Ещё увидимся

Когда он начал жить один, это было невыносимо. Слишком тихо, неуютно, и пусто. Он не знал куда себя деть. Целыми днями приходилось просто лежать смотря на потолок, сжимая руки и представляя, будто бы его везут на кушетке в больнице. Такая редкая эстетика. А потом он плакал. Если класть на лицо одеяло и не трогать его, пока лицо становится горячим от собственного дыхания, и не хватает кислорода считается удушьем, то да, он пытался удушить себя тупым и лёгким одеялом. Деньги у него были. Он спрятал их в футоне, проделав дырку и замаскировав его, переживая что Арендодательщица заходит в его квартиру, когда его нет и ищет разные драгоценности. У него нет вообще ничего. Две коробки, и то с одеждой. Маленький столик, на котором красуется кружка с головой Всемогущего. Будильник, тоже со Всемогущим. Футон, одеяло. У него даже не было подушки. В санузеле на земле валялась рулон туалетной бумаги, мини аптечка, зубная паста и щётка, шампунь, мыло. Мамин крем. Да всё в принципе. А что ещё. Старый холодильник, чайник, микроволновка были сами включены в договор. И когда тупая микроволновка сдохла, ему пришлось возместить ущерб. Изуку через месяца два сам починил её. И чтобы не сойти с ума, мозг начинает творить полную чушь. Изуку заметил спустя две недели, что болтает с холодильником. Это случилось в 02:10, он открыл холодильник, сел перед ним на холодный пол и просто начал генерировать в голове идеи, как бы скомбинировать еду, чтобы было разнообразие. — Пицца поверх пиццы, это не очень круто, Бурчун, это как пластик на пластик, тупо Покойник-10, — Он покосился на микроволновку, которая просто стояла на земле. — Не смотри на меня так, Одноневка, ты стоишь максимум косарей пять, а с тебя потребовали аж десять. Он снова заглянул в холодильник, кивая и кивая. — Каё-сан... Она.. Ну я не могу плохо говорить о ней, вдруг у неё были на то причины. Холодильник скрепит. Глаза Изуку расширяются от шока. Он наклоняется по ближе. — Чего?! Она изменила своему мужу с сыном от второго брака?! — Он скривился, захлопнув рот руками. Он оглядывается по сторонам, притягивая чайник и будто бы захлопывая уши. — Только не при Кипяше, она же маленькая. А ты продолжай... В конце концов ему пришлось захлопнуть дверцу, когда он увидел, что таракан захотел забежать внутрь. Он лёг на бок, обнимая электрический чайник. Он не сомкнул и глаза. Той ночью патруль выдался долгим. Ноктюрн сидел на краю крыши и смотрел вниз на спящий город. Фонари горели редкими пятнами, где-то вдалеке выла сирена, но быстро стихла. Машинки приезжали быстро. Внизу горели разные огоньки, некоторые ходили и громко смеялись. Левая рука висела плетью. Он стянул перчатку зубами, прокусил резину, чтобы не возиться с застёжками. Предплечье распухло, рукав толстовки пропитался тёмной и липкой кровью. В некоторых участках кровь уже начала подсыхать, стягивая кожу, но когда он попытался согнуть локоть, из раны что-то хрустнуло. Он выругался сквозь зубы. Достал из подсумка бинт, антисептик и зажав фонарик в зубах, осмотрел повреждение. Кость выступала. Не сильно, на пару миллиметров, но мышцы вокруг неё порваны, и каждое движение отдавало такой волной тошноты, что перед глазами плыли круги. Он знал это чувство. Знал, что если сейчас не вправить, утром руку раздует так, что её придётся резать. А откат сможет не сработать. У него ещё не было случая, когда разрывалась конечность. — Блин, впервые когда сталкиваюсь с тем, что могу остаться без конечности, так волнительно... — Он тихо смеётся. Он прикусил снятую перчатки, зубами сжимая и чувствуя как его эмаль недовольна, упёрся спиной в вентиляционную трубу и, выдохнув, надавил. Больно было ой как. Она ударила от локтя до самых кончиков пальцев, и он услышал, как заскрипели собственные зубы, сжимающие ткань. Потом долгожданный щелчок-хруст. Кость встала на место. Изуку выплюнул перчатку, судорожно хватая ртом воздух. Глаза слезились. Он упал на бок, прижимая колени к груди. Поза эмбриона. Вспоминает свои источники. Вот бы снова оказаться в утробе матери. Он лежал так минуту, может, две, ожидая когда боль хотя бы чуть-чуть притупиться. Он сделал самое важное, вправил кость, дальше она срастётся сама, а мыщцы сами натянуться и восстановиться. Потом аккуратно, дрожащими пальцами, начал обрабатывать остальное. Да, регенерация справиться, куда же она денется, но она такая привиеда, если не обработать раны, чтобы предотвратить заражение, регенерация может сделать все не так. Йод жёг, но это была хорошо. Он замотал руку бинтом, туго, чтобы зафиксировать сустав, и уже хотел было подняться, когда краем глаз заметил движение. Серый комочек сидел на выступе вентиляции, в двух метрах от него, и выжидающе смотрела на него. Кошечка. Маленькая, худенькая, с торчащими рёбрами и огромными жёлтыми глазами. Она просто сидела, глядя на него. Изуку замер. Потом медленно, чтобы не спугнуть, полез в карман. Он вытащил сушеную рыбу и кинул рядом с ней. Кошка смотрела долго. Потом, бесшумно ступая, приблизилась, понюхала рыбу и быстренько уплетала, потом снова посмотрела на него, ожидая что-то ещё. Изуку почему-то стало смешно. Он тихо, хрипло рассмеялся, и смех этот отозвался болью в сломанной руке, но он не мог остановиться. — Извини, — прошептал он, вытирая глаза здоровой рукой. — Это всё, что у меня есть. Он назвал её Бонни. Ласкаво Бон-бон. Она была маленькой как французская конфетка. Бон-бон. Следующие дни были другими. Они стали другими благодаря ней. Он спускался в круглосуточный магазин и купил самый дешёвый корм, потом начал покупать дорогой. Потом миску, которую поставил на балконе, потому что в квартиру кошка не заходила. Каё бы узнала и разнесло бы его в пух и в прах. Она сидела на перилах, щурилась на солнце и ждала, когда он вернётся. Они лежали вместе на пляже Догабу. Изуку лежал на спине, раскинув руки, глядя в небо. Бон-бон на его груди, свернувшись батоном, уткнув нос в складку толстовки. Она мурчала. Закрывала глаза и мурчала так громко, что вибрация расходилась по всему телу, и его тело само наполнялась этим мурчанием. Было щекотно и приятно. — Моя девочка, ты такая милая, — Он гладил её за ушко и ей нравилось. — Самая лучшая девочка. Он гладил её пальцем между ушей, чувствуя, как она подставляет голову, и на секунду на одну короткую, невозможную секунду ему казалось, что это всё, что нужно. Он тратил все деньги на корм. На вкусняшки. На игрушки, как-то раз на маленькую мышку на верёвочке, которую Бон-бон игнорировала, предпочитая охотиться на его шнурки. Он смеялся, когда она атаковала его ноги, и даже не замечал, что денег на рисовые шарики и энергетики оставалось всё меньше и меньше. Арендодательница стучала по дверям, требуя плату за месяц. Он обещал, что завтра. Для Изуку завтра не наступало. Он отдавал с опозданием. И Каё угрожала, что выселит его. Но никогда такого не делала. Потому что, понимала, что Изуку и другие жильцы, у которых в жизни видимо тоже все плохо, единственный способ прокормить себя. Через три месяца он нашёл её утром. Фонтан в конце квартала маленький, давно не работающий, с мутной водой на дне. Он шёл за хлебом и майонезом, ещё и за кормом для своей девочки. Но миска осталась нетронутой, и Бон-бон не пришла на балкон. Это было странно. Она всегда приходила. Даже когда он возвращался под утро, даже когда шёл дождь, она сидела батоном и ждала его как верный пёс Хатико. Он забеспокоился. Он искал её час. А потом увидел её. Серый комочек лежал лицом вниз в фонтане. Вода была мутной, грязной, и её шерсть плавала по поверхности, как водоросли. Рядом, на бортике, стояли двое детей. Лет семи, не больше. Они смеялись, тыча пальцами. — Смотри, как лежит! — сказал один. — Она же спала, а я её толкнул, и она бульььтых! — засмеялся второй. — А теперь не двигается. — Дурацкая кошка. — Да она тупая просто! Изуку стоял и смотрел. Смотрел на серую шерсть, на воду, на детей, которые даже не обернулись, когда он подошёл. Он смотрел и не мог пошевелиться. Бон-бон не умела плавать. Он знал это. Она боялась воды, всегда обходила лужи, и когда он мыл балкон, она сидела на самом краю, прижав уши. Он подозревал, что она была домашней. Что прошлые хозяева издевались над ней, что пугали её водой. Он не помнил, как достал её. Не помнил сколько ему потребовалось чтобы достать её. Не помнил, как шёл домой, прижимая мокрый, тяжёлый комок к груди. Не помнил, как копал яму на пустыре за пляжем. Он помнил только, что руки дрожали. И что, когда он засыпал землю, пальцы всё ещё пахли сыростью. Он никогда не отмоет руки от этого запаха. Он не плакал. Слёз не было. И Изуку с страхом понял, что та самая тишина и одиночество снова вернулись. В ту ночь он не пошёл на патруль. Физический не смог и ему было стыдно. Он часами сидел на балконе, глядя на пустые перила, и гладил место, где она всегда лежала. Он не смог перевернуть её миску. Холодильник гудел на кухне. — Бурчун, — спросил он тихо. — Ты знал, что она умрёт? Холодильник только бурчал. — Я тоже знал, — прошептал Изуку, обнимая колени. — Просто забыл. Ничто и никто не живёт вечно. Кроме Изуку. И это было ужасно. Чайник стоял на полу, прислонившись к его ноге. Тёплый, почти живой. Изуку опустил руку, коснулся гладкого пластика. — Не оставляй меня, — попросил он. Чайник не отвечал. Изуку продолжал класть в её миску корм. Он не знал почему. Наверное, на случай, если она вернётся. Но она не вернулась. Мёртвые никогда не возвращаются.