Sea: tears

Для большего проникновения работой, советую включить песню: Sea - BTS. Перевод песни не играет роль, но сама мелодия очень даже. --------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------- Их миры сошлись в точке, отмеченной пролитым латте и рассыпавшимися карточками с иероглифами. Алёна, вытирая пятно с нового диджейского контроллера, была готова разразиться тирадой. Женя, собиравшая карточки с колен, извинялась на беглом китайском, прежде чем перейти на русский. - Простите, я… я совершенно не смотрю по сторонам, когда повторяю тоны. - Да понятно, что не смотришь, - буркнула Алёна, но гнев уже таял, уступая место любопытству. - Ты что, их всех на память знаешь? - Это моя работа, - улыбнулась Женя. - Вернее, будет моей. Я востоковед. Специализация - средневековая китайская поэзия. Так начался диалог, который никогда не должен был прерваться. Женя жила в мире строгих линий иероглифов, где каждый знак - история, а каждый тон - закон. Её квартира была наполнена свитками, ароматическими палочками и тишиной, необходимой для погружения в тексты династии Тан. Алёна же обитала в царстве звука. Её лофт гудел от работы процессоров, был завален проводами, а на стенах висели постеры с волновыми формами её треков, выпускаемых под ником KAGEBUNNY. Её музыка - меланхоличный электроник-поп с налётом индастриала - была полной противоположностью гармонии, которую искала Женя в древних стихах. Их притяжение было магнитизмом противоположностей. Алёна писала треки, вплетая в семплы цитаты из Ли Бо, которые читала вслух Женя. Женя училась различать в какофонии городского шума и в стройных рядах битов ту самую «внутреннюю музыку», о которой писали даосские мистики. По вечерам, устав от иероглифов, Женя засыпала под демо-версии песен Алёны, и её сны были окрашены в цвета синтезаторных падов. А ещё у Жени была детская, никуда не девавшаяся мечта. Выросшая в Сибири, она знала море только по репродукциям Айвазовского и пожелтевшим фотографиям из детского журнала. - Я хочу не просто увидеть его, - говорила она как-то раз, лёжа на полу в студии Алёны и глядя в потолок. - Я хочу полететь к нему. Вот так вот взять и полететь над землёй, чтобы оно открылось внезапно - огромное, синее, бесконечное. А потом приземлиться на самый краешек, на песок. - Самолётом скучно, да? -улыбнулась Алёна, настраивая компрессор. -Не то слово. Это должен быть полёт души. Или, на худой конец, очень быстрая машина по ночной трассе, - мечтательно добавила Женя. Алёна запомнила. И даже набросала музыкальный скетч с рабочим названием «Sea: tears»: ритмичный моторный бит, нарастающий синтезаторный драйв и в финале - семпл плеска волн.

***

Первые звоночки Женя проигнорировала. Легкое головокружение после лекций - от переутомления. Одышка, когда поднималась пешком на пятый этаж к Алёниной студии - мало спорта. Периодическая тупая тяжесть в груди - межрёберная невралгия, наверное. Сигналом тревоги стал обморок. Не в библиотеке, а дома, посреди перевода сложного пассажа. Она просто соскользнула со стула на пол. Пришла в себя сама, минут через пять, чувствуя себя разбитой и испуганной. Алёна, узнав, настояла на полном обследовании. «Просто чтобы исключить всякую ерунду», - говорила она, а сама не могла спать, рисуя в голове самые страшные сценарии. Диагноз «дилатационная кардиомиопатия» был вынесен как приговор после месяца анализов, ЭКГ, УЗИ и МРТ. Сердечная мышца слабеет и растягивается. Сердце увеличивается, но его эффективность падает. Медикаментозное лечение может замедлить процесс, но не остановить. В отдалённой перспективе - возможная трансплантация, но очередь и риски… Врач, женщина лет пятидесяти с умными, печальными глазами, говорила осторожно, подбирая слова. Женя сидела, выпрямив спину, и кивала, будто конспектируя лекцию по сложному диалекту. Алёна сжимала её руку так сильно, что потом на ладони остались следы от ногтей. Выйдя из кабинета, они молча дошли до машины. Алёна завела двигатель, но никуда не поехала. Просто сидели в тишине, нарушаемой лишь мерным тиканьем поворотника. - Это несправедливо, - наконец прошептала Алёна, ударив ладонью по рулю. - В «Книге Перемен» нет понятия справедливости, - тихо ответила Женя, глядя в окно на голые ветки деревьев. - Есть только непрерывное изменение. Просто моё изменение… принимает такой оборот. - Перестань говорить как учебник! - вырвалось у Алёны, и тут же её накрыла волна стыда. - Прости. Я… - Ничего, - Женя повернулась к ней. В её глазах не было страха. Была усталая, взрослая решимость. - Но теперь… теперь мне точно надо спешить.

***

Жизнь перестроилась вокруг таблеток, тонометра и строгого режима. Но Женя отказалась превращаться в инвалида. Она продолжала работать, пусть и удалённо, консультируя коллег и готовя статьи. Просто теперь её рабочий день длился не больше четырёх часов, а вместо чая стоял термос с травяным сбором, одобренным кардиологом. Она научилась слушать своё тело, как Алёна слушает звуковую дорожку, выискивая фальшь. Появилась новая, хрупкая грация в движениях - экономия энергии. Она больше не бегала по квартире, а передвигалась плавно, обдуманно. Алёна стала её ангелом-хранителем, тенью, барометром. Она научилась по цвету губ Жени определять, хватает ли кислорода, по малейшей дрожи в руках - не пора ли отдохнуть. Её музыка снова изменилась. Из неё ушла агрессия, осталась только глубокая, пронизывающая грусть и невероятная, хрустальная нежность. Новый сингл «Oblivion» стал вирусным. Деньги от успеха копились на счету. И однажды ночью, когда Женя спала, прижавшись к её спине, Алёна приняла решение. Она нашла в интернете фото того самого, почти мифического для Жени места - дикого пляжа с крупной галькой и соснами, склонившимися к воде. И начала планировать. На следующее утро за завтраком она сказала: - Собирай чемодан. Лёгкий. Книги, блокнот и что-нибудь тёплое. - Куда? - удивилась Женя. - Летать, - ответила Алёна, смотря ей прямо в глаза. - На машине. По ночной трассе. Чтобы море открылось внезапно. Я всё продумала. Аптечка, маршрут с остановками каждые два часа, бронь в домике у самого берега. Мы едем. Не завтра. Сегодня. В глазах Жени вспыхнул тот самый огонёк - смесь страха, недоверия и дикой, детской надежды. - Алёна, я… дорога же длинная… - Я повезу аккуратно. Как по рельсам. Ты будешь смотреть в окно и командовать плейлистом. Это не обсуждается. Это исполнение мечты.

***

Они выехали на закате. Алёна за рулём своего старенького, но надежного внедорожника, Женя на пассажирском сиденье, укутанная в плед, с подушкой под поясницей. В багажнике - чемодан, сумка-холодильник с едой по Жениной диете и аптечка, тщательно собранная и перепроверенная. Первые километры ехали молча. Женя смотрела на уходящий город, на зажигающиеся огни. Потом включила музыку. Сначала свои любимые тихие альбомы, потом - треки Алёны. - Здесь бас можно было сделать на полдецибела тише, - заметила она на одном из ранних треков. - Критикант маленький, - улыбнулась Алёна, и напряжение начало отпускать. Ночь опустилась, чёрная и бархатная. Фары выхватывали из темноты куски асфальта, отбойники, мелькающие знаки. Алёна вела машину плавно, почти гипнотически. Женя дремала, потом просыпалась и смотрела в звёздное небо, в котором с каждой сотней километров становилось всё больше светил. Они останавливались каждые два часа, как и планировалось. Выходили размяться на пустых заправках, пили термосный чай. Женя, опираясь на капот, делала лёгкую дыхательную гимнастику. Её лицо в свете фонаря было бледным, но сосредоточенным, полным решимости. - Как ощущения? - каждый раз спрашивала Алёна, пытаясь скрыть тревогу. - Как в сказке, - однажды ответила Женя. - «Долго ехали они через тёмный лес…» Только лес - это ночь. А мы едем к морю. Под утро, уже на южных трассах, в воздухе повеяло сыростью и чем-то новым - пряным, солоноватым. Женя приоткрыла окно и глубоко вдохнула. - Чувствуешь? - спросила Алёна. - Чувствую. Оно близко. И вот, после очередного поворота, дорога пошла на подъём, в гору, поросшую низким колючим кустарником. Машина медленно взбиралась вверх. И когда они достигли вершины перевала, оно открылось. Не постепенно, а сразу. Огромное, бескрайнее, сливающееся на горизонте с утренним небом в единую серебристо-голубую хлябь. Море. Тихое, спокойное, усыпанное бликами восходящего солнца, как древний шелк, расшитый золотыми нитями. Алёна притормозила и остановилась на обочине. Женя не сказала ни слова. Она вышла из машины, медленно, держась за дверь, и сделала несколько шагов вперёд. Ветер с моря трепал её волосы и полы её длинного кардигана. Она просто стояла и смотрела. Смотрела так, будто впитывала его не глазами, а всей кожей, всем сердцем, которое билось теперь часто и гулко, но не от болезни, а от восторга. - Оно… больше, чем я думала, - наконец произнесла она.

***

Домик оказался именно таким, как на фотографии: деревянный, старый, с верандой, выходящей прямо на пляж с крупной серой галькой. Первый день Женя провела, сидя в кресле на этой веранде. Она читала, писала что-то в блокноте, а чаще просто смотрела, как море меняет цвет в течение дня. Алёна сидела рядом с ноутбуком, делая наброски нового трека, в котором семплы прибоя смешивались с тихим, медитативным синтезатором. На второй день Женя сказала: - Давай спустимся к воде. Прямо к самой кромке. Они вышли. Женя шла медленно, но сама, опираясь на руку Алёны лишь для равновесия. Они нашли большой плоский камень и сели на него. Вода порой набегала и омывала их ноги, холодная и живая. Тишина между ними была не пустой, а насыщенной, как воздух перед грозой. Наконец, Женя заговорила, не отрывая взгляда от горизонта. - Знаешь, что меня больше всего пугает? Не то, что я не допишу статью по поэзии эпохи Сун. И даже не боль. Меня пугает, что я оставлю тебе свою тишину. Не ту, творческую. А другую - тяжёлую, зияющую. Ту, что будет в квартире, когда ты включишь свет и поймёшь, что меня нет, чтобы спросить: «Как там твой бит?» - Не оставляй, - глухо проговорила Алёна. - Просто… стань тишиной в моей музыке. Стань той паузой, после которой всё обретает смысл. - Я попробую, - пообещала Женя. Потом помолчала. - А ты… ты не бойся потом жить громко. Для нас обеих. Пиши ту оперу, о которой всегда мечтала. Пусть она будет оглушительной. Они говорили ещё о многом. О родителях Жени, которых она попросила Алёну навестить. О незаконченных переводах, которые Алёна обещала передать в институт. О смешных моментах их жизни - как Женя пыталась готовить по-китайски и чуть не спалила кухню, как Алёна впервые прочитала вслух иероглифы и это звучало, по словам Жени, «как рассерженный хомяк». Солнце начало садиться, окрашивая море и небо в цвета расплавленного янтаря, кровавого граната и нежной лаванды. Стало прохладно. Алёна хотела предложить вернуться, но Женя покачала головой. - Нет. Давай ещё немного. Здесь так хорошо. Она повернулась к Алёне. Лицо её, освещённое закатным огнём, казалось, светилось изнутри. В её глазах не было ни страха, ни печали. Была только бесконечная, всеобъемлющая нежность и благодарность. - Спасибо за этот полёт, - прошептала она. - Спасибо за всё. За то, что была рядом, и любила меня по-настоящему. Алёна почувствовала, как по щекам текут слёзы. Она не стала их смахивать. Она наклонилась и коснулась губами губ Жени. Поцелуй был солёным - от морских брызг и слёз. В нём была вся их история, вся любовь, всё прощание, которое не хотело быть грустным. Когда она оторвалась, Женя улыбалась. Она откинула голову, чтобы посмотреть на первые звёзды, и её рука, лежавшая в руке Алёны, ослабла, став удивительно тяжёлой и безвольной. Тишины не наступило. Наступило море. Его вечный, убаюкивающий шум теперь заполнял собой всё. Алёна не закричала, не зарыдала. Она просто прижала ладонь Жени к своей щеке и сидела так, глядя, как последний луч солнца гаснет в темнеющей воде. Она знала, что теперь ей предстоит долгая дорога обратно, в мир, где не будет этого спокойного голоса, поправляющего её произношение. Но она также знала, что в её музыке навсегда поселится новый звук - звук этого моря, этого прощального поцелуя и той тишины, что больше не будет пустотой, а станет местом, где живёт память о полёте.