Нелепое занятие

Каждый вечер после занятий Антон ждёт Вонбина у входа в парк неподалёку от университета. Они никогда не договариваются о встрече, и Вонбин приходит не всегда, но Антон всё равно ждёт, на всякий случай, пока не становится уже совсем ясно, что сегодня ждать нечего. На улице зябко, и бесснежная ночь черна, несмотря на первые новогодние огоньки в ветвях мокрых деревьев. Антон уже собирается уходить — Вонбин никогда не приходил так поздно, — но в последний момент видит знакомую фигуру в светлой куртке и длинном белом шарфе, спешащую к нему по узкой тропинке между скрипучими качелями и разросшимися чёрными кустами. В улыбке Вонбина сквозит что-то робкое, почти извиняющееся (но с чего бы ему извиняться, ведь они ни о чём не договаривались?), когда он говорит: — Привет. Я не знал, ждёшь ли ты меня ещё. Антон улыбается ему в ответ так же робко — перед Вонбином он всегда необъяснимо робеет. — Привет. Я… рад, что ты пришёл, — он собирался сказать, что готов был ждать его ещё долго, бог знает сколько, но это была бы ложь, а врать он не любит. У Вонбина новый цвет волос и новая причёска — светлые кудри, небрежным облаком-нимбом серебрящиеся в свете фонарей. Антон хочет сказать, что ему очень идёт, но почему-то и здесь робеет и надеется, что Вонбин поймёт это как-нибудь сам, по его глазам или восхищённому молчанию. Они идут вглубь парка по узкой аллее, сворачивают с неё на другую, а оттуда на третью, и после каждого поворота дорожка становится всё у́же и темнее и на ней всё сложнее представить других людей, разве что какого-нибудь заплутавшего маньяка, который выйдет из зарослей кустов и спросит: «А где здесь выход?» После четвёртого поворота они выходят к детской площадке. Совсем темно, и только одинокий фонарь в углу цедит тусклый свет на блестящую от недавнего дождя скамейку. — Тебе очень идёт новый цвет, — всё-таки говорит Антон и касается кончиками пальцев его невесомых волос. Вместо ответа Вонбин целует его. Это всегда ощущается как в первый раз: сладко-мятный вкус его языка; мгновенное головокружение; его руки, ложащиеся Антону на плечи. Антон обнимает его за пояс под расстёгнутой курткой. Касается языком его губ, языка. Робко проникает в рот, чувствуя, как Вонбин в ответ обводит его язык своим. Антону кажется, что целуется он по-прежнему неловко. Его всё ещё сбивает с толку это ощущение, и всё же это хорошо, так хорошо, что он ни за что не смог бы от этого отказаться. Они отстраняются друг от друга, пытаясь успокоить дыхание. Снова целуются, и Вонбин сжимает плечи Антона, словно хочет что-то сказать, но так ничего и не говорит. Какое это нелепое занятие — поцелуи, — думает Антон, — ведь они ни к чему не ведут. Они не встречаются. Никогда не целуются за пределами парка. В обычной жизни они просто друзья, друзья, между которыми есть этот странный секрет, смысла которого не понимает Антон — и Вонбин тоже вряд ли его знает. Вонбин заканчивает поцелуй, мягко прикусив нижнюю губу Антона. Во рту остаётся его вкус — мятная жвачка и клубничный бальзам для губ. Антон ещё какое-то время держит его рядом с собой. Целует в кончик носа и уголки глаз. Потом с неохотой расцепляет руки, и они идут искать выход из парка, всегда оказывающийся как будто дальше и не там, где в прошлый раз. Перед тем как попрощаться Антон решается осторожно коснуться его руки. Пальцы Вонбина ледяные, и это заставляет Антона сжать их сильнее и искреннее, чем он собирался. — Ты замёрз, — говорит он. — Хочешь, зайдём ко мне? Я ведь живу тут совсем рядом, — смущённо поясняет он, как будто Вонбин не знает. Вонбин медлит с ответом. — А родители не будут против? — Они в командировке. Вонбин снова недолго молчит, потом решает: — Может быть, в другой раз. Это слабо похоже на «да» даже в перспективе, но всё-таки не «нет», — утешает себя Антон. — «Может быть». Может быть, когда-нибудь, когда холод прогонит их с улицы или когда им надоест хранить эту странную тайну от самих себя. Может быть, однажды. Их первый поцелуй случился на этой же площадке, совершенно без каких-либо причин или предыстории. Они сидели на скамейке, и Антон жаловался на Сохи: — Ты знал, что он снова сошёлся со своей бывшей? То есть, ещё не сошёлся, но всё к этому идёт, и он спросил меня, стоит ли им попробовать снова… Это смешно, да? Спрашивать меня. Он мог бы спросить тебя или Ынсока, наверняка вы бы дали какой-нибудь умный совет. А я никогда не был в отношениях. Я даже не целовался, — Антон запнулся и покраснел. — Чёрт, не надо было об этом говорить, да? Теперь ты считаешь меня странным. — Ты ни разу не целовался? — переспросил Вонбин с интонацией, которую Антон не мог понять, и ему пришлось кивнуть. Повисло неловкое молчание. — Хочешь со мной? — спросил Вонбин через полминуты. Антон посмотрел на него. Он совершенно не понимал Вонбина, но в тот момент это показалось ему благом. Быть может, среди этого непонимания, полусмыслов и недомолвок случится что-то хорошее. — Хочу, — тихо сказал он, посмотрев Вонбину прямо в глаза. — Тогда закрой глаза. Антон послушался. На мгновение он испугался, что сейчас Вонбин засмеётся или сделает что-то обидное, что можно сделать с доверившимся тебе человеком. Но в следующую секунду он ощутил прохладное прикосновение губ и горячее — языка. Поцелуй был осторожный, и всё же настоящий, и закончился он слишком быстро, так что захотелось повторить, но Вонбин уже отстранился и, спрыгнув со скамейки, произнёс: — Пойдём домой. Поздно. На следующий день это воспоминание казалось сном, но, когда Антон шёл домой через парк, из темноты перед ним появилась знакомая фигура в мешковатой куртке и длинном шарфе, и, не говоря ни слова, они вместе свернули на вчерашнюю площадку, и Вонбин снова обнял его за плечи и, так ничего не объяснив, поцеловал. В дождь, ледяной и вперемешку со снегом, невозможно оставаться на улице, не то что целоваться, и Вонбин, пришедший сегодня раньше Антона и уже изрядно промёрзший, на этот раз неуверенно принимает приглашение, и они торопливо идут к Антону, который снова живёт один, пока родители в очередной командировке. В его квартире Вонбин кажется чем-то неуместным, как произведение искусства, невесть как оказавшееся в его гостиной. Он неслышно проходится по комнатам, разглядывая забытую на столе книгу, виниловые пластинки на полках по соседству с сувенирами, магнитики на холодильнике, которые привозят родители из всех городов, где бывают, и останавливается у кровати Антона, заваленной плюшевыми игрушками. Антон краснеет, запоздало понимая, что надо было их убрать, что это ещё более странно, чем то, что он ни с кем до Вонбина не целовался… — Прости, у меня беспорядок, — мучительно смущаясь, говорит он. — Пойдём в гостиную? У меня есть очень вкусный земляничный чай… Он сбивается, думая: а земляничный чай — это не странно? Но Вонбин только кивает и улыбается. Крепкий чай горчит и сластит. Вонбин рассеянно вертит в пальцах конфету, то начиная разворачивать фантик, то заворачивая обратно, а когда ему это надоедает, откладывает её и целует Антона, так же просто и без предисловий, как в первый раз. Уже знакомо куда-то головокружительно ускользает реальность. Незнакомо — мурашки по коже, когда руки Вонбина пробираются ему под футболку и гладят по голой спине. Антон вздрагивает, хватается за его плечи и сильнее прижимается губами, пока ладони Вонбина скользят вдоль его позвоночника. Воздуха не хватает, и Антон разрывает поцелуй. Губы Вонбина тут же ложатся ему на шею и влажно скользят вниз. Реальность как будто выключается на миг. Издав какой-то невнятный звук, Антон пытается схватиться за стол — ему кажется, что он и впрямь может упасть, — но промахивается, задевает кружку и разливает чай. Ахнув, он слишком резко приходит в себя. Вонбин отстраняется. Обоим становится неловко. Вонбин улыбается, поджав губы, а Антон идёт на кухню за тряпкой. Его руки дрожат, и он задерживается там на несколько минут, чтобы прийти в себя. Когда он возвращается, Вонбина в комнате уже нет. Бросив тряпку на столе и забыв про разлитый чай, Антон идёт искать его — и находит сразу же: Вонбин сидит на его кровати, наглаживая большого розового кота так, словно он живой. — А имена у них есть? — спрашивает он, как ни в чём не бывало. — У некоторых, — говорит Антон, садясь рядом. — Это, например, Розик. — Розик? — Вонбин смеётся. — То есть, милое имя, — говорит он уже коту. — А спать они не мешают? — Нет. Наоборот. Без них мне трудно заснуть. Вонбин бросает на него проницательный взгляд, и Антону кажется, что он видит все одинокие бессонные ночи, когда Антону без каких-либо причин было слишком грустно, чтобы уснуть, и просто хотелось, чтобы рядом был хоть кто-нибудь. — Хочешь, подарю? — А тебе не жалко? — по-детски спрашивает Вонбин. — Нет, — улыбается Антон. — Если ты будешь о нём заботиться. Вонбин обнимает игрушку, как иногда это делает и сам Антон, и кажется в этот момент милым и тоже чуточку странным, так что Антон перестаёт его бояться. То, что Вонбин остаётся на ночь, выходит как-то само собой. Они лежат вместе на кровати Антона в темноте, между ними — розовый кот, и держатся за руку. За окном с неба падает то ли снег, то ли дождь, и Антон смотрит, как его капли золотятся в свете фонаря. — Вонбин? — тихо окликает он, проверяя, спит ли тот. — Что? — Вонбин чуть сжимает его руку. Антон не знает, стоит ли продолжать. Может быть, лучше оставить некоторые вопросы незаданными, — думает он. Но он совсем не понимает, что происходит. Не понимает Вонбина, но очень хочет понять. Наконец, он произносит: — Мы встречались всё это время? Вонбин молчит какое-то время. — Наверное, нет, — говорит он, но тут же добавляет: — А ты хотел бы? — Да. Антон тоже сжимает его руку, быть может, слишком импульсивно. — Тогда теперь мы встречаемся, — решает Вонбин. По его голосу Антон слышит, что он улыбается. Они лежат в молчании ещё какое-то время. — Иногда я боялся: вдруг у меня никогда ни с кем не будет отношений. Вдруг эта часть жизни так и останется для меня закрыта, — признаётся Антон. Делиться секретами с Вонбином оказывается неожиданно легко. Повернувшись на бок, тот смотрит на него долгим внимательным взглядом. — Ты давно мне нравился, — говорит он. — Но я не знал, как начать. Ты вёл себя так, словно всё это тебя совершенно не интересовало. — Правда? — удивляется Антон. — Наверное, я просто не знал, что можно вести себя как-то по-другому. Помолчав какое-то время, он с тихой усмешкой добавляет: — Но поразительно, что ты решил начать с поцелуев. — Ничего лучшего мне не пришло в голову. Отложив кота в сторону, Вонбин прижимается к Антону тёплым боком и обнимает его за плечи, как ещё одну, очень большую плюшевую игрушку. — Зато теперь мы будем встречаться по-настоящему, да? — доверчиво спрашивает он. — Будем переписываться по ночам и гулять за руку по улицам. Расскажем о нас всем друзьям и будем обниматься у них на виду, чтобы они все нам завидовали. Антон смеётся и обнимает его в ответ. — Да. Всё так и будет. Обязательно. Вонбин утыкается носом ему в плечо, такой уютный и по-кошачьи ласковый. Антон перебирает его пушистые волосы. Уже начиная дремать, Антон невольно удивляется, как кто-то вроде него самого — тот, кто спит с плюшевыми игрушками, коллекционирует чаи со странными вкусами и не целовался ни с кем до двадцати лет, — как такой чудик оказался в отношениях с кем-то вроде Вонбина. Эта мысль заставляет его улыбнуться. — Я очень рад, что мы теперь вместе, — признаётся он. Вонбин сонно мычит и отвечает: — Я тоже. Очень.