Когда ты счастлив

Для некоторых придавленность — основное доказательство любви.

— Семнадцатый, у тебя совесть есть?! — Брок выговаривает скорпиону, помеченному им под номером семнадцать, уже не в семнадцатый, а в сто семнадцатый раз. — Хватит здесь шарахаться, дуй домой! К семье, к деткам!.. «Семнадцатый» огрызается при помощи хвоста и танца и не намерен сдавать позиции под ближайшим кустом к базе. В целом, работенка, которую подкинул Роджерс, пыльная от песка, но совсем не нервная, как может показаться непосвященным. Пересчет живности, обитающей в пустыне и по большей степени агрессивно настроенной из-за жары, вполне безопасное занятие, если соблюдать технику безопасности. Брок соблюдает. Ох, как он теперь соблюдает! Памятуя ядовитый кусь и собственную кончину в одном из лабиринтов потайных ходов-выходов их большого, способного выдержать ядерную бомбежку дома. Возможно, именно «семнадцатый» и куснул, раз ходит сюда как родной — не прогонишь. А еще, возможно, Кэп желает ему смерти таким изощренным способом, не найдя другого заработка для бывшего гидровца, числящегося во всех списках разыскиваемых. Но это клевета, конечно. Брок уверен — Роджерс всегда играет в открытую и не унизит себя ничем подобным. Ну, если только лукавит в отношении их зарплаты. Чуйка двойного агента подсказывает — Капитан Америка отдает им чеки, выписанные из собственной чековой книжки, а не по ведомости Щ.И.Т.а. Чтобы Фьюри расщедрился и стал кормить двух особо опасных?! Нет, тот лучше «Озарение» какое новое выдумает. В любом случае однажды Брок обязательно выяснит, где Кэп берет деньги для них, и вернет долги. Однажды. Не сейчас точно. Сейчас весь мир пусть ждет, потому что он заканчивает смену и соскучился до чертиков. Они же не виделись с Солдатом ого-го сколько! Шесть с половиной часов, если не драматизировать. А всё равно много! Брок волнуется. Он волнуется за ужин, волнуется за попытки Солдата перепрошить мозги «хищной птичке*», волнуется за ночную бурю, потому что Капитан Кормилец запланировал вернуться под утро. Брок Рамлоу, вообще, теперь много за что волнуется, потому что полтора года вместе — это более чем волнительно, чтобы наесться друг другом и остыть. Об этом Брок волнуется больше всего, но молчит, взяв пример с кое-кого. По поводу Солдатского молчания следует внести очень серьезные правки. Без долгих предисловий: когда-то Брок, еще командир самой продажной группы особого реагирования под кодовым — УДАР, нехило вляпался, не зная любовь свою в лицо, так сказать. На тот момент он обожал (и продолжает это делать) Солдата, как обожал разборы проведенных операций. Не столько из-за врожденной пиздливости, сколько подтянуть себя и своих вполне обычных бойцов до уровня необычных — вскормленных сывороткой, которая никогда не светила никому из них. Ну, не светила, и хер с ней! Хотя бы тактические приемы взять на вооружение, ведь поучиться у лучшего агента (у Актива, если верить шифровке сверху) было (и есть) чему, без лицемерия. Кто бы мог предположить, что обожаемый Актив за дебатами Брока и Ко внимательно сечет? Внимательность эта обернулась привязанностью, если подобное уместно об отстраненных и плохо социализированных киборгах. Получеловек-полумашина проявил свои чувства к нему не сразу и не прилюдно. Брок едва не обмочил репутацию, оказавшись распятым на дверце собственного шкафчика в раздевалке. Мокренькую асистолию* спас шепот — Актив шептал ему разъяснения, уточнения, предположения, делясь собственным видением стратегии, и обнимал металлом до хруста в ребрах. Объятия становились всё болезненнее, шепот — всё настойчивее. До Брока допёрло — надо реагировать. И он среагировал так, как среагировал: погладил подобие прически, похлопал по мускулатуре, спросил карандаш и бумагу, чтобы сделать пометки и учесть в дальнейшем. Про пометки, наверное, лишнее было, потому что Солдат больше не отлипал от него, обретя благодарного слушателя и живую игрушку в одном лице. Вот только не надо думать, что Солдату что-то запрещали! Распускать лапы — в том числе. Всем руководством ГИДРЫ, включая небезызвестного госсекретаря, молились за удачный исход (для размягших жоп начальства первоочередно) того или иного военного конфликта и закрывали глаза на отмороженные чудачества. А чудил Актив ой-ой как глобально и монументально, такой вот своеобразный тип. И мстительный. Солдат реально мстил за попытки ограничить его свободу самовыражения в поле: и шеи сворачивал, и руки с ногами ломал, и выкидывал целиком в бронебойные окна. Короче, вертел как хотел, но не так, как Брока. К нему тот тяготел иным взаимодействием. Со временем Брок поднаторел в плане обнимашек до сплющивания позвоночника и стал везде таскаться с ручкой и блокнотом. Завидев канцелярские принадлежности, Солдат сникал до задумчивого пыхтения, анализируя все за и против передачи бесценного опыта и возможности потискать любимую «игрушку». Брок хитрил, само собой, держа наготове вопросы и угрожающе выстукивая шариковым наконечником по пустующим графам листов. Во всех подставных случаях побеждала программа войны, заложенная в лучшем бойце, который усаживался поодаль и держал себя в руках, точнее — руки при себе, чтобы нести светлое и разумное насчет кровопролития. Без огонька, правда, нес, даже с грустью какой-то. Оно и понятно. Признаться, Брок сам грустил без прикосновений, но использовать чужое одиночество и полную отсталость в плане личных связей в своих корыстных целях не смел. Не такой Брок Рамлоу гад, чтобы там ни орали с прокурорской трибуны. И вот надо было ему после очередного документирования Солдатских воззрений взять и потрепать бионическое плечо в знак признательности за полезную информацию. Хотел приободрить — взбодрился сам. Солдат никогда не улыбался, по крайней мере, живых свидетелей, способных подтвердить инцидент, не находилось. А тут прям бац и чуточку в лице изменился, открыв новые горизонты вторжения в его личное пространство. Брок, задавленный в комок в прямом смысле и довольный этим до восторга, осознал, что где-то просчитался. Но где? Немногим позже, когда «Озарение» упало на него, он узнал точное местоположение своего главного проеба, о котором нисколько не жалеет. …А время вежливости, между прочим, истекло десять минут назад. Солдат опаздывает, и звоночек этот весьма нехороший, словно набат, бьющий в голове ждущего. От безысходности и гордости Брок занимает себя важным делом, а именно — трет столешницу, которую протер уже не по разу после хлопот возле плиты. Хозяюшка, блядь! За этим занятием его застает тот, которого он с таким нетерпением ждет. Бесшумная тень скользит по кухонной зоне, но Брок слышит. Всё-всё слышит, особенно — лязганье железяк, снятых с истребителя, судя по стойкому «аромату» дизельного топлива, убивающему всё живое поблизости, включая ужин. Их ужин. С которым ему пришлось повозиться из-за новизны рецепта. Вообще, нового запредельно много для этой кухни, и Брок возмущен абсолютно всем новшествам, что позволяет себе опоздавший. Сердце вспыхивает злым огнем, имя которому — страх, что тебя разлюбили. А когда Брок злится, ух, что бывает! У-ух!.. Солдат, разобравшись с принесенным барахлом, внаглую покидав то в блестящую чистотой раковину, аккуратно приближается к столу, предусмотрительно озаботившись гигиеной. А Брок только и ждет, чтобы жахнуть тряпкой по наглым мокрым неблагодарным ручищами, жаждущим напасть на его кулинарные изыски без спроса и извинений, но он ошибается. Нет, он взаправду обиделся, угробил себе настроение, отравил душу надуманной ревностью — это он всё правильно сделал! Но Брок Рамлоу ошибается. Солдату, несущему его на своих уже обсохших и не менее бесстыжих руках в известном направлении, не интересен ужин. Существует большая вероятность, что и ангар, превращенный из мемориального в ремонтный, тоже не особо сдался. Если бы не Роджерс, обозначивший перспективу грядущего: — Когда за тобой придут, Баки, мы будем готовы!.. Брок не поверил бы, не став свидетелем гнева Капитана, вознамерившегося дать отпор кому угодно, лишь бы не потерять. Опять и снова, снова и опять. Поэтому оружие в их доме прибавляется не по дням, а по часам. К слову, у Солдата вообще сильно сбились заводские настройки за этот год. Брок с трудом верит собственным глазам, наблюдая ежедневные зарисовки борьбы во имя долга и грядущих военных действий. В такое, правда, сложно поверить, зная истинный лик лучшего агента ГИДРЫ. Брок даже сочувствует, но изменить что-либо не в силах, глядя на то, с какой неохотой Солдат выползает из их постели. Как недопустимо долго собирается. Как через не хочу ковыряется в завтраке. Как запихивает себя в военную форму. И не уходит. Заползает обратно на кровать, предварительно разложив на ней Брока. Лежит в обнимку с ним возмутительные по меркам протоколов минут десять-пятнадцать. Только потом уходит в ангар честно готовиться к войне. Но это при благоприятном раскладе небесных тел. В последнее время возлежание на ход ноги проделывается Солдатом дважды за утро и обязательно с использованием самой несчастной морды лица. …Нечто похожее происходит и сейчас. Брок прекращает парить в пространстве и приземляется на мягкую поверхность, именуемую кроватью, получившуюся путем соединения двух коек и большого количества походных одеял. Ему удобно, тепло и придавлено под тушей Зимнего Солдата, забравшегося на него сверху. И как-то уже даже не обидно за свою стряпню и грязную раковину. Потому что Солдат тяжелый. Потому что здоровый и крепкий. Потому что хорошо питается и много спит. Потому что вдали от криокамеры и кураторов. Но главное — Солдат не накручивает себя идеями о неизбежном финале их отношений. Солдат, вообще, никакими идеями себя не накручивает, за исключением науки о нежности. Почему они, собственно, снова на постели. Брок внимательно смотрит на Солдата, выискивая признаки утомления. Даже когда ты основательно придавлен, это не повод не поинтересоваться текущим состоянием любовника, который возможно все-таки устал, но основную функцию утяжеления исправно выполняет. Любимого и нисколько не психующего — в отличие от тебя самого — любовника. Своего любимого. Своего. — Есть хочешь? — выдыхает Брок, успокоенный анализом состояния. — Угу, — Солдат не блещет красноречием, зато честен как Библия. — Пошли тогда? Вместо ответа отрицательное мотание шикарной гривой — из стороны в сторону да по всей длине. Копной чистых и густых волос можно залюбоваться, если не знать ситуацию изнутри, но Брок знает. Знает и понимает: его навыки слушателя по-прежнему высоко ценят. Солдат жаждет обсудить с ним наболевшее и молчит, ожидая наводящих вопросов, как когда-то в прошлом. — Птица* совсем не дается, да? — догадывается Брок. — Ни в какую, бля!.. — наконец Солдата прорывает на эмоции, невиданные доселе. Используя яркие матерные образы и жестикуляцию, тот возмущается на общеизвестный факт: боевой летательный аппарат, стоимостью за сотню миллионов зеленых, в свои настройки абы кого не пустит. Отучить «птенца» возвращаться в родное гнездо Пентагона — задача невыполнимая. Потому остается либо плюнуть и остаться без колоссального ресурса, либо просить помощи у Старка. Который — вне всяких сомнений — найдет минутку для убийцы своих родителей. — Ничего, прорвемся, — успокаивает Солдат и взбирается на него повыше. — Там, где есть кодировка, всегда есть вероятность взлома. Из-за эмоциональной вспышки Брок ненадолго остался без внимания и обогрева, но «генератор тепла», заметивший свою оплошность, немедленно реабилитируется, заворачивая его в кольцо рук. — Что ж ты меня не позвал? Вдвоем оно интереснее и веселее. — У тебя перепись населения, — уведомляет Солдат самым серьезным тоном. — Не положено отвлекать. Брок смеется в голос, получая еще больше ласковых прикосновений, а душу его ломит до слез. Это не просто победа жизни над программой войны, это их — одна на двоих — победа над мраком одиночества полумашины-получеловека. Солдат копирует его во всем от жестов до шалостей и делает это по доброй воле, испытывая настоящее удовольствие. Нельзя запротоколировать улыбку — только гримасу. Нельзя приказать шутить и тянуться в объятия. То есть приказать, конечно, можно, но результатом станет насилие над юмором, близостью, личностью. Зимний Солдат — личность. Не механизм в теле человека. Не бессловесный статист, исполняющий чужую волю. Зимний Солдат — личность, своеобразная донельзя. Эх, своеобразие так и прет, так и напирает на Брока в области ягодиц!.. Он ощущает — в него уперлись особым видом заинтересованности, очень внушительным и вовсю готовым доставить ему удовольствие. И он едва не давится слюной, представив член Солдата у себя за щекой: чуть-чуть солоноватый ствол, увитый венками, скользит на языке и ни в какую не помещается целиком, из-за чего крупная головка целуется с ребристым нёбом. «Целуется… Целуется?!» — Брок осознает свою оплошность и злится в максимальной степени. Во избежании самосуда за эгоизм, он торопится расцеловать того, кто пока не умеет целоваться первым. Солдат послушно открывает рот, позволяя себя вылизать, затем с блаженством повторяет самостоятельно. Играет с его языком так, словно планирует взять тот в плен и не возвращать никогда. Полтора года «обучения» — они неплохо продвинулись в этом направлении. По ощущениям, Солдат готов променять, наверное, все ласки за возможность целоваться. Брок старательно избегает мыслей, почему его минет ценят меньше, чем поцелуи. Изо всех сил игнорирует идею, как какой-нибудь «белый халат» сосет Зимнему Солдату, прикованному к креслу. Сосет, уперевшись лысиной в пряжку форменного ремня, и надрачивает себе. Сосет, дрочит, давится и кончает в благоговейном ужасе — удалось заполучить убийцу всех времен и народов. Кулаки непроизвольно сжимаются при воспроизведении подобной мути, и ревность заново набирает обороты. Брок Рамлоу не может изменить Солдатскую биографию, в которой, как ни крути, что-то подобное присутствовало, и это бесит его вплоть до предумышленного убийства. «Но я могу гораздо больше?.. Между нами ведь обоюдность!..» — Брок осмысливает открытие с распахнутыми глазами. В которые заглядывают с немым вопросом, в каждый — поочередно. Не получив отклика, Солдат заглядывает ему в нос, в щеку, в кадык и даже под подушку, чтобы он, наконец, рассмеялся. У них — точно по любви. Иначе не было бы ни смехуечков, ни самых долгих поцелуев в истории, ни абсолютной готовности самого Брока. Он готов принимать и растянут, как того требует замечательный размер замечательного во всех отношениях любовника. Брок настолько готов, что течет смазкой, чувствуя влажные дорожки между своих бедер и в промежности. Да он практически хлюпает тем самым местом без возможности пошевелиться, потому что не смеет мешать вторжению — Солдат натягивает его на лучший в мире член. Нанизывает, правдоподобнее сказать, и пялит, закинув его ноги к себе на поясницу. Трахает, не торопится. С мнимой расслабленностью. С амплитудой от пика пустоты до шлепка тяжелыми яйцами по его беззащитным голеньким ягодицам. С поцелуями, больше похожими на дыхание рот в рот. Со всей своеобразной в своей мощи нежностью, на которую способен только Зимний Солдат. И глазеет на него, расхристанного и слабого, исключительно по любви. Н-да, про слабину ни слова!.. Брок тащится и мычит на незнакомом себе наречии, уже перевернутый кверху задом. Потому что и колени его разъезжаются, и локти, как пластилиновые, гнутся, не выдерживая двоих к разу. Да и кто выдержит натиск вошедшей в раж силищи? Вот не хочет Брок думать о тех, кому перепало внимание любимого Солдата, а глупости сами думаются. Хорошо, хоть эту дурь из башки выбить можно, тем более Солдат знает под каким углом выбивать. Выбивает. Похлеще отбойного молотка выбивает из него скулеж жертвы, счастливой от произошедшего нападения. Брок лежит на животе. Дышит через раз, хотя респирация* уже восстановлена. Просто под тяжестью Солдатской туши трудно делать полноценные вдох-выход. А тот вроде как хотел поесть. Но что-то передумал, оставшись на нем. Похоже, заснул, судя по подозрительно громкому сапу над ухом. А Брок лежит и не хочет ничего и никуда. Ему тепло, придавлено, чуть-чуть сыренько и по-настоящему счастливо. Можно весь остальной мир как-нибудь без них обойдется? Такое ведь возможно, да?..