Проект "Семья"

«Кадетство» изменило жизнь Аристарха. Он стал знаменитым. Улицы, автографы, толпы поклонниц. Но слава имела и обратную сторону. Его первая серьезная любовь, Татьяна, не выдержала этого прессинга и постоянной занятости. Предложение руки и сердца, которое он готовил, так и не прозвучало. Они расстались тихо, и эта боль на долгое время заставила Аристарха закрыть сердце. Он погрузился в работу, снимаясь в «Кремлевских курсантах» и других проектах Занимался джиу-джитсу с восьми лет. Храпел на первом курсе. Завсегдатай местного клуба игровых автоматов, а также компьютерного клуба. Он с детства просил у бати братика и ни фига. Третий взвод, первая рота, командир первого отделения. Он погрузился в работу с головой, как когда-то в детстве уходил с головой в джиу-джитсу, пытаясь заглушить внутреннюю боль внешней усталостью. Съемки в «Кремлевских курсантах» стали для него не просто новой ролью, а спасательным кругом. Армейская дисциплина на площадке, пусть и бутафорская, была ему понятна и привычна. Здесь он был не звездой, а солдатом. Третьим взвод, первая рота, командир первого отделения — эти слова стали мантрой, возвращающей его к ощущению простоты и порядка. Но даже на съемочной площадке, в перерывах между дублями, его настигало одиночество. В памяти всплывали обрывочные, казалось бы, несвязанные образы. Он вспоминал, как храпел на первой курсе так, что соседи по комнате шутили, будто у них живет не кадет, а медведь. Вспоминал себя завсегдатаем местного клуба игровых автоматов, где за стрелялками и гонками пытался убежать от скуки. Или долгие часы в компьютерном клубе, где виртуальный мир был единственным, кто не требовал ответов на вопросы. А еще из самого детства, словно укор, всплывала одна и та же навязчивая мысль: «Он с детства просил у бати братика и ни фига». Эта детская обида на несостоявшееся братство, на одиночество в собственной семье, странным образом переплелась с болью от потери Татьяны. Он снова был один. Слава, толпы поклонниц — все это было мишурой, которая не могла заполнить пустоту внутри. Именно тогда Аристарх дал себе слово. Сердце будет под надежным замком, а его единственной семьей отныне станет работа, его взвод, его рота. Он научился улыбаться камерам, отвечать на вопросы журналистов, раздавать автографы. Но по-настоящему живым он чувствовал себя только в гримерке, заучивая новый текст, или в спортзале, выжимая из себя все силы на тренировке по джиу-джитсу. Этот спорт был его отдушиной, единственным языком, на котором он мог говорить без слов, выплескивая всю накопившуюся боль, злость и разочарование. Слава пришла, но забрала с собой что-то гораздо более ценное. И теперь ему предстояло научиться жить с этим новым, таким одиноким, миром. Он построил вокруг себя крепость, где комендантом был распорядок дня, а солдатами — проекты, тренировки и сценарии. Жизнь вошла в новое русло, быстрое, но лишенное крутых поворотов. Он научился делить мир на «до» и «после», и старался не заглядывать в ту половину, где осталась она. «Кремлевские курсанты» стали его реальностью более достоверной, чем та, что была за стенами павильона. Здесь все было ясно: ты солдат, у тебя есть приказ, товарищи, условный противник. Он с головой ушел в свою роль, и порой ему казалось, что он не играет, а просто живет другой, параллельной жизнью кадета, которой могла бы быть его собственная, не вмешайся в нее слава. Именно на площадке, в паузах между дублями, его и нашел Иван. Не брат по крови, о котором он тщетно просил «батю», а брат по оружию, по цеху, по несчастью. Иван играл одного из его подчиненных — веселого, бесшабашного парня, вечно попадающего в истории. В жизни же Иван оказался спокойным и внимательным, обладающим редким даром молча слушать. Они не говорили о Татьяне. Не говорили о славе или боли. Они говорили о джиу-джитсу, о глупых сценах, которые не получались, о том, какой кофе в столовой отвратительный. Иван, сам того не ведая, начал медленно разбирать каменную кладку вокруг сердца Аристарха по камешку. Как-то раз, после особенно изматывающего съемочного дня, Иван, потягивая чай, спросил: —Слушай, а ты чего такой закрытый? Как будто постоянно на посту. Аристарх хотел отшутиться, но вместо этого, к своему удивлению, ответил честно: —Когда стоишь на посту, тебя не подстрелят. Иван кивнул, не настаивая. Но через некоторое время он сказал фразу, которая заставила Аристарха вздрогнуть: —Знаешь, а я в детстве у отца все просил не брата, а сестру. Думал, будет меня защищать в школе. И тоже ни фига. Так что, видимо, нам самим за себя отвечать. Аристарх посмотрел на него, и впервые за долгое время его улыбка была не для камеры, а настоящая, чуть горькая, но искренняя. Впервые кто-то сказал ему что-то, что отозвалось не просто пониманием, а родством душ. Это не было исцелением. Рана все еще ныла, особенно по ночам, в тишине гостиничного номера. Но в его хорошо охраняемой крепости появилась одна, совсем небольшая калитка. И, возможно, впускать кого-то внутрь было уже не так страшно. Потому что одиночество, как оказалось, было куда более коварным противником, чем любое сердечное ранение. И против этого противника ему был нужен хотя бы один человек в окопе рядом.