Собирая осколки

Оформление документов заняло мучительно долгое время, каждый день которого отзывался в душе Юнги тревогой. Но его упрямство было железным, выкованным из отчаяния и вины. Он использовал все свои связи, свое влияние, деньги, сжигая мосты с холодной решимостью, потому что отступать было некуда. Цена была непомерной, но иного выхода он уже не видел. И вот, в хмурый, плачущий мелким дождем, осенний день, Тэхена, закутанного в мягкий плед, словно в последнюю защиту от мира, аккуратно, с замиранием сердца, погрузили в машину. Он не сопротивлялся, сидел неподвижно, но в его скованности читалась бездонная, животная боязнь нового перемещения, нового края пропасти. Рядом, как якорь, села Джени. Ее прикосновения, тихие и уверенные, были единственной, и, возможно, последней точкой опоры, что удерживала Тэхена от полного, безвозвратного ухода в ту замкнутую вселенную молчания, где он сейчас был. Дом доктора оказался на удивление светлым и тихим, и эта сама тишина здесь была иной — не давящей, а обволакивающей. Комната Тэхена — просторной, с огромным окном в мир, где последние листья осени, словно золотистые воспоминания, медленно и печально кружили в воздухе. Не было решеток. Не было гулких, леденящих душу коридоров. Эта свобода пространства пугала своей непривычностью. Так, с робкой надеждой и глухим страхом, началась новая, совершенно непредсказуемая глава. Первые дни были похожи на больничные, только еще более хрупкие. Тэхен лежал, уставившись в новый, чужой потолок, и, казалось, он не видит его, а видит лишь внутреннюю пустоту. Джени кормила его с той же бесконечно терпеливой нежностью, каждый раз замирая в ожидании — а примет ли он сегодня эту пищу? Мин сидел рядом, иногда на полу, давая привыкнуть к себе в новой обстановке. Он не пытался говорить, не решался нарушить хрупкое равновесие. Он просто пытался присутствовать. Быть тихой, но постоянной точкой в новой реальности мальчика. И в этой тишине он улавливал — или ему так хотелось верить — не полную пустоту в глазах Тэхена, а запрятанный глубоко-глубоко страх. И этот страх давал Мину жгучую, болезненную надежду. Не все еще потеряно. Эту искру можно раздуть. Этого парня можно попытаться вытащить из той вселенской бездны, на краю которой он замер. Юнги понимал, что все может пойти по наихудшему сценарию. Что эта затея — авантюра, прыжок в бездну с ребенком на руках. Мысль о провале, о том, что станет хуже, ядовитой змеей скользила где-то на задворках сознания, но он гнал ее прочь. Он не допускал и мысли оставить мальчика в клинике. Для доктора это был не просто переезд пациента из одной тишины в другую. Это была отчаянная попытка, последний шанс… Шанс сделать шаг… пусть в полную неизвестность, пусть по зыбкому льду, — но шаг… к себе. Пусть в тишину… но в ту, в которой еще можно различить тихое, едва уловимое биение страдающего сердца.