Кофейня на окраине города

      Как бы сильно Карен ни старалась, она никогда не была идеальной мамой. Может, даже хорошей не была.       Её попытки быть вовлечённой часто заканчивались ощущением неловкости, а материнское чувство вины лишь нарастало с каждым прожитым днём. Она не знала, чем живут её дети, какие тайны хранят их комнаты и молчаливые взгляды. Хуже того–давно запуталась в собственной жизни и уже не понимала, как выбраться из пучины бесконечных разочарований и недовольства всем: своим разваливающимся браком, ужасными отношениями с домочадцами и, в первую очередь, самой собой, отражение которой в зеркале вызывало лишь усталость и отвращение.       Казалось бы, у неё есть всё, о чём некоторые могли лишь мечтать: «образцовая» семья, огромный дом, хороший достаток. Она не проработала и дня, выбрав для себя путь замужества сразу после колледжа за Тэда Уилера–одноклассника, друга детства. Но, как оказалось, всем людям свойственно меняться, их чувствам–тоже. Мир словно обманул её. Человек, над глупыми шутками которого молодая Карен заливисто смеялась ещё будучи студенткой, тот, кто всегда мог поддержать, пусть и не словом, а решительным делом, теперь совершенно не узнавался в отстранённых чертах супруга.       Он оставался физически тем же, но та искра, что когда-то зажигала внутри все прекрасные чувства, давно погасла. Сердце женщины больше не заходилось в бешеном ритме при одном лишь взгляде на мужа. Теперь, глядя на него, она лишь чаще задавалась вопросом, что именно привлекло её в нем когда-то, что за тайна таилась в его глазах, которые теперь казались пустыми.       Внешне Карен лишь хорошела с каждым прожитым годом, хотя сама она, конечно, ни за что бы того не признала. А Тэд… Его будто подменили. Он оброс тяжестью не только физической, но и душевной, и эта ноша давила на всю семью. А главное–Уилера, казалось, всё устраивало. Проводить выходные в компании хрустящих снеков и банки пива (а порой и не одной), провалившись в давно потрепанное кресло и смотря безынтересные, пресные телепередачи–было для него обыденно и даже желанно. Провести же день с семьёй, вовлечься в их жизнь, являлось почти непосильной задачей для мужчины.       Проще говоря, родителем он был, пожалуй, ещё хуже самой Карен. Сколько бы женщина ни пыталась говорить с мужем, объяснять, как важно его участие в их семейной жизни, как дети нуждаются в отцовском тепле, Тэд абсолютно никогда не вовлекался эмоционально в отношения с ними. Карен лишь зря разводила скандалы, лишний раз тревожа домочадцев. Хотя дети уже никак не реагировали на их ругань, принимали её как данность, белый шум, словно так и должно быть в «нормальных» семьях. Но их семья никогда не была нормальной. Никогда. Дни тянулись чередой однотипных и скучных событий, каждое из которых давило своей предсказуемостью, было слишком приевшимся, чтобы найти хоть в одном из них что-то радостное. Молчаливый завтрак всей семьей за столом, который, пожалуй, оставался единственным местом их призрачного единства. Лишь за подобными приемами пищи, под едва слышный звон вилок и ложек, изредка казалось, будто они крепкая и любящая семья. Карен по избитому и давно заученному собственному сценарию пыталась интересоваться сном каждого из своих детей, расспрашивала о планах на день с натянутой улыбкой. Эта фальшивая забота прослеживалась и не могла ускользнуть от чужих глаз. Но ей хотелось вписываться в рамки нормальности, хотелось быть хорошей матерью для каждого своего ребенка, поэтому измучено улыбалась даже в дни, когда ей вовсе было не до улыбок, в дни, когда ужасно болела голова и шалило давление, в дни, когда разочарование в собственных попытках объединить семью достигало предела.       Она старалась стать лучше. Однако дети отвечали ей всегда сухо и односложно, а сердце матери каждый раз рвалось на части от отстраненности тона. Лишь Холли, младшая дочь, ещё не успевшая обрасти бронёй равнодушия, могла красочно описывать свои сны, полные волшебных приключений. В основном, кроме женщины её более никто и не слушал, все были погружены в свои мысли и заботы. Да и Карен, как бы тяжело ни было ей это осознавать, быстро теряла ход повествования дочки, её внимание ускользало, отвлекаясь то на Тэда, который привычно за завтраком просил подать ему бекон, то на двух других детей–в частности, на Майка, который вновь отказывался от завтрака, ссылаясь на нежелание есть. Но бывало и Нэнси, самая старшая, вела себя слишком странно, её взгляд постоянно метался к настенным часам, будто она отсчитывала секунды до момента, когда наконец сможет покинуть надоевших домочадцев и вырваться на свободу, на свою «ужасно скучную»–как выражалась она сама–работу.       Так и получалось, что Карен вновь не слушала и вновь винила себя в этом. Очередной раз она не могла справиться со своей главной материнской задачей–любить и поддерживать своих детей, быть для них той опорой, которой ей самой так часто не хватает.       А вставая из-за стола, словно по негласному правилу, все вновь становились чужими, теперь уже по-настоящему незнакомыми людьми. Казалось, их всех объединяла лишь общая фамилия, тусклая память о когда-то общем прошлом и тяжёлое бремя общей пустоты. И более ничего. И без того непростая жизнь Карен становилась уже откровенно невыносимой. А это лишь начало недели!       Погода на улице была едва лучше той бури, разыгравшейся на душе. Свинцовые тучи, тяжёлые и низкие, опустились над городом, заволокли всё небо, перекрыв путь даже самому проворному солнечному лучу. Каждый порыв ветра был вздохом самой осени, предвещающим нечто неуютное и холодное. Кажется, к вечеру намечался не просто дождь, а настоящий ливень. Теплые деньки, их золотистый, ласковый свет, что были ещё совсем недавно, прошли, не оставив о себе и тусклого отблеска воспоминаний.       Но Карен даже не обратила на это должного внимания, погружённая в дорогу. Это зыбкое спокойствие–она вместе со своими детьми делит обволакивающую тишину автомобиля, изредка, почти украдкой, поглядывая на каждого в зеркало заднего вида, пытаясь даже в этот незначительный, мимолетный взгляд вложить хотя бы частичку той необходимой материнской заботы, того невысказанного тепла, что скрывалось где-то глубоко внутри и никак не могло излиться наружу. Но никто из них обычно не замечал её взгляда, поглощённые своими мыслями, глядящие в окно с тем же отстранённым видом, что и всегда. А если кто-то и ловил её взгляд, то своим видом, чуть заметным вздохом или отводом головы, показывал обратное, словно её попытки сблизиться были лишь помехой. Это отчуждение и взаимное игнорирование уже стало чем-то привычным и даже родным в некоторой степени–фундаментом их семейной жизни.       Вдруг тишину разорвал резкий, почти раздражённый голос Нэнси.       —Где мой плеер?!—Старшая дочь принялась лихорадочно копошиться в своей бездонной сумке, шурша какими-то бумагами в ней, а затем принялась обыскивать и салон автомобиля в поисках пропажи, своими действиями и словами невольно возвращая Карен в реальность.       Женщина взглянула на Нэнси, пытаясь уловить хоть какую-то собственную эмоцию, способную по-настоящему вернуть её в это мгновение, вырывая из мыслей, а после вновь обратила взгляд к дороге. Голос её прозвучал ровно, с различимой ноткой заинтересованности: —Посмотри в бардачке.       Вскоре до женщины донёсся и звонкий, чуть наивный голос младшей дочери, вернее–её вопрос, адресованный Майку: —Ты ведь отдашь мне ту книгу?       Взглянув на Холли через зеркало заднего вида, Карен на секунду забыла о безуспешных поисках Нэнси, и о собственном нарастающем чувстве беспомощности. Как подобает беспокойной матери, она спросила, пытаясь придать голосу необходимую мягкость, стараясь быть вовлеченной: —Какую книгу?       Если её старшие дети давно обросли непробиваемым панцирем отчуждения, то младшая ещё тянулась к родительской ласке и любви, которую, увы, они не всегда могли ей дать в полной мере.       —«Властелин колец»,—звонко, с такой непосредственностью, от которой у Карен каждый раз сжималось сердце, отозвалась девочка.—Он обещал мне дать её почитать, если я никому не скажу о его друге. В воздухе повисла звенящая тишина, прежде, чем она была разорвана резким, почти яростным криком:       —Холли!—послышалось с другого конца автомобиля, голос Майка был полон такой агрессии, что Карен невольно вздрогнула. Взгляд её метнулся на источник этого негодования–сына, который, казалось, был готов придушить сестру собственными руками, лишь бы та продолжала молчать.       —Его тут нет,—неожиданно, с нотками раздражения и лёгкого отчаяния, послышалось от старшей дочери. Всё находящееся в бардачке, от старых чеков, фантиков и до каких-то скучных документов, теперь покоилось на коленях девушки, рассыпанное беспорядочной кучей, но искомого плеера нигде не наблюдалось.       Брови Карен машинально сместились к переносице, образуя хмурую складку. Спокойствие утра, зыбкое и обманчивое, исчезало так же стремительно, как и являлось, растворяясь в нарастающем хаосе детских секретов и раздражения.       —Может, ты оставила его дома?—уже не зная, кому отвечать и на чьи слова реагировать, произнесла женщина, чувствуя, как путается в клубке слов своих же детей. Голова шла кругом. Неужели она не может успевать за всеми, быть одновременно везде?       Нэнси словно не обратила и толики интереса к её ответу, ведь всё внимание уже полностью поглотила разворачивающаяся драма между братом и сестрой. На её губах заиграла насмешливая улыбка.       —Тебя тоже преследует мистер Кто это?—усмехнулась девушка, оборачиваясь к Майку. «Друг» Холли, который часто приходил к ней, пока никто этого не видел, давно стал причиной усмешек и шуток как для Нэнси, так и для самого Майка. Вот только сейчас ему почему-то было не до смеха, его обычно равнодушное лицо исказилось.       —Нет,—угрюмо отозвался парень, сложив руки на груди в защитной позе, будто пытаясь спрятаться от издевок сестры и глупой Холли, которая абсолютно не умела держать язык за зубами.       Карен тяжело вздохнула, вновь чувствуя себя неуютно и отчаянно одинокой в кругу, казалось бы, самых близких людей. Это было ощущение, похожее на надетый наизнанку свитер–всё чешется, колет, но снять нельзя. Если бы в машине женщина находилась одна, если бы сейчас её не окружали три пары заинтересованных, порой осуждающих, ушей, то, очевидно, она попыталась бы «наказать» себя за эти предательские мысли и чувства. Включила бы одну из тех ужасных кассет, взятых напрокат в придорожном магазинчике, в которых монотонным и насильно радостным тоном женщина-диктор повествовала о полном принятии и безграничной любви к своим детям, о нерушимом взаимопонимании и взаимовыручке друг друга в любую, даже самую трудную минуту.       Обычно Карен слушала их по пути домой, после того, как развезет всех своих детей на занятия, а Нэнси–на работу. По правде говоря, каждая из таких кассет была для неё сущим адом: приторный, усыпляющий тон диктора и материал, подаваемый настолько скучно и неправдоподобно, что единственной мыслью во время их прослушивания было не «как же мне стать такой же?», а «она ведь скоро закончится?». Хотя что-то глубоко внутри подсказывало, что всё это, возможно, вполне правдоподобно и для других, более счастливых семей. Она так и не дослушала до конца ни одну из четырёх, взятых ею около двух месяцев тому назад, кассет. Что уж говорить о том, что срок возврата женщина так же бессовестно пропустила. Хотя нет, очень даже совестно...       —А, ты о Уилле?—Нэнси, словно стервятник, почуявший добычу, подала голос. Ей начинал искренне нравиться этот неожиданный диалог. Когда ещё она сможет так изящно и почти публично поиздеваться над младшим братом, как не сейчас? Её взгляд хищно скользнул по Майку.       Пальцы Карен лишь сильнее сжимали руль, белые костяшки выступили на коже, а губы её были поджаты от напряжения. Переборов очередной подступающий к горлу ком отвращения к собственной персоне, к себе как к матери, которая не знала ничего о своих детях, с тем же вымученным интересом, пытаясь вклиниться в разговор и наладить хоть какую-то связь, спросила: —Кто такой Уилл?       Старшая дочь тут же перевела взгляд с бледного лица Майка на мать, её глаза неожиданно просияли ехидным, почти торжествующим блеском, а широкая, мстительная улыбка озарила лицо. Это был её звёздный час.       —Парень Майка,—легко ответила девушка, злорадствуя. Это была почти месть, сладкая и долгожданная. Она до сих пор ясно помнила, как «любимый» братец подставил её, рассказав о её первых отношениях с парнем в шестнадцать лет родителям. Теперь пришло и её время ответить, восстановить справедливость.       —Нэнси!—недовольно вскрикнул Майк, чем лишь больше забавлял сестру. На лице Нэнси расцвела та самая торжествующая ухмылка.       Но несмотря на разыгравшееся веселье, охватившее девушку, она будто тут же опомнилась, вспомнив о своей личной потере. Её лицо резко приняло обиженное выражение, и она, неожиданно жалуясь, заявила матери: —Ну не могла я оставить дома. Я точно брала его с собой!       Реакция Карен на сказанное дочерью не была однозначной. Мысли метались, словно в лабиринте. Следить за дорогой, пытаясь вникнуть в клубок детских бесед, при этом ещё и желать хоть как-то разрешить их назревающий спор–всё это было непосильной ношей. Ну не была она идеальной матерью, у неё просто не получалось! Это осознание давило.       —Я ничего не говорила!—прошептала (так, что шёпот больше походил на тихий голос) Холли Майку, её глаза были полны мольбы, намекая на обещанный презент за молчание. Да уж, какая тут к чёрту книга?! Ему сейчас было совсем не до этого, его лицо оставалось мрачным, глаза метались по автомобильному салону.       —Парень?—растерянно и запоздало переспросила Карен. Она сама не понимала, у кого из детей именно она спрашивала. Не такое начало дня она себе представляла.       Время стремительно шло вперёд, а утренняя пробка, задержавшая их на минут пятнадцать точно, уже давала о себе знать, угрожая скорым опозданием. Карен нервно прибавила скорость, едва лишь почувствовав просвет, то ли от нежелания задержаться, то ли от острого желания поскорее избавиться от этой шумной компании, от которой стремительно начинала болеть голова. В памяти женщины опять всплывали те ужасные аудиозаписи кассет, их приторно-оптимистичный тон, такой далёкий от её реальности.       —Мам, ты опять сломала мой плеер, а теперь просто не признаешься?—уже с открытым обвинением заявила Нэнси, её голос стал требовательным, невольно отвлекая от дороги, привлекая внимание и взгляд женщины к недовольному лицу дочери. Иногда все дети казались такими нелепо непосредственными в своих обвинениях, такими… детьми. И это, как ни странно, даже умиляло Карен, вызывая в груди странный отголосок нежности.       —Нэнси врёт, мам,—вновь оскалился Майк с заднего сидения. Женщина уже почти и забыла, что стало причиной её столь бурной реакции несколько мгновений назад. Но, точно, «парень»… Что бы то ни значило… Эта мысль вновь тревожно кольнула.       —Мама!—в один голос, резко, пронзительно воскликнули все её попутчики. Голоса детей, обычно такие разные, слились в единый хор ужаса.       Казалось, всего на секунду отвлекаясь на сына, погружённая в свои мысли и несясь на полной скорости, женщина рисковала не заметить человека впереди, вышедшего на дорогу. Спас лишь этот общий, панический возглас, вырвавший её из оцепенения. Тут же педаль тормоза была вжата в пол до упора, послышался скрежет резины, режущий слух, а машину так сильно бросило вперёд, что ремни безопасности врезались в грудь. Глаза Карен невольно зажмурились, поддаваясь природному рефлексу и страху, в первую очередь.       Они остановились аккурат вовремя, не доезжая каких-то пару десятков сантиметров до женщины с коляской, которая, оцепенев от ужаса, стояла прямо на дороге. Мгновение, которое могло стоить жизни. А то и двух.        Разлепляя сомкнутые веки, первое, что бросилось в глаза Карен, была ужасно перепуганная мать, чьи глаза широко распахнулись в безмолвном крике. Её руки крепко сжимали ручку коляски. Страшно было представить, что могло бы произойти, будь Карен ещё менее бдительной, если бы она опоздала хотя бы на долю секунды. Этот образ мог преследовать её всю жизнь, а вина за произошедшее и того больше.       Не удивительно, но в салоне тут же воцарила идеальная тишина. Все замерли на своих местах, будто превратившись в восковые фигуры, не способные к такому простому действию, как, например, вдох. Карен сама под действием подскочившего адреналина, который всё ещё отдавал гулом в ушах, не сразу смогла прийти в себя и выйти из оцепенения, которое, казалось, захватило все её существо, сковав мышцы и мысли. Руки дрожали на руле.       Как только сознание вернулось в привычную колею, а мысли, всё ещё смутные и испуганные, немного пришли на место, она вновь вжала педаль газа, уже не так сильно, и продолжила поездку, пытаясь как можно скорее оставить этот ужас позади.       Минуты две в салоне никто не смел даже шевельнуться, шокированные произошедшим. Это молчание было самым искренним за весь день, и это, кажется, был именно тот момент, когда все дети могли по-настоящему услышать Карен.       —Я не знаю, где твой плеер, Нэнси. И нет, я его не ломала, а прошлый раз был лишь случайностью,—голос Карен звучал надломленно. Несмотря ни на что, эмоции всё же захватили женщину, пусть единственным, что она запомнила с прослушивания тех кассет и что отложилось в голове, было знание о том, что «сильные эмоции зачастую являются главными врагами и преградами на пути к примирению с собственными мыслями, а, значит, и на пути к доверительным взаимоотношениям с собственными детьми». Кажется, именно после этой фразы запись тут же была прервана самой женщиной. Она хотела меняться, но не была к этому готова, не сейчас.       Набравшись ещё большей смелости, Карен продолжила: —Майк, с тобой мы поговорим позже.       Она больше не смотрела на сына, но по раздраженному, тяжёлому вздоху, донёсшемуся с заднего сиденья, была почти уверена, что тот только что демонстративно закатил глаза. Когда он стал таким? Когда они все успели вырасти и перестали делиться с матерью хоть чем-то откровенным и искренним? С каких пор мысль об этом для них стала невыносима?       —За тобой книга,—тем же громким шепотом объявила Холли, её голос нарушил повисшую тишину, вызывая этим лишь ещё большее недовольство брата.       Наконец показалась школа, знакомое кирпичное здание, и Карен невольно выдохнула с уверенностью, что это утро уже не могло стать хуже.       Машина плавно завернула на школьную парковку, мотор затих, щелкнули ремни безопасности, двери стукнули по привычке–вся эта знакомая рутина успокаивала намного больше, чем разговоры в пути.       Они молча вышли из машины; только Майк, выходя, бросил в сторону сестры короткое, беззаботное «Лови». Предмет быстро описал в воздухе небольшую дугу–и быстрая реакция Нэнси спасла его от падения: он ударился о её ладонь, а не отлетел куда-нибудь в салон машины. В руках девушки оказался тот самый «потерянный» плеер–не такой уж и потерянный, как выяснилось. Нэнси тихо чертыхнулась, вскинув брови, на что получила недовольный материнский укор.        Она проводила своим раздраженным взглядом высокий силуэт Майка, уходившего к школьному входу, воткнула наушники и скрестила руки на груди, окончательно закрываясь от Карен: музыка заглушила всё вокруг, и ни слова больше от неё не прозвучало.       Женщина приняла это без лишних претензий; сейчас и ей нужна была тишина–жалкое спокойствие, которое помогло бы разобраться с собственными мыслями.       Попрощалась со старшей дочерью она так же молчаливо, простым кивком, сухим и безжизненным. Та быстро покинула машину, исчезая из поля зрения, а вскоре её высокий силуэт и вовсе скрылся за дверьми двухэтажного здания.       Карен неосознанно просидела в машине, уставившись в пустоту улицы, в монотонное движение редких машин и серых фигурок вечно спешащих людей, слишком долго, чтобы скинуть эту странность на простую усталость.       Да, усталость, очевидно, преследовала её, как тень, но это слово никак не подходило под описание того бушующего урагана, что творился внутри. А внутри был не просто хаос, а настоящий разлом. Кажется, её личный мир, который должен был приносить лишь умиротворение в минуты отдыха или одиночества, теперь рушился, осыпаясь осколками надежд и несбывшихся ожиданий. Она не понимала, что с этим делать, а главное–возможно ли хоть что-то изменить, собрать эти осколки воедино. Хотелось биться головой о стену (ну, или же о холодный, жесткий руль автомобиля) от этой гнетущей безысходности. Она чувствовала себя никчемной, ненужной никому, даже себе самой, и до отвращения слабой. В первую очередь слабой, ведь все эти внутренние терзания были неразрывно связаны с её тающей уверенностью в себе, в правильности своей жизни и своих действий.       Может быть, будь она счастлива в своём браке, не трать она столько сил на ругань и бесконечные споры с супругом, а работая с ним сообща, в одной команде, Карен смогла бы стать той лучшей матерью, образ которой так давил на нее, давно навязанный обществом. Может быть, имея она чуть больше смелости, давно бы заявила мужу о разводе и освободилась от этой высасывающей все силы связи, что тянула её на дно. Возможно, дети бы даже поняли её, они бы смогли все вместе поговорить об этом, впервые по-настоящему, и это бы стало причиной их сплочения, сплочения семьи, а не этой разрозненной группы чужих людей.        Возможно, главное в любых отношениях–это чувства, искренние, настоящие, которые нельзя прятать, о чём и какими бы они ни были.       Наверное, о таком не говорили в кассетах, их неестественные голоса прятали бы простую, болезненную истину за бессмысленными предложениями, полными несвязных, искусственных мыслей, но никогда бы не сказали напрямую и без лишнего пафоса. Пустые вещицы.       Автомобиль вновь тронулся, и на этот раз дорога казалась абсолютно спокойной. Ни людей, ни машин, беспорядочно снующих по дороге. Всё стихло, город будто выдохнул после утренней суматохи. Люди разъехались по своим делам, и даже случайный прохожий сейчас казался редкостью.        Сегодня был день покупок. Как обычно и все понедельники, этот день был расписан по неизменному графику. Карен ездила в огромный–по меркам отнюдь не большого города–мол, чтобы закупить продукты на неделю, что-то из бытовой химии или техники. Иногда она просто заглядывала в небольшие магазинчики с одеждой и какой-то мелочёвкой вроде косметики, сверкающих браслетов и порой миниатюрных сумочек, цены на которые поражали не своей миниатюрностью вовсе. Но чаще такие магазины она покидала ни с чем, хоть и могла с лёгкостью позволить себе новое платье или яркую помаду. Она просто не видела смысла во всех этих «безделушках», в этих мимолётных радостях. Праздники были не таким уж и частым явлением в их жизни, а более женщина никуда особо и не выбиралась последние лет… пятнадцать? Вещей, которые будут пылиться и висеть в шкафу, и так достаточно дома.       Расположение мола казалось таким неудобным: самая окраина города, обделённая вниманием. Здесь, кажется, жили лишь не самые зажиточные горожане–блёклые деревянные домики с облупившейся краской, унылые и приземистые, лишь подтверждали эту теорию. Однако же, по всей видимости, планировалось расширение этого района и далее, вглубь пригорода. Взгляд Карен цеплялся за очевидно недавние постройки–бетонные коробки, торчащие из земли, некоторые из них неоконченные, но уже чётко вырисовавшие свои будущие, однотипные образы. Это знание было таким простым и таким обыденным в своей несправедливости, что рассуждать на тему того, что дороги в городе были не везде, даже не хотелось. Капитализм–штука странная.       По пути к своей цели женщина обратила внимание на россыпь заведений с особо ничем не примечательными названиями–«Уютный уголок», «Кафе у Мэри» и прочие. Но их было так неожиданно много, что глаза сами невольно тянулись взглянуть на пёстрые вывески этих маленьких домиков. Иначе как «домики» назвать их было нельзя: обособленные друг от друга, расположившиеся вдоль проезжей части, маленькие, уютные здания с примерно одинаковым предназначением. Где-то красовались вывески кафе, где-то–кофеен.       Почему Карен не замечала их раньше? Наверное, дело в том, что обычно она ездила по другой дороге, но сегодня, задумавшись о своих бесконечных проблемах, благополучно упустила нужный поворот и свернула на другой. Поняла она это лишь сейчас, проезжая мимо незнакомые окрестности. Так странно, что такой маленький городок, как Хоукинс, который, казалось, она знала наизусть, мог вдруг удивлять такими неизведанными местами.       Осознавая свою ошибку, но при всём этом решив не терять возможности, женщина остановилась. Она плавно припарковала машину около тротуара, рядом с выцветшей скамейкой, и, особо не вглядываясь в названия заведений в этом районе, выбрала для себя самую близкую кофейню, чьи окна светились тёплым, приветливым светом. Ей неожиданно захотелось ее посетить: выпить горячего, ароматного кофе и, может, заказать себе мороженого.       Ах, как давно она не ела его! Сладкое портило фигуру, а Карен ужасно беспокоилась по поводу своего рациона–избегала излишнего глютена, ела больше клетчатки, вечно подсчитывая калории. Но порой позволяла себе кусочек собственного яблочного пирога или какой другой сладкой «дряни», как порой нелестно выражалась сама.       Однако сейчас ей было абсолютно плевать на фигуру, на эту диету, соблюдаемую уже годами, на все эти ограничения. Хотелось испытать хоть и временный, но такой быстрый прилив дофамина, что от этой мысли ей ещё больше не терпелось ощутить хотя бы кончиком языка сливочный, прохладный вкус мороженого. Кажется, именно это делают люди, когда им плохо, когда они не могут разобраться с собственными проблемами и чувствами–заедают стресс. Может быть, это действительно помогает? Хотя бы на время.       Она зашла в довольно тесное на первый взгляд помещение, но едва ступив за порог, Карен почувствовала, как её обволакивает совершенно иная атмосфера. Силуэты тыкв с причудливо вырезанными рожицами на окнах, гирлянды из оранжевых и чёрных лент, небольшие тематические декорации в виде смеющихся призраков и летучих мышей–всё это буквально кричало о том, что здесь уже вовсю готовятся к предстоящему Хэллоуину. Пусть тот и ожидался лишь через две недели, праздничное настроение этого места наполняло Карен своей странно притягивающей, почти детской энергией предвкушения.       Первое, на что обратила внимание женщина, как только вошла,–это восхитительный пряный аромат, наполняющий всю кофейню. Здесь смешался тёплый, согревающий запах корицы с кардамоном, явный, бодрящий кофейный шлейф и безумно сладкий, манящий карамельный. От этой симфонии сплошного вкусового наслаждения приятно кружилась голова, словно от лёгкого опьянения. Карен даже показалось, будто та больше не болела, а мысли, ещё недавно давившие и спутанные, и вовсе очистились от всех рутинных проблем, растворившись в этом ароматном облаке. Она не знала, что это было за волшебное место, но ей оно уже нравилось.       На удивление, людей находилось совсем немного в самом помещении, а первоначальный вывод о том, что оно совсем крохотное, оказался не таким уж и правдивым–здесь было уютно, но никак не тесно! Стены были увешаны различными гирляндами–от простых лампочек до причудливых фигурок, что придавало пространству забавной комичности, но их мягкий, тёплый свет лишь нежно обволакивал, не резал и не бил по глазам, создавая ощущение защищённости. Невольная, искренняя улыбка озарила лицо женщины, растянув губы в забытом ощущении лёгкости. Все проблемы и самобичевания, вся тяжёлая ноша утра, казалось, остались за пределами этого тихого, уютного места, где всё было так легко и спокойно.       Карен подошла к невысокой барной стойке, выложенной светлым деревом, и, погружённая в свои новые, светлые ощущения, не заметила сразу за ней сотрудника. Оттого она слегка испугалась неожиданно близкому и нежному женскому голосу, раздавшемуся прямо перед ней:       —Здравствуйте! Желаете сделать заказ?