По ту сторону грани

Где находится та грань, через которую так страшно перейти? Существует ли она вообще или её выдумали люди из страха перед мучениями после смерти? Или мучения начнутся уже здесь? Том стирает эту грань каждый раз, приводя доводы об обратном. «Что плохого в самосуде?» — излюбленный вопрос Тома. «Если человек умышленно совершил преступление, значит, он готов к последствиям». Забавно, что последствия не распространялись на Тома после его деяний. Но ведь это же оправданная месть, разве нет? Навредили тебе — навреди в ответ. Гарри жил бок о бок с Томом сколько себя помнит, а это немалый срок. Шестнадцать лет — это одна пятая человеческой жизни и одна восьмая волшебной. Он знает Тома, может беспрепятственно нарисовать его портрет у себя в голове, закрыв глаза. Его голубые глаза, которые больше отдают в синий, при солнечных лучах похожи на цвет бушующего океана. Его бледная кожа, о которой Том переживает каждый раз, находясь на солнце, ведь «аристократы славятся мраморной кожей». Гарри не раз возражал ему, ссылаясь на то, что Том прожил в приюте всю свою жизнь, а про родителей ничего не знает. После того как Том ударил его, Гарри решил позволить ему жить в своих фантазиях. Но внешность — это посредственно. Гарри знает Тома. Знает, что тот сова и ненавидит просыпаться раньше одиннадцати. Знает, что Том любит сладкое, хоть никогда в этом не признается. Знает про любовь Тома к древнегреческой мифологии и маггловской литературе. Гарри знает, что Том всегда предпочтет провести ночь за учебником, чтобы подготовиться к тесту по ЗОТИ, несмотря на то, что выучил всю программу еще на летних каникулах. Гарри знает, что Том ненавидит прикосновения незнакомцев, но не может уснуть не в объятиях Гарри. А ещё Гарри знает о тьме, скрывающейся за идеально вылизанным фасадом, который Том несет в общество. Впервые Том сорвался на Билли, задиристого мальчишку из приюта. Им было по семь, когда это произошло. Билли не раз задирал Гарри за его любовь к растениям. «Собирать цветочки — занятие для девочек, или ты гомик?» Ха, думает сейчас Гарри, может, Билли был и не таким тупым. Оскорбления не особо заботили Гарри. Ему нравилось выбираться тайком из домика, куда они приезжали летом на несколько дней. Нравилось, что ветер настолько теплый и нежный, словно прикосновения матери, которой он никогда не видел. Нравилось ощущать свободу в бескрайнем поле, проводя кончиками пальцев по высоким стеблям. И, конечно, ему нравилось находить редкие растения и засушивать их, чтобы сохранить, и зимой, сидя в обшарпанной комнате со сквозняком и серыми стенами, вспоминать о той легкости, что преследовала его в летнем домике. Но мальчики из приюта придерживались другого мнения, и, конечно, зачинщиком травли стал Билли. Однажды Гарри не смог найти засушенные растения, оставленные в верхнем ящике стола в их комнате. Комнату они делили с Томом, и потому все произошло под нечитаемым взглядом второго мальчика. Гарри обыскал их комнату трижды и ещё дважды с Томом. Он старался думать о том, что через несколько месяцев они снова отправятся в летний коттедж и он сможет нарвать новые растения и спрячет их куда лучше, и потому не унывал. В отличие от Тома. — Том, ты же не любишь эти цветы и всегда кривишься, когда я достаю гербарий. — Дело не в этом. — А в чём? Ответа так и не последовало, а на следующий день Гарри разбудили вопли Билли. Резко поднявшись, он выбежал из комнаты, в панике осматриваясь, и наткнулся взглядом на Билли, державшего своего мертвого кролика. Сложно было сказать, были это слезы, сопли или всё сразу на лице Билли. Он рыдал, как младенец, поглаживая тело животного, а над ним склонилась их воспитательница. Вскоре взрослые посчитали, что кролик умер от старости, ведь никаких видимых повреждений или ран на его тельце не нашлось. Гарри был в ужасе — он впервые столкнулся со смертью — и попытался найти взглядом Тома, стоявшего поодаль. Гарри встретился с ним взглядом и заметил легкую улыбку на его губах. Сглотнув, Гарри отвел взгляд и отправился в комнату, стараясь не думать о том, что это может значить. Часть его всегда знала. Так Гарри увидел иную сторону Тома. Они были детьми, и потому Гарри не решался поднять эту тему. Даже когда всё его естество противилось мысли, что его лучший друг способен на убийство, — как он мог судить Тома в таких обстоятельствах? Это не была вынужденная мера или самозащита, но всё же — как он мог знать, что это неправильно, будучи ребенком, выросшим в постоянном насилии? Насилие порождает насилие, ведь так? Но шли годы, и Том менялся. Порой, сидя на диване в приютской гостиной и соприкасаясь коленями с Томом, Гарри невольно вспоминал случай с кроликом и резко жмурился до головокружения. Конечно, Том это видел. Конечно, Том не мог промолчать. — Что с тобой? — шепотом, чтобы другие ребята не услышали. — Да так. — Скажи. И Гарри ломался. Он всегда ломался под этим взглядом. Многие бы назвали Тома устрашающим: сумерки освещают правую сторону лица парня, выделяя и без того резкие черты, брови нахмурены в недоумении, а глаза… Многие бы назвали Тома устрашающим. Гарри же не мог отвести взгляд. — Кролик Билли. Это же был ты? — Кролик? А. Гарри, прошло три года. — Ответь. — Да. Так странно. Гарри годами боялся задать этот вопрос, чтобы услышать простое «да». Хотя бы честно. Гарри знал, что Том не был хорошим человеком. Он видел, как Том крал у других детей, и каждый раз просил его перестать, на что Том закатывал глаза и говорил: «Нам эти вещи нужнее». Гарри ненавидел это «нам», но не мог не признать, что сам радовался каждой новой приобретенной вещи. Гарри видел, как Том делал больно другим детям силой мысли. Потом он долгими ночами расспрашивал друга, как тот научился телекинезу, и просил научить и его. Конечно, невозможно научить выбросам магии, но Гарри тогда этого не знал. А Том не мог объяснить, как его ненависть способна наносить физический вред. Всё изменилось в одиннадцать лет. Позже Гарри и Том вспоминали этот момент как переломный, изменивший их жизни. Но в тот день Гарри сидел с распахнутыми глазами, не в силах осмыслить только что сказанное волшебником, а Том сочился высокомерием и чувством собственного превосходства. Они — волшебники. Гарри ни разу не видел Тома счастливее. Узнав про разные факультеты в Хогвартсе, Том помрачнел, а Гарри уставился на Дамблдора со страхом и осознанием, что их могут разлучить с Томом. Вскоре, поздно ночью, пролежав без сна несколько часов, Гарри осмелился озвучить мучавший его вопрос. — Что если мы попадем на разные факультеты? — Нет. — Но Дамблдор сказал… — Мне всё равно, что он сказал. Мы попадем на один факультет. — Том, ты не можешь быть в этом уверен, что если… — Гарри, ложись спать. Гарри не стал продолжать, понимая, что Том боится так же, как он сам. Он всегда обрывал разговоры, когда боялся. Гарри не смел его винить. Они оба попали в Слизерин, и Гарри наконец смог вздохнуть полной грудью и почувствовать настоящее счастье. Когда Том сел рядом, Гарри не смог сдержаться и сжал его в крепких объятиях. Одна из черт Тома — ненависть к подобным проявлениям чувств на публике, но в то мгновение он лишь тихо фыркнул и прижался ближе. В Хогвартсе ничего не изменилось. Они привыкли к насмешкам в приюте и привыкли на них отвечать, и потому, когда Тома впервые назвали «грязнокровкой», началась драка. Первым с кулаками бросился Гарри, Том сразу за ним. Они научились драться уже в шесть лет. В месте, где они росли, ты либо бьешь первым, либо твое место останется под ботинком подобных ребят, как Билли. Они привыкли выгрызать себе место под солнцем насилием, и потому использовали знакомые методы в Хогвартсе. Однокурсники их боялись. — Почему мы всегда изгои? — Гарри не хотел дружить с ребятами, которые оскорбляли их, но порой он чувствовал себя «не таким». — Мы не изгои. — Том, нас все ненавидят. И боятся. — Пусть лучше так. — Тебе разве не хочется найти новых друзей? В приюте я думал, что Хогвартс — это наш второй шанс. — Мне не нужны друзья. — Почему? — У меня есть ты. Гарри старался скрыть улыбку, но было невозможно совладать с собой, когда Том так редко говорил подобные вещи. — Прекрати. — Ни за что. Я помечу этот день в календаре. — Гарри. — И обведу сердечком. Том улыбнулся. Когда Том начал показывать академические успехи, одногруппники начали присматриваться к нему. Гарри же еле сдерживал гнев. — Почему ты злишься? — Я не злюсь. — Ты же хотел завести друзей. — Они хотят воспользоваться тобой, ты что, не видишь? «Том, посмотри, правильно ли я держу палочку?» — Гарри старался изобразить писклявый голос одногруппницы. — Я всё ещё не понимаю, почему ты злишься. — «Том, проверь моё эссе, ты ведь лучший на курсе». — Ты завидуешь? — «Том, помоги с домашним заданием». — Или ревнуешь? Гарри замолк, ошеломленно уставившись на Тома. — Ревную? Скажешь ещё, — Гарри отвернулся, скрывая румянец. — Не ревнуй, я даю списывать только тебе. — Списывать? Слишком громкое слово. Выделенные абзацы в учебнике мало чем помогают, знаешь ли. — Я не стану писать за тебя эссе. Ты не глупый. — Это комплимент? Время шло, и отношения с другими ребятами начали налаживаться. Их всё ещё побаивались, но начали уважать. Гарри не мог сказать, что чувствует по этому поводу. Он не привык делить Тома с кем-то, и каждый раз, видя его в компании других, хотелось схватить его за руку и увести. Конечно, он этого не делал — что бы подумал Том? Но Тома, напротив, не особо волновали мысли Гарри. — Лестрейндж, волшебники и гоблины не переносят друг друга, чем ты слушал? — Да ладно, просто зачеркну этот абзац. — Боюсь, придётся сжечь весь пергамент, — Гарри не мог сдерживать улыбку. Иногда ему казалось, что за несколько месяцев в волшебном мире он узнал больше, чем чистокровные за всю жизнь. — Поттер, прекрати лыбиться. Улыбка стала только шире. — Я просто представил реакцию… — Гарри почувствовал сильную хватку на своём запястье и отвел взгляд. — Пошли, — Том смотрел Гарри в глаза, не удосужив Лестрейнджа даже кивком. — Том, я вообще-то тут занимаюсь. — Позанимаешься со мной. Гарри решил не спорить и, метнув извиняющийся взгляд в сторону однокурсника, направился за Томом, который всё ещё крепко держал его за запястье. Казалось, время бежит с такой скоростью, что его невозможно отследить, находясь с головой в учёбе. Всё, что Гарри мог приметить, — это Том, который менялся. И чувства Гарри, которым он не мог дать определения. Наблюдать за Томом вошло в привычку, и как бы Гарри ни пытался отвести взгляд, невидимая сила возвращала его. Конечно, Том заметил. — Ты пялишься, — уткнувшись в эссе, проговорил Том. — Вовсе нет. — Как скажешь. Как можно отвести взгляд от его аккуратных рук, на которых виднеются вены? От острой челюсти и сомкнутых губ, когда Том уходит в свои мысли? От тёмных завитков, что небрежной волной спускаются до уровня глаз? Как же хочется прикоснуться, зарыться носом в его волосы и вдыхать аромат Тома. Хочется разгладить морщинку между бровями, хочется провести языком… стоп. Гарри не станет об этом думать. Он не влюблён в лучшего друга, вовсе нет. Третий курс стал началом. Конца ли или чего-то прекрасного, Гарри не смел судить. Он придерживался принципа: плыть по течению. Даже когда течение сносит с ног и ты начинаешь тонуть. Захлёбываешься в волнах безудержной воды, но продолжаешь плыть, потому что слишком любишь воду. Или потому что не можешь выбраться? Том стал всё чаще задерживаться в библиотеке. Иногда он пропадал вовсе, и Гарри не мог его найти несколько часов, а вернувшись в гостиную после безрезультатных поисков, Гарри натыкался на Тома, что сидел в кресле, словно и не уходил вовсе. Он приносил все новые записи о тёмных проклятиях, которые хотел опробовать. Подопытными стали их «друзья». Как они могут отказать наследнику Слизерина? Как они могут отказать лучшему волшебнику их курса? Как они могут отказаться от знаний? Ведь после демонстрации Том учил их правильной технике этих заклинаний. Все они были жадными до знаний. И Гарри в том числе. Он не поддерживал идею того, чтобы проклинать других слизеринцев, но тяга узнать новое душила, а ему нужен воздух. Он не хотел отставать. Он не хотел ругаться с Томом. Он боялся. — Том, тебе не кажется, что всё заходит слишком далеко? — О чём ты? — Ну… что если ты найдёшь тёмное проклятие, которое не просто вредит, а убивает? — Я не стану испытывать его на людях. — Мне не нравится формулировка. — Гарри, что ты хочешь услышать? Что я остановлюсь? Что существует грань? Магия и знания — всё, что у меня есть. — А как же я? — Я не смогу завоевать мир силой любви. — Но сможешь ей пожертвовать? Вот оно. Глаза Тома расширились. Гарри казалось, что он чувствует стрелу, прошедшую сквозь его сердце насквозь. Казалось, он видит конец этой стрелы в груди Тома. — Ты откажешься от меня? Гарри знал, что Том манипулирует. Знал, что это нечестно. Но вина поднялась желчью в горле, и Гарри не смог сказать «да». Для Тома не существует грани в насилии. Гарри не видит грани в любви. — Нет. Знал ли Гарри тогда, что это значит? Знал ли, что дал обещание? Да. И это обещание стало ужасной трагедией. Абсолютная преданность в её худшем проявлении. Кем был Гарри, если не отражением своей любви? Кем он был без Тома? Первое убийство Том совершил в пятнадцать лет. Отцеубийство — излюбленная трагедия. Гарри не разговаривал с ним месяц. Такой малый срок для такого ужасного преступления. Иногда Гарри жалеет, что не был рядом с Томом. Было ли сожаление в его глазах, которые осветил зелёный луч? Чувствовал ли Том давящий камень вины на своей груди, когда выходил из поместья Тома Реддла Старшего? Чувствовал ли он хоть что-то? Гарри боялся спрашивать. — Сколько будет длиться это молчание? Гарри уставился в складки своей мантии. — Я рассказал тебе, потому что ты мой друг. Потому что мы не держим секретов. Спорно. У Гарри были секреты. Один, если быть точнее. Величайшая тайна, как любил думать Гарри. — Гарри. Том не давал того же обещания. Откажется ли он от Гарри, узнав его тайну? — Пожалуйста. Том взял руку Гарри и провёл кончиками пальцев по белевшим костяшкам. Как же сложно, когда всё нутро противится, а сердце тянется. Гарри ломался. Он ломался под этим взглядом, нежным прикосновением, под тяжестью собственных чувств. Прощение — это дар или проклятие? Однажды Гарри провёл несколько часов в ожидании Тома, обыскав все места, где тот мог находиться. Безрезультатно, как обычно. — Где ты был? Том зашёл в спальню; снег таял на его волосах, превращая кудри в мокрые пряди, свисающие с лица. — Выходил подышать. — На три часа? — Потом прогулялся по замку. Гарри ненавидел допросы, он не имел на них права. У Тома могут быть свои дела, Гарри это знал, но острая боль сковывала сердце и давила на грудь. Может, у Тома роман? Или он проводит какое-то секретное исследование? Ох, как Гарри хотел знать. — Пойдём спать. Он верил, что когда-нибудь Том откроется. Что это действительно что-то настолько важное, что заслуживает оставаться в тайне. Как любовь Гарри. И всё же Том подарил ему не только смерть. Но и нечто чистое, незапятнанное жестокостью и ненавистью. Стоял солнечный день — удивительно, насколько Шотландия бывает непредсказуемой. Октябрь, как правило, приносил густой туман и непрекращающиеся дожди, но этот день был прекрасен. Гарри сидел во внутреннем дворе Хогвартса, жмурясь от пробивающихся сквозь ветви лучей осеннего солнца. Дул тёплый ветер, трепавший отросшие кончики волос, и хотелось застыть в этом моменте, остаться на этой лавочке под палящим солнцем навсегда. Том читал одну из маггловских книг. Гарри любил смотреть, как Том читает. Он всегда был красив, но в такие моменты, когда его мысли были где-то не здесь, за пределами этого мира, черты лица Тома приобретали поистине ангельский вид. Гарри не мог сказать, жмурится ли он от сияния солнца или Тома. Как долго человек может сдерживаться, как долго сердце способно оставаться в клетке, которую он построил собственноручно? Кажется, недостаточно долго. Рука тянется к щеке Тома, мозг же кричит: «Ты всё испортишь, идиот». Может, я и хочу испортить? Кончики пальцев задерживаются на острой скуле и спускаются ниже, к подбородку. Прикосновение настолько лёгкое, словно Том рассыпется. Гарри не может остановиться; он проводит рукой вдоль шеи, очерчивая кадык Тома, чувствует, как тот сглатывает. Том не поднимает взгляда от книги, но его глаза перестают двигаться вдоль строчек. Том уставился в книгу невидящим взглядом. Хочется вскрикнуть: «Почему ты не смотришь на меня?» Хочется умолять: «Посмотри на меня». Но Гарри не настолько падок на свои желания, и потому зарывается рукой в кудрявые волосы, немного оттягивая их от корней. Том закрывает глаза и тянется за его прикосновением. Том начинает учащённо дышать. В это мгновение нет ни времени, ни реальности. Есть только Том и его вдохи. Есть только мягкие волосы под его прикосновением. «Посмотри же на меня». И он смотрит. Глаза Тома распахиваются, и Гарри погружается в пучину бушующего моря. Гарри сглатывает. Гарри хочет его поцеловать. Но страх всегда будет сильнее. Иногда Гарри думает, что страх — это всё, что у него есть. И порой он надеется, что страх вытеснит его любовь. Страх сильнее, и потому Гарри отводит взгляд и упирается лбом Тому в плечо. Бормочет тихое «прости» и не может справиться с колотящимся сердцем. Мягким прикосновением Том поднимает голову Гарри, держа за подбородок. Смотрит в глаза. Хмурится. — Не смей, — шепотом. И Гарри думает — всё кончено. Всегда существует плата за содеянное. Он поплатится за свою любовь дружбой. — Прости, боже, прости, — бормочет Гарри, не в состоянии придать своему голосу толику уверенности. — Не смей останавливаться. — Что? И мир исчезает. Губы Тома находят его. Поцелуй выходит неловким, но таким трепетным, что Гарри готов расплатиться своей жизнью за возможность запомнить каждое его мгновение. Гарри бессилен в своей попытке сдерживаться; он углубляет поцелуй, проводит языком по тонким губам Тома. Тихо стонет, когда Том позволяет проникнуть его языку между зубов. Гарри задыхается; кажется, ещё немного — и он упадёт в обморок. Его руки крепко сжимают шею Тома. Том прикасается к его талии, нежно обхватывает и сжимает сильнее, когда Гарри тихо стонет. Проводит кончиками пальцев вдоль позвоночника Гарри, вызывая мурашки. Вот бы остаться здесь навсегда. Но Том отстраняется, дышит так же учащённо, как Гарри. Ощущение, что их дыхание едино, и если Том перестанет дышать, Гарри задохнётся. — Дыши, — тихо проговаривает Том с лёгкой улыбкой. Гарри соприкасается своим лбом с его и находит глаза Тома. — Ты такой красивый, — Гарри почти шепчет. Гарри не хочет думать о череде событий, которые привели его к этому моменту. Наверное, тот поцелуй был одним из них. Или то обещание, данное Тому? Или его собственное решение оставить свои принципы, задвинуть мораль и предстать лицом перед тьмой. Погрузиться в неё с головой. Отдать ей свою душу. Привела его к этому моменту череда неверных решений или безусловная любовь? Или это всегда был Том? Конечно, это всегда был Том. Но Гарри не мыслит своего существования без него. И кажется, что в какой-то момент — в спальне с переплетёнными ногами, в коридоре после отбоя со сбившимся дыханием, на берегу озера в крепких объятиях, в классе с рукой Тома на бедре — они стали едины. И потому Том — его, а он — Тома. И потому вина лежит на них обоих. И потому Гарри стоит над связанным телом волшебника и знает, что Том выстроил для него эту дорожку из острых камней. И Гарри знает, что сам выбрал пройти по ней. Гарри не знает его имени, но он знает, что тот навредил Тому. Гарри не может вспомнить, видел ли его раньше, но знает, что запомнит это лицо навсегда. Гарри чувствует, как капелька пота стекает со лба и падает за воротник рубашки. Том стоит за его спиной, словно статуя. Или памятник, какие ставят на могильные плиты. Гарри не видит его лица, но он всё ещё помнит тот затравленный взгляд, трясущиеся руки и покрасневшие глаза, когда Том вернулся в общежитие. Гарри, читавший книгу, резко вскинул голову, и беспокойство заполнило его. Резко подбежав к Тому, он коснулся его лица и нежно провёл пальцами по щекам, стирая дорожки слёз. — Что случилось? — Гарри, я… — впервые Том выглядит таким уязвимым, таким разбитым. Гарри крепко сжимает его в своих объятиях и чувствует его бешено колотящееся сердце. — Том, мы со всем разберёмся, просто скажи, что случилось. — Те дни, когда ты искал меня. Гарри напрягает память в попытке вспомнить. Точно. «Прогулки по замку» и «выходы подышать». — Угу. — Я нашёл человека, который мог поделиться знаниями. И опытом, — всё так же тихо, в плечо Гарри. — Как? — Через Абраксаса.  — Почему ты молчал? — Гарри… — Прости, продолжай. — Он был полезным. Очень полезным. И не просил ничего взамен, кроме информации о замке. Мне было плевать, зачем она ему; может, он что-то планировал, не знаю. Меня это не заботило, пока он приносил пользу. Сегодня была очередная встреча, но всё, что я знал, я рассказал ему. Мне нечего было предложить. — И что он потребовал взамен? — Меня, — настолько тихо, что Гарри подумал, что ему показалось. Но Том продолжил: — Моё тело. Резко отстранившись, Гарри взглянул Тому в глаза. Ужас, схвативший его за горло, начал давить сильнее. Но ничто не могло сравниться с тем гневом, что он почувствовал. Жгучая ненависть охватила его тело, заполонила зрение. Он слышал удары своего сердца в ушах. Похоронный марш. — Где он? — Я смог связать его в лесу, но… Мне не хватило сил убить его. Гарри, я… — Том опустил взгляд, его трясло, а грудная клетка судорожно сжималась. — Я никогда не был настолько беспомощным. — Пошли. Оглядываясь назад, Гарри понимал, что это невозможно было предсказать. Он был погребён под кожей Тома, следовал за ним как за единственно важным, что было в его жизни. Его естество начиналось с Тома. Он был под его властью дольше, чем себя помнит. Волшебник лежал у его ног. На вид ему было около сорока, морщины врослись в его кожу, а волосы спускались спутанными колтунами на плечи. Жалкое зрелище. От мысли, что этот мужчина пытался надругаться над Томом, Гарри передёрнуло. Но что есть смерть? Разве в его власти отнимать то единственное, что дано человеку — жизнь? Как далеко способна зайти любовь? А Гарри? До этого дня он не знал. Том коснулся его плеча, и Гарри вздрогнул. Повернувшись к Тому, он судорожно вздохнул. На лице Тома не осталось и следа от истерики; его взгляд сочился холодом, а губы сжались в тонкую линию. Он был похож на оболочку, сотканную из льда и снега. Ни одной эмоции, лишь тихий шёпот: — Давай, убей его. Глаза Гарри расширились, и он перевёл взгляд на лежащего мужчину. Тот молчал. Разве люди молчат перед лицом смерти? — Ты же хочешь этого. — Я… Он хотел. Как он хотел заставить страдать человека, навредившего Тому. — Я научу тебя, — у Тома вырвалась едва уловимая улыбка. Если не смотреть так пристально, можно свести на помешательство. Но Гарри смотрел. И Том знал — с самого начала знал, что Гарри сделает это. — Это да? Если бы в этой истории был момент — последняя возможность, когда можно было отступить, это был именно он. Гарри кивнул. Том же схватил запястье Гарри (резко, словно в нетерпении) и направил палочку в его руке на лежащего мужчину. Глаза волшебника расширились в ужасе, и он попытался отползти дальше. Том начал мягко выводить круги на запястье Гарри. — Это проще, чем кажется. Для убийства нужно лишь два слова и желание, — Том шептал Гарри в ухо, вызывая мурашки от тёплого дыхания. — Ты знаешь, какие? — Угу. Том кладёт подбородок на плечо Гарри и всматривается в мужчину напротив. Гарри повторяет его взгляд. В этот момент кажется, что они поистине едины. Их тела слились на клеточном уровне; там, где Том начинается, Гарри заканчивается. Они настолько близко, что Гарри чувствует спиной удары сердца Тома. Его волосы щекочут щёку, а рука перестаёт дрожать в сильной хватке. — На счёт три. Гарри закрывает глаза и сосредотачивается на ненависти, что течёт по его венам. — Раз. Это удар сердца Тома или его? — Два. Существует ли грань? — Три, — так тихо, что даже не похоже на отсчёт перед смертью. — Авада Кедавра. Зелёный луч рассекает пространство и проходит сквозь мужчину. В его глазах больше нет страха. В его глазах — смерть. Том отстраняется с ухмылкой на лице. Гарри медленно поворачивает голову, чувствуя слёзы, стекающие по щекам. Взгляд Тома, острый как лезвие, проходит по его лицу и задерживается на мокрых дорожках. Улыбка становится шире.  И в этот момент Гарри понимает, что не было изнасилования. Этот мужчина не трогал Тома. Всё это — представление, поставленное красивыми руками Тома. Проверка, на что готов Гарри ради Тома. Проверка, существует ли грань. В этот момент Гарри понимает, что Том не похож на статую, памятник или оболочку. Он не похож на жертву. Он похож на жреца.