Ещё увидимся

Сон это не убежище. Оно перестало им быть ещё давно. Сон это просто дыра, в которую проваливаешься, когда тело перестаёт слушаться. Четыре утра встречают его всё тем же серым, липким полумраком, который застревает между застывшими от слез ресницами. Он открывает глаза. Потолок. Трещина, похожая на ветку дерева. Он смотрит на неё каждое утро. Или каждый день? Каждый раз, когда просыпается. Тело ломит. Руки, ноги, спина — везде одна и та же тупая, ноющая боль, которая стала привычной, как собственное дыхание. Он садится на футоне, и простыня холодит разгорячённую кожу. Зевает так, что трещит челюсть, трёт глаза кулаками зелёные, с жёлтым ободком вокруг зрачка, глаза смотрят на мир мутно, недоверчиво. Глаза красные, опять плакал, когда голова коснулась футона. Кудри, грязные, спутанные и торчащие во все стороны, падают на лоб. На запястьях, чуть выше костяшек пальцев, на ногах, выглядывают бинты. Свежие. А может старые. Он уже не помнит, когда их менял в последний раз. Футон лежит прямо на полу. В комнате больше ничего нет. Одинокий, поцарапанный телевизор без тумбы ютится в углу, уставившись мёртвым экраном в стену. Вся жизнь умещается в этих четырёх стенах: кухня, спальня, прихожая — всё в одном. Как тот самый шампунь для настоящих мужиков 13 в 1. Он встаёт. Пол холодный, пальцы ног поджимаются, но он не ищет тапочки. Соседской собаке они понравились больше. Шаркающая походка ведёт его к чайнику. Щёлк-щёлк. Вода закипит через пару минут. Пока ждёт, открывает холодильник. Маленький, дешёвый, он гудит так, что кажется, вот-вот развалится. Внутри все плачевно, но не настолько. Две коробки с пиццей: «Аррива» и «Гавайская», стоящие друг на друге. Пара мандаринов, начавших подсыхать. Мармелад в потрёпанной пачке. Три банки энергетика. Соевый соус, кетчуп, майонез — всё в миниатюрных пакетиках, собранных из разных забегаловок. И в самом низу, аккуратно пристроенная, пачка с кошачьим жидким кормом. Намного лучше чем у некоторых. Он смотрит на кошачий секунду, потом моргает, прогоняя наваждение. Выдох. Надо бы его выбросить, его кошку-постояшку утопили жестокие дети во вторник. Он достаёт пиццу кусок с острым перцем и кусок с ананасом, который уже заветрился по краям. Энергетик идёт следом. Микроволновка сдохла ещё на прошлой неделе, тупая железка, не пикнула, не загорелась, просто перестала работать. Еда комнатной температуры, а то и холоднее, не вызывает отвращения. Он ест медленно, сидя на корточках у холодильника, прислонившись спиной к стене. Жуёт без аппетита. Он давно уже не наслаждается едой. Заставляет себя улыбаться и быть блогадарным когда кушает, чтобы не потерять последнюю надежду. За окном всё ещё темно. Город спит. Он чувствует себя Бэтменом. Ровно в пять он заходит в туалет. Тесная кабинка, где можно только повернуться и душ, где нужно стоять как ровный штык. Он не пользуется унитазом. Просто садится на крышку, поджимает колени к груди, обхватывает их руками и замирает. Двадцать минут тишины. Лол, со стороны он выглядит как сумасшедший. Он это знает. Иногда он закрывает глаза и представляет, что его нет. Прям совсем. Это успокаивает. Потом конечно же холодный душ. Вода ледяная, она обжигает кожу, заставляет мышцы сжаться, а дыхание перехватить. Он обманывает себя тем, что закаляется, а на деле жилой комплекс не поддерживает горячую воду. Он выходит, мокрый, с прилипшими к вискам кудрями, и быстро одевается. Толстовка с большим капюшоном, маска, который он натягивает до половины лица, шорты. На ногах разные носки и куда же без них, огромные красные потертые кроссовки. Улица встречает его сыростью и предрассветным туманом. Воздух пахнет морем и водорослями. Пляж Дагобу стало его убежищем после всего что было. Тут он кстати схватил столбняк. Свалка, которую никто не убирает, место, куда не приходят люди. Он идёт по песку, держа в руке мешок для мусора, и собирает пластик, бутылки, обрывки сетей. Раз за разом, день за днём. Это цель, один человек очень отчаянно просил находить цели и смысл жить. Закончив, он падает на песок. Смотрит в небо. Оно светлеет, наливается розовым и золотом. Прикольно. Где-то далеко кричат чайки. Он с ними дрался за кусок хлеба. Чайки выиграли. Он лежит, раскинув руки в стороны, чувствуя, как песок забивается под бинты, в царапины, в каждую трещинку на коже. Тяжесть уходит и становится почти легко. Когда солнце поднимается выше, он идёт к магазину. Дешёвый круглосуточный ларек на углу, где пахнет сушёной рыбой и старым деревом. Хозяйка этого места бабушка Сатоко. Ей за семьдесят, но руки у неё сильные, а взгляд острый, как у ястреба. Она маленькая, сутулая, с седыми волосами, собранными в тугой пучок, и глубокими морщинами вокруг рта. Она может с одного взгляда определить, испортился ли продукт, сколько ему ещё лежать, и даже чувствует, когда покупатель голоден больше, чем ему нужно. — Опять ты! — рявкает она, едва он переступает порог. — Шляешься тут с утра пораньше, только проход загораживаешь! А ну встань ровно, мешок с костями! Что, опять не ел? Вот молодёжь пошла! Я же вижу, не прячься! Он не прячется. Стоит, опустив плечи, и смотрит на неё из-под капюшона. Бабушка Сатоко ворчит, швыряя в пакет рисовые шарики, пару бананов, бутылку молока. Потом, поколебавшись, добавляет упаковку мармеладных мишек. — Ешь, пока зубы есть, — бурчит она, суя пакет ему в руки. — И не вздумай отказываться, паршивец! Я не для тебя стараюсь, всё равно выбросить собиралась. Просрочка! Он знает, что просрочки там нет. Никогда нет. Дверной колокольчик звякает, и в магазин входит девушка. Длинные чёрные волосы, собранные в низкий хвост, джинсы, простая футболка. Её зовут Ханако, внучка бабушки Сатоко. Она улыбается мягко, искренне, и в этой улыбке столько тепла, что на секунду становится трудно дышать. — Здравствуй, Микумо-кун! — говорит она, и её голос звенит, как колокольчик. Он кивает. Кивает, потому что, это стало обыденностью. Тут только Микумо Акатани, странный и тихий парень, до жути стеснительный уборщиком пляжа. Он знает, что это двое подозревают то, что Микумо сбежал из дома и живёт совсем один, будучи подростком, который не ходит в школу. — З-здравствуйте, Ханако-сан, — отвечает он тихо, почти шёпотом. — Ханако, иди разбирай коробки! — кричит бабушка из подсобки. — И пусть этот... Микумо не торчит у порога, ветер сквозит! Ханако смеётся, кивает ему и исчезает за шторкой. Он выходит на улицу. Пакет с едой тяжело оттягивает руку. Солнце уже высоко, город шумит где-то далеко, он слышит ругань людей по телефону, смех, сигнализацию машин, новости на больших экранах. А Микумо? Микумо идёт по пустынной улочке, чувствуя на языке привкус энергетика и ананаса, и его тошнит, а в груди странную, почти забытую тяжесть. Бабушкин пакет он разберёт дома. Мармеладных мишек съест последними. Он сел на скамейку, смотря на убранную часть пляжа и вздыхая, склонив голову на бок. Он сузил глаза, когда услышал жалобное мяуканье. Рыжий кот прыгнул и уселся рядом с ним, нюхая его пакет и мурча, выпрашивая еды. — У меня нет ничего для тебя, — Он чешет ему ушко, и кот требовательней трется об него, закрывая свои зелёные глазки. — Не становись моей постояшкой, мальчик, пожалуйста, я больше не выдержу. Он позволяет себе снова плакать. Потому что это Микумо Акатани. Он редко плачет, ему можно. А вот Изуку Мидории больше нельзя. Он стёрт. Он сам позаботился об этом.