниэля, пока не натыкаются на всполох рыжего на фоне серых стен. Жан благодарит природу за то, что одарила его таким ярким цветом волос, когда, спотыкаясь о собственные ноги и то и норовя рухнуть на пол, быстрым шагом движется к нему. Зрение потихоньку возвращается и, подойдя к Натаниэлю почти вплотную, он наконец может различить его лицо. Оно всё в синяках, царапинах и кровавых подтёках, обрамляющих его льдисто-голубые глаза подобно узорчатой рамке на фотографиях, на голове очевидно не хватает нескольких клоков волос. Водолазка разорвана в нескольких местах, а наушника нет вовсе, как, кажется, и у самого Жана — разломали в драке. Но на губах играет привычная задорная ухмылка, привычное «я в порядке» читается во взгляде, и Жан на какую-то долю секунды думает, что хочет его ударить за это. А затем поцеловать оставленный синяк. Расцеловать все его синяки, извиняясь за то, что допустил их, за то, что позволил появиться. Не защитил, не сберёг. И только касание тёплых губ может хоть как-то его оправдать, забрать боль. Элоди говорила ему, что это правда помогает, когда он целовал её ушибленные коленки и локти после падения с велосипеда или роликов, её маленький лоб, которым она ударилась об стол, собирая скинутые матерью на пол обрывки её рисунков, синяки от кожаного ремня отца. И у Жана нет ни одной причины не доверять своей маленькой сестрёнке. На грани сознания мелькает мысль, что что-то он делает не так, что Натаниэль не его милая Элоди, что такое нельзя, непозволительно делать с ним, но Жан не успевает это обдумать, когда руки его уже ложатся на чужую голову. Натаниэль, кажется, что-то говорит ему. Жан не слышит. Жану не важно. Жан склоняется ниже, ближе, с трудом удерживаясь на трясущихся ногах, когда оставляет исцеляющий поцелуй на самом большом синяке на правой щеке. Вокруг раздаются поражённые вдохи и выдохи, тихие шаги тех, кто рискнул высунуться из укрытий, но Жан не слышит. Жан чувствует только, как вздрагивает Натаниэль в его руках, резко втягивая носом воздух, хватается за его плечи, чтобы не упасть тоже. Жан отстраняется, поднимая глаза выше, замечает, каким растерянным тот выглядит, что заливаются красным его щёки и что куда-то исчезла его извечная улыбка. Жан догадывается, куда, когда уголки собственных губ тянутся ввысь, растягивая такую же на его лице.***
— Ничего не забыли? — Жан придирчиво осматривает чужие чемоданы. — Или мне опять придётся высылать межконтинентальной почтой клюшку для экси, а потом мучать курьера доставкой в Эвермор? — Натаниэля главное выслать обратно не забудь, — язвит Рико, пока Кевин лишь молча вскидывает фак. — До сих пор поверить не могу. Ладно, он разгильдяй, но ты-то! Что ты вообще в нём нашёл? — Невероятную харизму, — Натаниэль гордо вскидывает подбородок. — Остроумный юмор, симпатичное личико и весёлый нрав. — Он рыжий, — пожимает плечами Жан. — Меня околдовали, ничего не могу поделать. — Это для подстраховки. — Это, конечно, всё хорошо, — Кевин одним резким движением застёгивает чемодан, поднимая его за ручку. — Но вы придумали хотя бы, как объясните это родителям? — Моя кузина притащила на новогодние каникулы свою девушку из Оксфорда. Думаю, морально они уже готовы, — отмахивается Натаниэль. — Тем более, когда я отхватил не самый плохой вариант. На крайний случай, скажу, что это такой неожиданный, но рабочий ход, чтобы укрепить наши отношения с Францией. — А я должен им что-то говорить? — Жан приподнимает бровь, сплетая пальцы с Натаниэлем. — Моя личная жизнь их не касается. А ещё у меня тоже есть клюшка, — он хитро прищуривается. — Так уж и быть, разберусь, как ей пользоваться без «великолепных наставниц». Она красивая хоть? — А это здесь причём? — возмущённо дёргается Кевин, но щёки его всё равно заливает алая краска. — В целом симпатичная, — отвечает Рико вместо него. — Правда, старше на пару-тройку лет и высокомерная сука, но, думаю, её талант в экси компенсирует все недостатки. Да, Кевин? — Идите к чёрту! — вскрикивает Кевин, выскакивая из комнаты. Натаниэль и Рико разражаются хохотом почти одновременно, и даже Жан довольно хмыкает. Проходит целая минута, прежде чем Рико наконец успокаивается, возвращая себе обычное саркастичное выражение. — Что ж, возможно, завтра я останусь без одного подарка на день рождения, но оно того стоило. — Без трёх, — поправляет Натаниэль. — Наши подарки тоже он забрал. — Да? Чёрт, это уже плохо, — цокает Рико недовольно. — Тогда сделайте мне ещё один, на всякий случай, — он подходит ближе, хватая их обоих за плечи, склоняя ниже, прислоняет свой лоб к их двум. — Не превращайтесь хотя бы в ещё одну сопливую парочку. Я видел, каким становится Ичиро, стоит Аманэ появиться в поле его зрения, и это такой ужас, что даже не смешно. Я не хочу на следующие каникулы сбегать от одной мелодрамы только чтобы тут же оказаться в другой. — Ты просто завидуешь, что у всех вокруг любовь, а ты со своим характером рискуешь остаться девственником в тридцать лет, — Натаниэль смеётся, отстраняясь, когда кулак Рико едва-едва не задевает его щёку. — Хотя, постой, ты же уже пять лет трахаешь нам мозги. С годовщиной отношений, получается, — он приставляет руку ко рту, изображая торжественную партию трубача — и всё же получает в нос, едва не отлетая ещё дальше к стене, но сильные руки обвивают его грудь, притягивая вплотную к себе. Натаниэль расплывается в пьяной улыбке, вжимаясь макушкой Жану в подбородок, щекоча рыжими прядями ему шею. Рико перед куда более грозным на вид противником, с собственническим видом удерживающим своё, не намереваясь делиться, покорно отступает, подхватив с пола чемодан, и, махнув на прощание рукой, покидает их. Жан опускается со своей ношей на кровать, и Натаниэль тут же хватает завалившуюся набок чёрную овцу, вжимая в чужую скулу. Жан чувствует, как растягивается довольно улыбка, когда он склоняет голову к плюшевой тушке, а взгляд блуждает по столу, от музыкальной шкатулки с Красавицей и Чудовищем (Натаниэль не приверженец стереотипов, но, возможно, Жан немного стереотипен сам. Или сверх меры патриотичен) до нескольких сложенных друг на друга алмазных мозаик, сделанных по их общим фотографиям и по тем, где Жан только с Элоди или только с Натаниэлем — ему стоило догадаться раньше, что что-то здесь нечисто. Но, наверное, дело в том, что и самому Жану прежде никогда не казалось чем-то странным выделять Натаниэля для себя среди всех своих друзей. У него не так много свободного времени, чтобы он мог закончить уже их все, но Жан думает, что может выкроить немного на какую-то из тех мозаик, где Натаниэль его обнимает (или душит в захвате). А на следующее Рождество попросить ещё одну, где он его целует. Он соберёт и спрячет до поры до времени, чтобы любоваться в одиночестве. А, может, наберётся смелости и вывесит прямо над кроватью, чтобы знал любой, кто переступит порог его комнаты. Потом решит. Зачем ему думать о мозаичном Натаниэле сейчас, когда на его коленях лежит живой, такой тёплый, такой красивый. Такой любимый. — Ты же не против, если в этом году откроешь свой подарок немного раньше? — Допустим, нет, — Жан усмехается, выпуская Натаниэля из своей хватки. Тот, радостный, подбегает к чемодану, зарывается внутрь, ещё сильнее усугубляя тамошний беспорядок, пока с победным кличем не вытаскивает на свет маленькую коробочку, возвращаясь обратно на постель, протягивает её Жану, предлагая самому снять крышку. Он снимает криво повязанную ленту, открывая свой подарок, и внутри обнаруживает маленькую зелёную ветку какого-то колючего дерева, украшенную красным бантом. — Омела? — вопросительно выгибает он бровь, поднимая глаза к Натаниэлю. — А если бы я тогда не согласился на поцелуй? — Ну, — пожимает плечами Натаниэль. — Я бы предложил украсть тебя и Элоди из дома на недельку-другую и показать вам Англию, а потом вернуть обратно. — И ты думаешь после такого родители согласились бы ещё раз пустить тебя к нам в Марсель? — Ну, тогда не на недельку, а насовсем, пока вам самим не наскучит у нас. Думаю, малышке Эл понравилось бы, — Натаниэль тяжело вздыхает, сложив руки вместе. — Так жаль было её разочаровывать, что олень слишком маленький, чтобы увезти вас обоих отсюда. — Ну, по крайней мере, теперь у неё есть питомец, которого папа не вышвырнет, — вздыхает Жан. — Подарок самих Хэтфордов, как никак. Твой дядя об этом знает хотя бы? — Расскажу как-нибудь через годик. А то боюсь, третьего потрясения за две недели его сердце уже не выдержит, — усмехается Натаниэль, кивнув на омелу. — Так что? Будем использовать подарок по назначению? Вместо ответа Жан притягивает его к себе в глубоком поцелуе, и Натаниэль растягивает губы в довольной ухмылке, цепляясь за чужую шею, отвечая ему с тем же рвением, вжимаясь своими губами в его, цепляя их зубами, довольно урча, когда Жан тихо шипит ему в рот и кусает за губу тоже, в отместку, пока стискивает руками его тело с такой силой, будто желая соединиться в единое целое, и больше не разлучаться ни на секунду, никогда и ни за что. Хотел бы Жан, чтобы это правда было так, но пока ещё не время, ещё слишком рано, слишком невозможно. Натаниэлю всё ещё надо будет уехать сегодня к своей семье, чтобы разделить с ними Рождество, а потом им придётся выжидать не одну неделю, прежде чем появится ещё один повод им побыть вместе хоть день, хоть час, да хоть даже одну минуту. Они всё ещё дети, всё ещё подчинены главам своих семей и их воле. Жан с разочарованным стоном выпускает Натаниэля из своих объятий, когда у них обоих кончается кислород, и ещё с минуту они глубоко, рвано вдыхают, возвращая украденный воздух обратно в лёгкие. — У меня тоже для тебя ранний подарок, — выдыхает Жан, когда чувствует, что снова может говорить. Встаёт на ноги, всё ещё хромая, протягивает Натаниэлю руку, утягивая за собой прочь из комнаты, в коридор и дальше по нему. Гирлянды, развешанные под потолком руками их четвёрки, освещают им путь, и Жана невольно настигает чувство дежавю. Каких-то три дня назад ноги его неуверенно ступали по такому же коридору, руками Натаниэля ведя его к своей цели, к подарку для любимой сестры. А теперь маленький оленёнок, припрятанный до сегодня в семейной конюшне, счастливо скачет с Элоди по заснеженному двору, пока куда-то в дальний угол отложено до лучших времён седло — подарок Элоди для него, который, увы, так и не нашёл своего применения. И снова огоньки гирлянд освещают Жану путь к подарку для его любимого человека, но в этот раз ведёт его он сам, в полной уверенности, что всё закончится хорошо, и он точно сумеет осчастливить своего любимого, без «возможно» и «если». Натаниэль понимает, что к чему, даже не успев дойти до комнаты, потому что подарок Жана выдался на редкость громким — под стать будущему хозяину. Глаза рыжего загораются предвкушающим блеском, и Жан, не став давить улыбку, отпускает его руки, открывая дверь в кладовку, откуда сразу вырывается поток света вперемешку с собачим лаем. Белый в рыжую крапинку щенок объявляется на пороге, ловко обскакивает руки Жана, выставленные, чтобы его поймать, но попадает в западню Натаниэля, тут же прижимающего щенка к своей груди, хохоча, когда тот мажет языком по его ладоням, щекоча. — Ты правда украл мне собаку? — Ну… — Жан выпрямляется с кряхтением, поднимая глаза к Натаниэлю. — Я забрал его из коробки на улице, так что, технически, — он чувствует, как растёт его улыбка одновременно с тем, как растягиваются в ней губы Натаниэля, будто отражая. Разделяя, одну на двоих. — Можно считать, что я его украл. Вымыт, покормлен, вычесан, все прививки уже сделаны. Тебе осталось только придумать ему имя. — Нам, — тут же поправляет его Натаниэль, ткнув пальцем в грудь. — Это наш щенок. — Наш… — повторяет Жан блаженно, тянет руку и почёсывает питомца за ухом. Тот радостно вертит хвостом, нарочно подставляясь, очень сильно напоминая Жану кого-то. — Как насчёт Рудольфа? — Не слишком пафосно для тебя? — Ты против? — Нет, — Жан отрицательно мотает головой, убирая руку от щенка. — Просто интересно, почему такое. — Просто я слышал, что Рудольфом звали самого особенного оленя у Санты Клауса, — Натаниэль хитро прищуривается, наблюдая, как постепенно меняется выражение лица его любимого — от замешательства до медленного осознания, от приподнявшихся в удивлении бровей до закатанных в снисхождении глаз. — А мне будет приятно думать холодными одинокими ночами, что я один из двух людей, ради которых Жан Моро пошёл на кражу рождественского оленя. — Потому что этих двоих людей, — Жан глубоко вздыхает и, протянув руки, обнимает за талию Натаниэля, отрывая от земли, любуясь его озорной улыбкой, пока оставляет поцелуй на виске. — Я люблю больше всего на свете. — А они любят тебя, — Натаниэль одной рукой отрывает Жана от своего лба, пока второй всё ещё сжимает их щенка, и приникает губами к чужим губам. Жан думает, что абсолютно счастлив.
