Исповедь

Средний палец на правой руке мелко подрагивал от тупой и ноющей боли, растекающейся по всему пястью. Пластиковая ручка с цветастым наконечником, но самой неудобной анатомией, от которой на коже оставались красные вмятины и вздувались мозоли, легла на множество бумажных обрезков, оставшихся на краю стола после того, как было решено украсить и без того захламлённую комнату различными самодельными гирляндами. Идеальной формы ракушки и морские звезды величественно нависали над самой макушкой, горделиво наблюдая над безобразием, поселившемся в четырёх стенах, состоящим из груды одинаковых затхлых футболок по углам, крошек недоеденных картофельных блюд, разношёрстных музыкальных инструментов и спортивного инвентаря, заброшенного за ненадобностью и бессмысленностью их приобретения. Всё существо ныло и гудело, конечности затекли, а в горле стоял ком, который хотелось не просто выплюнуть, а выскоблить парой бамбуковых палочек, препарировав ранее нерабочую глотку за недееспособность. Задрав голову под аккомпанемент всхлопывающихся кавитационных пузырьков, разнёсся по помещению уставший вздох - что-то среднее между зевком и отчаянным всхлипом. Пятерни сжались в кулаки, оставляя исчезающие засечки на холмиках светлых ладоней. Хотелось ударить по столу, заставляя его разойтись по всем стыкам, скреплённым уже поржавевшими шурупами, от которых по жилкам древесины шли оранжевые полосы, разрушавшие структуру волокон. Но ненадёжность конструкции, факт которой был естественен и прозрачен, успешно отвратила фатальную учесть, сохранив мебель в её неполноценной целостности. Скрип выдвижных ящиков действовал на нервы, из-за чего в животе появилась фантомная боль от гнева и прочих эмоций, составляющих не самый ароматный букет, больше схожий на комок вселенского разочарования, завернутый в несколько слоёв размокшей крафтовой бумаги и перевязанный пожёванными временем белыми (уже более грязно-ореховыми) стяжками. Ручка скатилась на пол, застряв в растоптанном, слегка посеревшем от пыли и грязи, ковролине. Не было ни отрезвляющего стука пластика о половицу, ни исчезновения незатейливого устройства. Лишь простое приземление у самых ног, где даже при всем желании - нельзя будет не заметить. Сухо, пусто, глупо. Бессмысленно, так ужасающе быссмысленно! Помятый листочек, с растёкшейся клеткой в верхнем левом углу - нужно было аккуратней ходить в дождь - уймой мелких рисуночков на полях и меж строк, перечёркнутыми словами и целыми предложениями - был жертвой падения переполненной чаши, от которой откололась очередная ламель, так старательно перекрывавшая собой осознание невозможности. Кажется, еще немного, и от ёмкости останется лишь потрескавшееся дно, что через пару месяцев и вовсе отвалится, превращаясь в опасную тиару-розочку. И избежать этой учести невозможно. Да и нет желания. Жертвенность - не всегда про благородство, но всегда про полное дарение своего существа в чужие руки, будь то судьба, удача или пара огрубевших ладоней. "Ложь. Я устал вынашивать это антисоциальное явление в своей сущности, отравляя им не только всех любимых и близких - но и самого себя. Я не могу от этого избавиться, ибо тогда моя личность перестанет иметь смысл, заставляя принять неизбежность того, что вся жизнь со стороны раскрывается как умелый фарс нерационального чудака. Не сейчас, желательно, никогда." Обратная же сторона листа была усажена каракулями и тёмными чернильными пятнами, как пурпурными яснотками летний луг, купающийся в солнечном свете и детском сверкающем потрескивании бессмысленных разговоров. И всё же очертания зачёркнутых слов еле виднелись из-под яростной попытки скрыть явь от пустоты захламлённой комнаты: "Я не могу любить, пока лгу. И я не могу любить, пока у него есть возлюбленная. Не могу, не должен! Но так неотвратимо люблю. Так обжигающе сильны мои чувства, и так тошнотворно бессмысленны." Бесполезные слёзные жалобы - вот чем это казалось Спаду. Не отчаянием, не безвыходностью - нытьём. А смысл оплакивать собственные чувства, уже осунувшие свои головы над выкопанными могилами? Тремор в ногах совсем скоро заставит их упасть на дно, испачкав чистоту отрезвляющей грязью. Они были ошибочным ростком многолетней дружбы и верности, и не имели и шанса, чтобы расцвести. Пока Спад лжёт о своём существе - не имеет права возлюбить ближнего горячей страстью. Он это знал, и всё равно, в глубинах лёгочной недостаточности, молил о том, как бы оставить россыпь невидимых поцелуев на запястьях, что пахнут пылью с деки скейтборда; на миндалевидных веках, под которыми карие радужки сверкали желанием бороться и защищать; на плоских, бледных, таких невзрачных, но от этого не менее желанных, губах. Это было запретно. И этот запрет поставил сам Спад: "Никакой романтической близости с Джейком Лонгом, пока ты, Артур П. Спадински, в своей иерархии ненависти ставишь осознание собственной гениальности выше, чем желание обманывать окружающих."