Свеча

      В ожидании рождества замирает всё поместье, застывает время инеем на окнах, замолкают поленья в камине. В коридорах бродит только шёпот ветра.       Кругом пусто, кажется, словно бы вымерло всё давно, оледенело. В этой таинственной и поистине мрачной темноте, в самой её глубине, прятался юный господин. Завывающая за окном метель стала его единственной свидетельницей, что так некрасиво подглядывала; касалась тонкими пальчиками стекла, пытаясь прижаться ближе, увидеть лучше, — оттого и окна леденели, что дышала она на них близко-близко.       В своих покоях юный господин восседал перед трельяжем с зеркалами в полный рост важно и гордо. Спина его была прямой, как натянутая струна, руки сложены друг в друга, а взгляд надменный.       Перед ним была лишь одна тусклая свеча, она горела неровно, как дыхание старца, что замирает и замирает с каждым новым вдохом и всё дольше не отзывается размеренным вздыманием груди, всё больше тяжелеют веки.       Отражение в трёх зеркалах переплелось, стало чем-то единым — пространством, существующим лишь там. Даже свеча и сам Шэнь Цзю смешались в этом безобразном хаосе.       Холод пронизывал тело до самых костей, а Шэнь Цзю не торопился в постель под тёплое одеяло. Он всё продолжал сидеть напротив зеркала и всматривался в глаза по ту сторону, осматривал комнату, хотя едва ли видел что-то за пределами того маленького огонька.       Его отражение ничуть ему не уступало, поигрывало длинными волосами вслед за Шэнь Цзю, прокатывая их по тыльной стороне ладони или накручивая лениво локон на палец.       Никто из них был не в силах оторваться. Никто не желал уходить. Оба они сидели друг напротив друга и оба были подсвечены слабым светом. Его, впрочем, хватало, чтобы разглядеть блеск в глазах оппонента и прочитать в них небывалую решимость сидеть до победного.       Шэнь Цзю сделал глубокий вдох, откинулся расслабленно на спинку кресла и расплылся в мягкой полуулыбке.       Ночь в ту пору стояла глухая, небо затянулось тучами, оно жадно скрывало бледнолицую луну под своим покровом, желая только лишь одного — единоличного, безраздельного обладания.       Шэнь Цзю невольно подумал, что понимает эту жадность, когда вдруг оторвался на мгновение от отражения — но только лишь на мгновение, спустя которое он поспешил вернуть взгляд зеркалу — и глянул в окно.       В этом отражении он, бесспорно, угадывал свои черты, но было в нём и что-то от того, другого, сидящего по ту сторону, в том, другом мире.       Шэнь Цзю нравилось проводить своё свободное время у зеркала. Он то нарочито кокетливо крутился перед ним, то хмурился, как бы ругая за что: может, за несамостоятельность и несостоятельность отражения, которое обречено веками лишь подражать кому-то жестом и взглядом, а может, за то, что оно — лишь фальшивка, которой далеко до совершенного подлинника. Однако же, как бы там ни было, Шэнь Цзю зеркалами был поражён и до крайней степени очарован: о, эти глубокие коридоры, эти таинственные тени, эти стены — то же ли самое это, что и его мир? Отражают ли они его или создают что-то новое?       Тогда он ли перед собой или некто иной?       Губы Шэнь Цзю дрогнули и приоткрылись, он встал перед зеркалом, во взгляде его читалась небывалая решимость.       — Скажи же мне, кто ты?       Ответом ему послужила тишина. Тёмные сгустки теней плясали на стенах. Шэнь Цзю босыми ногами забрался на деревянный столик трельяжа, вытянул руки вперед и упёрся ими в само пространство — он больше не ощущал перед собой отстраненной прохлады, это были чужие ладони. Нежные, заботливые, мягкие. Пальцы сплелись, а его будто не за руки взяли, а погладили по голове: так размеренно и чутко, любовно и внимательно. Всё нутро словно перевернули, выпотрошили и потрогали.       Пальцы выскользнули и поплыли ниже по ладони, провели по запястьям, покружили и снова вернулись на место, они как бы танцевали вальс, где музыкой стали ветер и тиканье часов.       Шершавые губы коснулись губ, внутри всё свернулось в сладком томлении.       Шэнь Цзю хватался за отголоски воздуха в лёгких — своего ли, или чужой отбирал… Голова кружилась, и мысли смешались, перевернулись совсем.       Он возжелал отдаться этому порыву, этому ощущению небывалого единства двух миров, что раньше существовали отдельно. Нужно было соединить их окончательно, спутать до неузнаваемого. Позволить хаосу окончательно взять верх.       Зеркало принимало его, позволяло войти, познать.       Комната опустела. Перестала гореть свеча. И даже единственная их свидетельница умчалась с рассветом.