Перестрелка

Холодный воздух школьного коридора казался Нилу густым, как смола. Он бежал, и каждый шаг отзывался в висках тяжелым молотом. Звон в ушах перекрывал всё, но сквозь него, где-то на самой грани восприятия, прорывались резкие, сухие хлопки — звуки, которые невозможно было спутать ни с чем другим. Смерть ходила по пятам, и ее дыхание пахло порохом и сталью. Он прижался к одной из дверей, его пальцы дрожали так сильно, что он едва мог попасть по дереву. — Я ученик! Пожалуйста... — голос сорвался на хриплый, отчаянный шепот, — впустите! Дверь приоткрылась лишь на дюйм, и из темноты кабинета высунулись чьи-то руки. Они вцепились в его одежду с лихорадочной силой и буквально втянули внутрь. Тишина коридора сменилась какофонией ужаса: в углу, сбившись в живой, дрожащий ком, плакали дети. Звук их всхлипов был невыносим. В тусклом свете мониторов Нил видел бледные лица, освещенные экранами смартфонов — десятки людей прямо сейчас писали свои последние «прощай». Нил достал свой телефон. Пальцы не слушались, скользили по стеклу. «Привет, спасибо тебе за все. В школе перестрелка», — набрал он Стюарту. Ему не нужно было подтверждение доставки. Ему просто нужно было, чтобы эти слова существовали во вселенной. Слезы обжигали щеки, оставляя влажные дорожки. Каждый новый выстрел за дверью заставлял его вздрагивать всем телом. Он открыл чат, который всегда держал в «закрепленных». «Эндрю, я тебя люблю. В школе стрелок». Нил представил Эндрю. Представил его равнодушный взгляд, за которым скрывалась целая вселенная. Он хотел сказать это завтра. На балу, среди дурацких украшений и громкой музыки. Он хотел пригласить его на танец, почувствовать его руки на своей талии и предложить что-то настоящее, что-то долгое. Мысль о том, что Эндрю сегодня прогулял, принесла странное, почти болезненное облегчение. Пусть он будет злой, пусть он будет далеко, но пусть он будет жив. Грохот в соседнем кабинете разорвал тишину. Выстрелы стали оглушительными, они заполняли всё пространство, вытесняя кислород. Класс замер. Даже плач прекратился — остался только животный, первобытный ужас. А затем пришла очередь их двери. Пулевая очередь прошила дерево, превращая его в щепки. Крики ворвались в легкие вместе с запахом гари. Учитель — тот самый человек, который только что спас Нила — рванулся вперед, пытаясь закрыть собой учеников. Нил видел, как на его ослепительно белой рубашке, словно злые цветы, распускаются алые пятна. Он упал тяжело и беззвучно. Нил забился в угол, когда толпа паникующих подростков накрыла его. Он оказался прижат к холодной стене, задыхаясь от чужих тел, не видя ничего, кроме темноты и вспышек боли. Раздался смех. Холодный, чужой, лишенный всякого смысла. Снова выстрелы. Рядом с Нилом тела становились тяжелыми. Те, кого он знал по именам, и те, чьи лица видел в коридорах мельком — все они теперь превращались в тишину. Нил плакал, не вытирая слез. В эти последние мгновения перед глазами пронеслась вся его жизнь. Он вспомнил «Монстров» и старшеклассников, вспомнил, как команда Лисов стала для него первой настоящей семьей. Он вспомнил суровый, но честный взгляд Тренера. И Стюарта — человека, который вытащил его из ада, созданного отцом, и подарил ему право на имя и будущее. Резкая, вспыхивающая белым огнем боль прошила плечо. Нил закричал, но звук потонул в общем хаосе. Затем бок. Ощущение было такое, будто в тело вогнали раскаленный лом. Еще один удар — в ногу. И, наконец, тяжелый, тупой толчок в грудь, выбивший весь воздух. Мир начал стремительно тускнеть. Боль стала такой невыносимой, что сознание просто милосердно отключилось, погружая его в вату. — Нил! Нил! — этот голос пробивался сквозь плотную пелену небытия. Он был знакомым, родным и совершенно отчаявшимся. — Нил! Прошу, очнись! Нил попытался вздохнуть, но грудь отозвалась агонией. Кто-то осторожно, почти боязливо тряс его за плечи. Стон сорвался с его губ против воли. — Молодец, Нил... открой глаза, — голос дрожал. Нил с трудом поднял веки. Прямо над ним, в мареве полицейских мигалок и пыли, склонилось лицо с копной светлых волос. Эндрю. Нил слабо, едва заметно улыбнулся. — Привет... — прошелестел он. Голос казался чужим. — Нил, как ты? — Эндрю говорил тихо, и Нил с изумлением увидел, как по его всегда непроницаемому лицу катятся слезы. Настоящие, горькие слезы. Нил едва заметно кивнул. Боль всё еще была там, но она начала отступать, сменяясь странным теплом. Эндрю был здесь. Эндрю не пострадал. Это было единственным, что имело значение. — Нил, как же я тебя ненавижу, — Эндрю пытался говорить твердо, но голос ломался, — Ненавижу... но при этом люблю. Прости, что не сказал сразу. Нил закрыл глаза. На его губах застыла последняя, самая спокойная улыбка в его жизни. Он слышал эти слова. Он был счастлив. Он уходил не в пустоту, а под звуки голоса, который любил больше всего на свете. Эндрю остался стоять на коленях в залитом кровью кабинете. Он прижимал к себе остывающее тело, пачкая руки в алом, и впервые за долгие годы кричал — беззвучно, изнутри, там, где у него только что вырвали сердце. Завтра должен был быть бал. Завтра должны были быть танцы, глупые клятвы и начало чего-то прекрасного. Но вместо музыки в ушах Эндрю теперь стояла тишина, которая была страшнее любых выстрелов. Нил был мертв, и эта реальность была единственной раной, которую Эндрю не знал, как залечить.