Из любви

— Привет. Спокойное, тихое, почти дружелюбное. Вот и все. Сириус неуверенно мнется на крыльце. Он ожидал чего угодно — молчания, презрительного фырканья, крика, но точно не этого пустого «привет», брошенного словно соседу в очереди на кассе. Простая формальная вежливость. Это застало Сириуса врасплох. Он был хорош в смолтоках, но сейчас эта короткая фраза в секунду оголила все нервы на его теле и все нарывы на душе. Сириус поджимает губы, неуютно переступая с ноги на ногу. Хочется исчезнуть, убежать. Он представлял эту встречу тысячи раз, разыгрывал в голове сотни сценариев. Был готов выслушать оскорбления в свой адрес, согласиться со всеми. Ему виделся и вариант развития событий, в котором Римус и вовсе не скажет ему ни слова, распахнет дверь, молча выбросит его вещи в пакете на улицу и скроется внутри дома, оставляя Сириуса с ворохом футболок. Ночами вгрызаясь в подушку, подавляя рыдания, он так ясно видел эти картинки, что иногда ему чудилось, будто все они уже произошли или происходят одновременно и прямо сейчас, сводя его с ума. В этих переплетенных между собой ветках Вселенных, где Римус то кричит на него, то швыряется вещами, то холодно игнорирует, Сириус растворялся в боли и чувстве вины. Оно поглощало его все эти месяцы. Жалило, рвало его сердце на куски и горчило на языке привкусом алкоголя. Оно было жутким, до рёва болезненным, но привычным. Сириус так боялся этой встречи, что его мозг создавал всё новые и новые варианты, стараясь подготовиться ко всему, ведь тогда, наверное, не будет так больно. Сириус прогадал. Ни одна из его веток реальности не проигралась. Римус, возможно, перерос драмы и трагедии, в которых Сириус утопал. В его сознании промелькнула мысль, что вместо страданий и душевных метаний Римус мог выбрать размеренность, холодную голову и спокойное существование. Это по-взрослому. Это здравый подход, не поспоришь. Сириусу до этого ещё расти и расти. — Привет? — снова тот же тон, но чуть громче. Сириус резко, даже слишком, поднимает голову. Он всё это время стоял, потупив глаза в пол. Снова погрузившись в свою голову, игнорируя мир вокруг. — О, э… привет, — теперь глаза в глаза. И укол метко попадает прямо в сердце. У Римуса зеленые глаза. Они, вообще-то карие. Но только не тогда, когда он плакал. На фоне красноты и в отблесках влаги на ресницах, радужки приобретали тёмно-зеленый цвет. У Сириуса ноет в груди. Лицо Римуса остаётся спокойным. Ничто, ни один мускул на его лице, ни одна морщинка не выражает, что что-то происходит. Только глаза. Покрасневшие, влажные и немного припухшие. Словно он плакал достаточно долго. Сириус не в силах отвести взгляд, хотя знает, что, вероятно, не имеет никакого права вот так пялиться. Больше нет. — Почему ты… — Сириус не узнаёт собственного голоса. — Заходи, погода портится, — Римус прерывает его резко, но как-то совсем беззлобно, словно просто пришлось «к слову». Сириус послушно делает шаг внутрь, вешает куртку на крючок в прихожей. Римус закрывает за ним дверь, слегка задев Сириуса плечом. Прикосновение ощущается невероятно тёплым, Сириус бы хотел задержать его подольше. — Будешь чай? Чай? Какой ещё чай? Что это значит? Диссонанс в голове приобретает астрономические масштабы. Они не виделись почти пять месяцев, разойдясь болезненно и с расчётом на то, что выделенного времени Римусу хватит чтобы принять решение и оправиться. Сириус не возражал. Права не имел. Он горевал, чувствуя, что ответ Римуса точно не будет в пользу их отношений. Тем не менее, даже изнывая от неопределённости и ненависти к самому себе он терпеливо ждал, давая Римусу пространство. И вот теперь, они стоят лицом к лицу. И Римус предлагает ему чай. Словно ничего и не было. Только в болезненной зелени глаз напротив плещется что-то, откликающееся болью в груди. Сириус отрицательно качает головой. Он не заслужил чая. Римус безразлично пожимает плечами. — Давно не виделись. — Да, — Сириус старается держать тон таким же непринуждённым, но при всём его таланте, выходит плохо. Голос предательски дрожит, от этого Сириус, и без того сбитый с толку, ощущает себя в несколько раз более несуразным и глупым. Лишним в хорошо знакомом доме. Тут ничего не поменялось с того дня, когда он съехал. Всё на своих местах: паутинка трещин на побелке потолка и кое-где россыпь мелких брызг краски на обоях. Занавески всё того же серого цвета в мелкую бежевую клетку. Они выбирали их вместе. Большинство предметов одежды всё так же весит на стульях и спинках кресел — они не успели заказать шкафы. Домашняя библиотека Римуса, как и до этого, не имеет специально отведённого места, а хаотично распластана по всем возможным поверхностям от пола до кухонного шкафа. Всё так знакомо, что щемит в груди. Каждый предмет — след их совместной жизни, принятых решений и поиска компромиссов. Словно целый дом — это огромная коробка с воспоминаниями, капсула времени, забрать из которой Сириусу наверняка позволено только пакет с одеждой. Сириус украдкой осматривается, в поисках совместных фотографий, украшающих стены. Они были первыми, что они вытащили из коробок при переезде и тут же повесили на стену в тогда ещё полностью пустом доме. «Это мы, Сириус. Это важнее.» Но стены пустуют. Сириус прикусывает щеку изнутри. Кажется, вот и ответ. Сдержать тяжёлый вздох не получается, внутри слишком много. Вина, боль и стыд. Неловкость и смущение. Ностальгия и надежда. Всё смешивается в единый водоворот, затягивающий глубже в пучину, выбивающий из легких весь воздух. Удушающе больно. И больнее всего, что Сириус знает — заслужил. И все тёмные ночи, и подавленные слезы, и взгляд зелёных глаз напротив. Всё это он. И ему теперь жить с этим. Самому. Сириус трудно переживает одиночество. С самого детства. Тогда время «наедине с собой» было исключительно наказанием матери, пыткой отстранением. Тогда ему запрещали контактировать с братом и даже домовым эльфам приказывали игнорировать Сириуса. Мать, разумеется, в такие моменты тоже воспринимала его не более, чем бестелесную тень на стене. Бледную и безмолвную. В то время Сириус ещё не научился показывать зубы. Зато демоны в его голове отлично с этим справлялись. Стоило всему вокруг замолчать, навязчивые мысли, шепчущие голосами, к сожалению, родных людей, врывались в сознание бесконтрольно. Это и было наказанием. Он слишком поздно понял, что мать играет с ним при помощи его же головы. Моменты одиночества превращались в борьбу печали с яростью. Он ненавидел быть один, ненавидел, когда его игнорируют. И одновременно корил себя за слабость, не под стать гриффиндорцу. За ошибки, и больше всего — за то, что не мог справиться с этим самостоятельно. Сириус ненавидит быть один. И быть незамеченным. Боже, скажи хоть что-нибудь. Римус читает его как открытую книгу. И ему не нужна никакая легилименция. — Я не злюсь. Сириуса дёргает, словно по нему прошелся разряд тока. — Я знаю, что ты ненавидишь меня, — даётся с трудом. Голова предательски кружится. — Нет, не знаешь, Сириус. Собственное имя слышится как чужое. Произнесённое пугающе быстро и просто. На нём нет акцента, нет особой звательной интонации. Ничего, что выразило бы хоть каплю того бережного отношения, с каким Римус произносил его раньше. Сириус закусывает губу. — Я не ненавижу тебя. О, зато Сириус справляется с этим прекрасно. Капли начинают мерно барабанить по окнам и крыше. Дождь, иронично, прекрасно попадал в настроение. Настолько, что до горечи смешно. Конечно, Римус его ненавидит. Сириус знает всё о том, как можно ненавидеть Сириуса Блэка. Он может назвать целый список причин почему. От его непомерной громкости и желания заполнить собой всё пространство целиком, стоит ему где-нибудь появиться, до упрямства, о которое можно раскроить череп, стоит с ним столкнуться. О, поверьте, Сириус упрямый, особенно в вопросах ненависти к себе. — Не стоит врать, Римус, — слетает с губ быстро, уверенно. Римус смотрит прямо на него, слегка выгибая бровь. Эмоция читается хорошо. Сириус, ты идиот. Сириус с трудом выносит этот взгляд, но находит в себе храбрость не отвернуться. — Я не буду переубеждать тебя. Я прекрасно знаю, что это бесполезно, — медленно произносит Римус, как будто каждое слово — вязкая резина и ему трудно вытащить её изо рта. Сириус бы очень хотел, чтобы его можно было переубедить. Бум. Раскат грома разрывает повисшую над ними тишину. Дождевые капли бьются об окна, словно стремясь попасть внутрь, просочиться сквозь щели и затопить всю комнату. Сириус уверен, его тоска легко может с ними посоревноваться. Он уже распространил боль внутрь. Отравил собой пространство и оставил Римуса в нём, впитывать этот яд. И Римус молчаливо согласился. Сириусу бы очень хотелось, чтобы Римус на него накричал, отругал, оскорбил. Чтобы злился открыто, яростно, очевидно. Чтобы демоны из головы сдохли от голода без пищи, состоящей из версий, по которым Римус может быть разочарован в Сириусе. Если бы только он разозлился. Эта буря снесла бы всё на своем пути, разрушила целые города, оставив после себя лишь щепки. В Римусе много силы, так много. Но он всегда остаётся спокойным. Подобно статуе. Покорность. В Римусе всегда было её так много. И Сириуса всегда это раздражало. То, как легко Римус соглашался с наказаниями в школьные годы и как быстро согласился с войной и их невозможностью выиграть. Сириуса это злило. Он рвался в бой, готовый прыгнуть в огонь и воду, кусаться и рвать глотки за свою правду, своих друзей, свою веру. Римус же, напротив, оставался тошнотворно спокойным. Ему, очевидно, не было безразлично, но он выглядел непоколебимым. Вот только… Укол вины настигает Сириуса стремительно. Это никогда не было покорностью. Смирение. Болезненная готовность, мученический стоицизм не по возрасту. И Сириус создал это, укрепил, поселил болезненную зелень в любимых глазах своей идиотской, безбашенной дерзостью. И вот он, камень преткновения, катализатор, раскат грома среди ясного неба. Бум.

***

Римус стоит, сложив руки на груди и опирается о подоконник. Он смотрит на Сириуса нечитаемым взглядом. Сириус же, в свою очередь, закипает. Из его глаз едва ли не сыплются искры. Кончики пальцев подрагивают, и он сжимает руки в кулаки, чтобы унять напряжение. Дамблдор, наверное, даже понятия не имеет, что, предложив эту миссию, посеет хаос таких масштабов не в системе или в Ордене, а между двумя любящими друг друга людьми. Сириус рвется в бой, как сторожевой пёс, почуявший опасность для своих близких. Оскалил зубы, готовясь к прыжку, и ему только что сказали «фас», давая добро на активную борьбу. О да, наконец-то. Он был готов метнуться вперед, перегрызть глотки всем, добыть любой кусок информации… — Сириус, мы уходим. Поводок дёрнули, с силой надавив на шею, на секунду отняв кислород, а когда он снова начал поступать, на шее осталась отметина. Метафорическая, конечно, но Сириус всё равно рефлекторно приложил руку к горлу, ощупывая его, не веря своим ушам. — Что ты сказал? — Я сказал: пойдём домой, — Римус сокращает расстояние между ними, берёт его за запястье на глазах у всех, тянет на выход из комнаты. Взгляды обращены на них, Сириус кожей чувствует каждый. За каждый из них он готов умереть. Лили и Джеймс, сидящие на диване, рука в руке. Марлин, опустившаяся на пол, прижав колени к груди. Питер, тихо прислонившийся к стене, возле него Мэри, нервно крутящая локон на пальце. Аластар Грюм, сурово глядящий на них исподлобья. Фрэнк и Алиса, застывшие с чашками чая в руках. И Дамблдор, сидящий за столом, сцепив руки в замок. На его лице маска невозмутимости. Каждый из этих людей выдающийся. Смелейший. Всё они, объединённые общей целью. Каждый из них по-своему дорог Сириусу. Сириус готов сделать ради них всё. И его останавливают. В неверии он смотрит на Римуса, надеясь, что ослышался. — Римус, друг мой, полагаю, это значит — нет? — уточняет Дамблдор. — Это значит: нет, я не полезу в логово оборотней и тем более не потащу Сириуса туда за собой, — отзывается Римус, но даже не смотрит на директора. Он не отводит от Сириуса глаз. Сириус в ответ прожигает его взглядом. О, он не ослышался. — Какого хера, Римус? — хрипит Сириус. Он дергается, сбрасывая пальцы Римуса со своего запястья. Рука Римуса повисает как плеть. — Сириус, не надо, — подаёт голос Лили. Сириус не обращает на неё внимания. У него внутри пожар. Что значит «нет»? Разве он может? Когда Орден в таком шатком положении, когда им нужны люди, когда им нужна информация, когда они могут, наконец-то повернуть ситуацию в свою пользу. Они слишком долго сидели сложа руки, слишком многих жизней это стоило. Сириус не может позволить себе отсиживаться в стороне. Он чувствует, что каждый из погибших пролил свою кровь за него в том числе. За его будущее. За будущее всех. И Сириус готов пролить и свою, если это поможет его любимым прожить ещё хоть пару дней. Эта мысль также естественная для Сириуса, как дышать. Римус выбивает весь воздух из его легких одной фразой. — Я не участвую в этом. И не могу позволить тебе, Сириус, — ровно произносит Римус, делая акцент лишь на имени. Он произносит его с той самой интонацией. И сейчас в ней ещё что-то. Примесь страха и скорби. Сириус не замечает. — Что значит «не можешь позволить»? — хлопает глазами, в искреннем непонимании. — Я не спрашивал твоего разрешения, — сталь в голосе становится более явной. Римус молчит. В его карих глазах плещется что-то. Проблескивает, как осколок разбитого стекла сквозь толщу тёмной воды. Но ярость застилает Сириусу глаза. Конечно, он в ярости. Он всего в шаге от того, чтобы осуществить то, к чему, кажется, готовился всю сознательную жизнь — встать в один ряд с выдающимися волшебниками ради общего блага, ради жизни, и, наконец, активно выступить против того, что воспевает его семья. Не просто вербально, не через подколы слизеринцев в коридорах, не через маггловские плакаты на стенах его комнаты. А по-настоящему. И, может, тогда… он сможет ненавидеть себя меньше. Себя и кровь в своих венах. Да, он определенно сможет ненавидеть себя меньше, проливая свою «драгоценную» чистую кровь за то, что ему дорого. Он так близко, так близко к тому, чтобы избавить этот мир от ненависти в лице Волан-де-Морта, и избавиться от ненависти в самом себе. Нужно только, только… — Сириус, пожалуйста… — зовёт Римус. — Нет, чёрт возьми! Как ты можешь просить меня о таком? Как ты можешь разворачиваться и давать заднюю сейчас? План почти идеален. Они поверят мне, потому что я — чертов Блэк, они подумают, что я наконец-то «взялся за ум». Я смогу узнать. Я знаю, как ведёт себя моя семья, знаю лучше всех. И как бы мерзко мне ни было, я сделаю это. Потому что тут не имеют никакого значения мои чувства. Жизни других людей зависят от этого, Римус! Так почему? — Сириус негодует. Он зол, так зол. — Потому что это безумие, и чистое самоубийство, — холодно отвечает Римус. Грюм делает шаг вперёд, грозно глядя на Римуса, затем переводит взгляд на Дамблдора. — Кто бы мог подумать, — его голос суров как арктическая стужа. — в наших рядах предатели. Сириус рывком разворачивается к Грюму, сжимая челюсти. — Римус не предатель, — первый инстинкт Сириуса — защищать. Всё, что связано с Римусом. Всегда, в любой ситуации. Внутренний протест против слов Римуса смешивается с отторжением того, что только что произнёс Аластор, и Сириус позволяет этой гремучей смеси выплеснуться прямо на мракоборца. — Не смейте говорить так о нём, вы ни черта не знаете! — рявкает Сириус, чувствуя, как в висках пульсирует. — Ни об одном из его поступков, о той борьбе, которую он ведет каждый день. Вы совершенно, блять, не… — Хватит, — Грюм звучно ударяет своей тростью об пол. — Мне некогда тратить время на истерики вчерашних школьников. Скажу только одно — незаменимых нет. Это война. — Аластар покидает комнату. Алиса коротко кивает Френку и быстро следует за ним. Сириус стоит, испытывая жгучее желание сломать что-нибудь. Чью-то шею. Он снова переводит взгляд на Римуса. Тот, кажется, вовсе и не слышал слов Грюма. Сириус всё также не замечает странного отблеска в его глазах. Лишь губы Римуса слегка подрагивают. Он вновь тянется к руке Сириуса, в этот раз переплетая их пальцы, предпринимая ещё одну попытку. — Сириус, пойдём… — Нет! — он с силой вырывает руку из ладоней Римуса, сразу же скучая по их теплу, но слишком взвинченный, чтобы поддаться этому чувству. — Я не собираюсь никуда уходить. Я собираюсь остаться здесь, обсудить предложенный план, разработать стратегии. Я собираюсь тренироваться и сражаться. Я буду сражаться и ни за что не сдамся, ни за что не отвернусь, даже если… — Твой мятежный норов когда-нибудь тебя похоронит, — голос Римуса пугающе ровный. Мёртвый. Тормоза Сириуса отказывают, и он не успевает нажать на ручник. — За то я не умру трусом! Бум. Раскат грома, катализатор. — То есть, я трус? — это что-то в глазах Римуса мгновенно исчезает. Сириус так и не успевает заметить. — Ты… то есть… Я имел в виду… Римус! — Сириус открывает и закрывает рот как рыба. — Римус, пожалуйста, — сожаление поражает его как разряд молнии. А после приходит оглушающий гром. Бум. — Ты сказал всё, что хотел сказать, Сириус, — устало говорит Римус, и в имени больше не подчёркнуто ничего. — У меня нет сил с тобой ругаться. Сириус чувствует, как в его груди расплывается космический вакуум. Римус трансгрессирует с глухим хлопком. И так проходит время. Римус великодушно сообщил, что ему нужно время. Много времени. Он будет думать. О, у Римуса самое большое не свете сердце, ведь он не бросил Сириуса молча. Он нашел в себе силы объявить о своем решении. Он помнит, как игнорирование причиняет Сириусу боль. Ему не всё равно. Это так ценно. Так по-взрослому. Сириусу до этого еще расти и расти.

***

— Сириус, открой дверь, я знаю, что ты там. Я клянусь, если ты не выйдешь на счет пять, я выбью её ногой. Один… Два… Три… Сириус, я не шучу! Четыре… Ему всё-таки приходится встать. Подавить рвотный рефлекс, проходя мимо зеркала, в котором он мельком видит своё отражение. Открыть дверь. На автопилоте. Без единой мысли в голове. — Ты могла просто использовать магию, Лили. Заклинание, знаешь? — Сириус устало опирается о дверной косяк, глядя сверху вниз на Лили, смотрящую на него в полной решимости действительно выломать дверь его съёмной квартиры. — Мне было нужно, чтобы ты встал, — прямо говорит Лили, вероломно отпихивает Сириуса и заходит внутрь. Сириус лишь качает головой. Это не в первый раз. Лили приходит к нему каждую неделю. Сперва он совсем не открывал ей дверь. Это было мучительно — и смотреть кому-то в глаза, и вставать с кровати. У него не было ни сил, ни желания бороться с этим. Признаться, он просто жалел себя. Упивался собственной никчемностью, давая волю демонам в голове. Они шептали так громко, что заглушали все краски мира вокруг до тех пор, пока вся квартира Сириуса не превратилась в чистую концентрацию уныния и сожаления. И он растворялся в нём, искренне надеясь однажды срастись с диваном и исчезнуть. Лили — бойкая душа, не позволяла ему этого. Она подолгу стояла возле двери, маниакально издеваясь над дверным звонком, пока его звон не застрял у Сириуса в ушах настолько, что он в порыве ярости, понёсся к двери, резко её распахивая. — Отъебись, Эванс! Просто, блять, оставь меня в покое! — его отчаянье мутировало в гнев и злость, который вылился на первого человека, оказавшегося по близости. Он извинится за этот срыв еще множество раз. Лили всё равно без спроса и малейшего смущения ворвалась в его пространство. Он обреченно позволил. Нет такой силы, способной остановить Лили Эванс в её порывах заботиться. Первым делом она распахнула шторы, впуская в «чистую концентрацию уныния» солнечный свет. Сириус давненько его не видел. Он поморщился, оглядываясь через плечо на то, как Эванс хозяйничает в его пространстве. Рыжий вихрь носился по комнатам туда-сюда. Она приносила ему продукты, иногда готовила на его кухне. Тогда квартира наполнялась приятным запахом домашней еды, это грело душу, но вместе с тем навевало воспоминания, от которых сердце щемило тоской. Но Сириус никак не препятствовал. Он был безмерно благодарен, хоть и не находил в себе достаточно сил, чтобы это выразить. — Он скучает по тебе, ты знаешь? — Лили сидит за столом, сжимая в руках чашку кофе. Вторая, приготовленная для Сириуса, стоит рядом, но он не решается сесть, остановившись возле окна, разглядывая улицу за стеклом. Стараясь проглотить ком в горле. — Он… Было бы по чему скучать, — хрипит Сириус, потирая сухие и красные от слез глаза. Произнести собственные мысли, уже долго вращающиеся в голове, было сложнее, чем он думал. Позволив голосам демонов обрести форму, он словно наделил их властью, убедился в том, что они правы. — Сириус, перестань. Я здесь не за тем, чтобы уговаривать тебя прекратить самоистязание. Я пришла поговорить. Ради Римуса, — голос Лили спокойный, но строгий. Сириус вздыхает, разворачивается к ней. — Лилс… как он? — с надеждой спрашивает Сириус. Он избегал этих разговоров. Конечно, он тосковал по Римусу, безумно, отчаянно, но любое упоминание о нём возвращало в тот злополучный день, делало ещё больнее. Но он не мог не реагировать на новости о Римусе без трепета в груди. Лили стала своеобразным проводником между ними. Если бы не она… Лили опускает глаза в кружку, обводя пальцами ручку. Поджимает накрашенные губы. Сириуса пугает её молчание. — Я была у него вчера. Он… такой спокойный, до ужаса, — Лили слегка дёргает плечами, словно ей холодно. — Ну, в конце концов, это в его стиле, — с горечью отзывается Сириус. Римус всегда был таким. Сколько бы суматохи ни происходило вокруг, он каким-то образом находил в себе стойкость сохранять невозмутимый вид. — Нет, Сириус, ты не понимаешь. Он… сломлен, — Лили тяжело выдыхает. Сириус смотрит на неё в упор. О, Римус. Тяжесть всех прошедших месяцев в один момент опускается на плечи. Груз кажется неподъемным, это заставляет Сириуса рухнуть на стул. Он упирается локтями в колени, запустив пальцы в спутанные волосы. Тянет их у корней. Боль немного отрезвляет, но ком в горле жжёт лишь сильнее. — Я… я так виноват… — Сириус не узнаёт собственного голоса. В сердце образовывается какой-то тяжелый металлический шар. — Я понимал, что так будет. — Что? — «Я понимал, что так будет», так он сказал. Сириус в замешательстве. — Когда я пришла к нему и спросила о его самочувствии, он долго молчал, а потом сказал это. И его глаза… Там словно… что-то потухло, — Лили делает глоток кофе, набираясь сил. Её пальцы чуть подрагивают, она очень устала. Сириус замечает это, подняв голову. Ему совестно, что Лили забоится о нём, о них, так усердно, в ущерб себе. Он тянется рукой к её ладони, мягко сжимая в знак поддержки и благодарности. Не находит в себе храбрости, чтобы высказать это словесно, но Лили понимающе смотрит на него своими зелеными глазами и кивает. Её взгляд чуть тускнеет, а между бровей появляется морщинка, когда она вновь возвращается к разговору о Римусе. — Знаешь, как лампочку выключили. На самом деле, он почти на меня не реагирует. Словно, боится? Я думаю, он так защищается. Страх, что я тоже причиню ему боль. Сириус ощущает, как металлический шар начинает накаляться, прожигая его внутренности насквозь. Поступок Сириуса отразился и на дружбе Римуса с Лили. Он разрушил всё. Он такой мудак. — Он ждал этого. Сириус, он все эти годы жил с мыслью, что ему не доверяют. Что никто не считает его «своим» по-настоящему. Что его не выберут, что никто не встанет на его сторону. И он просто… позволял себе надеяться, что это всего лишь страхи, его комплексы или ещё что-то. Он отгонял всё эти мысли. — Лили морщится, глядя на Сириуса. Ему тяжело выдерживать взгляд этих пронзительный зеленых глаз. — А теперь, все его страхи подтвердились. И ты… Сириуса прошибает осознанием. Резко, как нож проходит сквозь полотно картины, безвозвратно уродуя рисунок. Сириус задерживает дыхание. Следующий вдох даётся с усилием. Это не была покорность. Это было смирение. Смирение, выращенное из горя и боли. Умело запрятанное вглубь. И Сириус расковырял его как открытую рану. Воплотил худшие страхи Римуса в жизнь. — Лили… Я не выбрал его, о Господи, я не выбрал его… — паника в секунду наполняет Сириуса до краёв, его потряхивает, он срывается с места, закрыв рот руками и принимается судорожно мерить шагами комнату. — Да, Сириус. — Я не выбрал его, я выбрал…. — Сириус застывает по середине комнаты. — Войну. — И он смирился с этим. Бум. — Лили, я так хочу его увидеть, — всхлипывает Сириус, пугаясь собственного голоса и переходит на шепот. В глазах жжет. — Если бы я мог, если бы мог всё исправить, не говорить… — Но ты не можешь, — Лили поднимается со своего места, подходит к нему и обнимает крепко, выбивая весь воздух из легких. — Ты не можешь стереть сказанное, но ты можешь найти подходящие слова сейчас, — её объятия такие нужные. Всё тело Сириуса, тоскующее по человеческому теплу, лнёт к ней. Её доброта согревает. — Вы уже потеряли так много, — внезапно произносит Лили. Она чуть отстраняется, кладет руки Сириусу на плечи и пристально смотрит ему в глаза. В них застыла тревога и усталость, а ещё в них есть что-то пугающее, почти скорбное. — Это правда война, Сириус. Весь Орден на ушах, все мечутся как сумасшедшие. И всё только ухудшается. Люди погибают. Я не хочу пугать тебя, — она сглатывает, — но у вас может быть так мало времени вместе. А вы тратите его. Оно так дорого, так дорого. Сириус не может вынесли слёз Лили Эванс. Она не спасает их, она разделяет их боль. Он не знает, как успокоить её, когда не может унять своё бешено колотящееся сердце. Он просто находится рядом, бездумно поглаживая её по руке. Слова Лили окатили его ледяной водой с ног до головы. В его сознании эти мысли, конечно, были, но он всё пытался отмести их, не поддаваться. Иначе его жизнь превратилась бы в гонку за каждой секунду, а он, и без того вымотавшийся, просто не был способен на это. Сириус старался отодвинуть самое ужасное подальше, на потом. Чтобы не сталкиваться с этим как можно дольше. Это так по-детски. Теперь же, Лили произнесла это. Принесла эту мысль вместе с собой, прочно поселила её в сознании Сириуса, выплеснула её каплями на своих щеках. — Мы ходим на задания, — Лили вытирает с лица дорожки потёкшей туши. — Мне страшно, Сириус, — признаётся она. Сириус лишь с беспокойством смотрит на неё. Война не даёт никому передышки. И пока он позволял себе тонуть в своём горе, она уже стучалась в двери к дорогим ему людям. И у них не было возможности просто отсидеться в четырёх стенах, прячась от мира вокруг. Весь боевой дух вдруг испарился, и остался только он, Сириус Блэк, воющий ночами в подушку. Настоящий трус. Он не думал об этом, старался не думать, но фишка в том, что проблемы не ждут, когда ты будешь к ним готов, когда ты будешь в настроении сражаться — они просто приходят, остаются с тобой или ложатся на плечи тех, кто рядом. И Сириус позволил этому случиться. Он столько всего испортил. — Джеймс злится на тебя, — продолжает Лили с пугающей прямотой. — То есть, он думает, что злится. Понимаешь, он так измотан, и он очень хотел бы чтобы ты был с ним, поэтому, скорее, он злиться не на тебя, а на твоё отсутствие. Но по-настоящему он на тебя не злится. Не умеет, ты же знаешь. Сириус прекрасно осведомлён о том, что его лучший друг буквально святой. Джеймс Поттер — лучший из ныне живущих и самый замечательный из друзей, с которыми тебя только может свести судьба. Разговор о нём на мгновение поселяет в сердце Сириуса теплоту, которая сменяется на тупую боль. Сириус подвёл и его тоже. Всего слишком много. Столько доказательств его вины, его просчета, его слабости. Он так рвался в бой, кричал об отваге, готовности костьми лечь за общее благо, чтобы в итоге превратиться в апатичный кусок мяса, стонущий в своих четырёх стенах, жалея себя. Хватит. Это мерзко, это больше нельзя терпеть. Оцепенение быстро сменяется жгучей ненавистью. Да, он отлично осведомлён о том, как сильно можно ненавидеть Сириуса Блэка. Он отшатывется от Лили, чувствуя, как его колотит, сжимает руки в кулаки, пока ногти не впиваются в кожу. Больно. Ещё больнее. В панике срывается с места, не замечая предметов вокруг, ломится в другую комнату, сшибая всё на своем пути, разбрасывая и ломая. Отлично, пусть всё рушится. Он ведь, в конце концов, больше ничего не умеет. Так пусть всё разлетается в щепки, в месте с его собственным сердцем. Сириус бездумно хватает подвернувшуюся под руку настольную лампу и с силой швыряет её в стену. Осколки звонко сыплются на пол. Сириус не слышит. Проносится мимо кресла и пинает его, оно летит через всю комнату, переворачиваясь и снося по пути журнальный столик, который падает с глухим стуком, опрокидывая содержимое на пол. Он мечется по комнате, как загнанный в клетку пёс. «Чистая концентрация уныния» превращается в «Воплощение гнева». Демоны шепчут громко, и это всё, что Сириус может слышать. Паника, ненависть, горечь, боль — всё это смешивается в агонию, которая высасывает из него все силы, но он не останавливается ни на секунду — хватает с подоконников книги и статуэтки, швыряет их на пол. Пинает стены, игнорируя боль в ногах. Сдирает со стен плакаты, кромсает их на лоскутки. Его глаза горят. Страшным, отчаянным пламенем. Он сам горит, горит, стремится сжечь всё вместе с собой. Пусть ничего не будет. Пусть перестанет быть больно. Сириус срывает с себя кулон, царапает шею от слишком сильного натяжения цепочки, отбрасывает его в сторону. Еще раз пинает стену, лупит её кулаками, не замечая покрасневших костяшек. Ещё, пусть будет ещё больнее. Он заслужил. Так ему и надо. В ушах звенит, тело напряжено. Жарко. Он безумен. Он в ужасе. Пожалуйста, помогите. Сириус падает на колени, хватает с пола осколки разбитой статуэтки, режет ладони об их острые края, не замечает, принимаясь разбрасывать стекло в разные стороны. Его тело вибрирует, магия рвется наружу, пульсируя на кончиках пальцев. Ещё немного и он начет искрится. Сознание затуманено. Он воет, окровавленными руками тянется к предметам вокруг, стараясь разрушить. Пусть вокруг него не останется ничего. Тогда он не сможет испортить. Пусть ничего не будет. Он вновь тянется к осколкам, его руки дрожат. Пальцы судорожно распрямляются, чтобы достать крупный кусок стекла. Тот отлетает от него в противоположную сторону. Как и другие осколки, которые, дребезжа, расползаются от него. Невозможно. Сириус моргает несколько раз, немного возвращая себе рассудок. Он замечает возле себя заплаканную Лили, держащую в подрагивающей руке волшебную палочку. А затем, без слов, Лили опускается рядом с ним на колени и притягивает его в свои объятия, ещё крепче, чем в прошлый раз. Сириус тяжело дышит. Лили гладит его по волосам, качает словно маленького ребёнка. — Тшшш, Сириус, тшш… всё хорошо, — ласково проговаривает Лили сквозь плачь. Её голос тихий. Тепло, мягкие касания и та трепетная нежность, которую буквально излучает Лили оказывают своё действие, Сириус приходит в себя. Он замечает бешеный ритм собственного сердцебиение, дрожь в пальцах, боль от порезов. Он снова здесь. Он замечает, что плачет тоже. И плакал всё это время. — Лили… — Я знаю, дорогой. Я знаю. Ты ни в чём не виноват, — она не ослабляет объятий, словно укрывая Сириуса от него самого. Сириус рыдает ей в плечо. Усталость льётся наружу крупными горячими слезами. Лили ласково шепчет ему всякие глупости, не переставая плакать. Сириус чувствует себя таким маленьким. — Я не заслужил этого. Утешения, да и прощения тоже, — он не узнаёт собственный голос. — Дурак. И он рыдает ещё яростнее. Забота разбивает сильнее, чем ненависть. К ненависти он, по крайней мере, был готов. К акту сострадания — нет. — Я так испугалась за тебя… — Лили продолжает гладить его по голове, не отпуская из крепких объятий. — Тебе так больно. И нам всем. И всё это так несправедливо… — Её голос дрожит. — Мы так молоды. Должны гулять по ночам, танцевать… — Сириус чувствует её горькую улыбку. — А вместо этого мы здесь. Эмоционально покалеченные, думающие, как дожить до завтра. Эта война просто ворвалась в нашу жизнь, отобрала всё, что мы любили… и мы ничего не можем сделать, чтобы вернуть это. Я так зла… Но не на тебя, Сириус. Никто тебя не винит. И Римуса тоже. Пожалуйста, запомни это. Боже, храни Лили Эван. — Я люблю тебя, Лилс, — всхлипывает Сириус. — И я тебя, дорогой. Они сидят так ещё какое-то время, покачиваясь среди хаоса, успокаивая друг друга. Сириус возвращается мыслями к Римусу. Его образ в голове всегда светлый, родной, ясный. Сколько бы он ни пытался гнать его прочь, наказывая себя, он никуда не исчезал. Сердце Сириуса колотится, рвётся, туда, где Римус. Но, остаётся его просьба. И обещание, которое Сириус дал. Не беспокоить, не связываться, дать время. Сириус поклялся. Он больше не имеет права делать Римусу ещё больнее. Нарушение этой клятвы означало бы бесповоротную потерю Римуса в его жизни. Означало, что Сириусу совершенно плевать на его чувства. Это не так, поэтому Сириус ждёт. Даже с нависшей над ними угрозой смерти, он продолжает ждать. Чтобы не потерять Римуса навсегда. Сириус получает от него звонок спустя три недели. По маггловскому телефону. Голос Римуса звучит как рай, несмотря на ровный тон. — Приходи, нужно поговорить. Сириус рыдает всю ночь напролет.

***

— Сириус? Тёплые пальцы Римуса тронули его плечо, и миру вдруг вернулись все краски, звуки и запахи. Сириус не заметил, как всё вокруг перестало иметь смысл, пока Римус не коснулся его. Сириус хочет, чтобы Римус касался его всегда. — А? — Ты плохо выглядишь. — Ты такой жестокий. Римус смотрит на него обжигающей зеленью глаз. Сириус не в силах разорвать зрительный контакт. Но этот взгляд… он заползает Сириусу под кожу, разгоняет его кровь, скребётся по венам и несёт опасный холодок прямо к сердцу. В нём месяцы в одиночестве, страх и смятение, в нем всё, что Сириус всегда желал Римусу не испытывать. Сердце пропускает удар, когда укол вины попадает прямо в него. — Прости меня, и… Мир схлопывается, когда Римус отшатывается от него, хватаясь за голову. — Да чтоб тебя, Сириус! — Это не… — Что не? Не то, что я подумал? Не то, что ты хотел? Очень жаль! Потому что я тоже не хотел всего этого! — Римус повышает голос, сталь звенит в воздухе. Сириус смотрит на него широко распахнутыми глазами. — Ты жалеешь себя, я уверен, ты сделал из себя жертву обстоятельств, в то время, как это полностью твоя ответственность, и за язык тебя никто не тянул! Я не могу ничего сделать с тем, что «больной». Не могу заставить себя не думать о той опасности, которую представляю для людей. И ты, вероятно, думал, что я легко смирился с твоими словами и просто забыл? Что ж, ты, блять, не прав, — Римус делает два быстрых шага в сторону и с силой бьёт кулаком по пустой стене. — Ты знаешь почему нет фотографий? Я разъебал их все в щепки в момент как оказался дома. И хуже всего, что не из-за того, что не хотел тебя видеть, не потому что возненавидел. А потому, что они напоминали мне, что я ошибся. Что я — грёбаня ошибка. Повёлся, поверил. И это мать его больно, Сириус. Ты сделал мне больно. Чертовски. А я даже не могу разозлиться на тебя толком, потому что зол только на себя, — он задыхается. Римус задыхается. Он тараторит, глотает слова, снова врезается кулаком в стену, неотрывно глядя Сириусу прямо в душу. Сириус прибит к полу этими глазами. — Ты всё время повторяешь «ты ненавидишь меня», «я знаю, что ненавидишь»! Ты можешь хоть раз прекратить приписывать другим людям черты твоих ёбаных родственников?! Потому что я — не они, Сириус! И я не ненавижу тебя. Я ненавижу себя. Презираю! За слабость, за трусость. Я так, блять, долго строил вокруг себя стены, чтобы сдаться без боя твоим… рукам и твоей любви. А теперь я жалею, потому что мне больно. Так больно, — сталь голоса превратилась в оружие и теперь беспощадно проворачивается у Сириуса между рёбер, пока Римус мечется по комнате, и его голос рикошетит от пустых стен. Открыть рот, сказать хоть что-то, протянуть руку — невозможно. Это невозможно. Римус. Мой. Не говори так. Не правда. Так не должно быть. Так жаль. Хватит. Пусть ему не будет больно. Пожалуйста. Пусть ему не будет больно. — Я столько лет пытался убедить себя в том, что я не плохой человек, что во мне есть хорошее, что со мной действительно хотят быть рядом. И когда ты сказал, что я трус, — Римус замирает, его напряженные плечи повержено опускаются, и он словно становится меньше. Сириус замечает, как он закусывает щеку изнутри. Выдыхает медленно, собираясь с силами. — Тогда я понял, что ты видишь меня таким, каким я всегда себя видел. И ты сказал мне об этом прямо в лицо. Лучше бы его ударили. Римус никогда не был таким в его глазах. Он был лучшим. Самым-самым. Был и есть. И будет всегда. Сириусу удаётся податься вперёд, с опаской вытянуть руку и дотронуться до подрагивающих пальцев Римуса. Взять его ладонь в свою. Привычным жестом, по которому так тосковал. Ладонь Римуса так правильно лежит в его собственной. И паззл складывается. Так должно быть. Ничего другого. Это простейшая истина, самая естественная из всех, что есть. Естественна как дышать. Зелень глаз Римуса, слёзы Лили, ужас и ненависть, шепчущие демоны, крушащая всё вокруг война и ускользающее сквозь пальцы время — всё это никогда не должно было происходить. Всё это мир, который неумолимо вертится вокруг и оставляет раны. Раны болят, раздражают. Они ноют, саднят, вьют из тебя верёвки. Они побуждают тебя говорить то, что совсем не хочешь, и поступать отвратительно и безрассудно. Всё это мир, который катится к чёрту. Всё это череда событий и решений множества людей, с которыми ты ничего не можешь сделать. Всё это мир, в котором идёт война, отнимающая у тебя самое ценное — тебя. Война запускает инстинкт выживания, стирающий грани дозволенного. Война, которую выбрали за тебя, но проживать которую придётся тебе. Она отнимает, калечит, рубит и косит. Она уродует. Она никогда не должна была случиться. Ни с кем из них. Только не с ними. Сириус чувствует, как его ведёт, как кружится голова и обессилено опускает её Римусу на плечо. И, спасибоспасибо, Римус остаётся. И это правильно. Быть рядом с Римусом — это правильно. И это должно было произойти. В любой Вселенной. — Почему ты позвал меня? — шепчет Сириус в изгиб шеи Римуса. Горячо. — Мне было так больно, — хрипит Римус, напряженный как струна. — А ты… я не могу перестать чувствовать это к тебе. И я даже не знаю, что больнее. Быть без тебя, наверное. Быть без тебя невыносимо. Римус плачет, прижимает Сириуса к себе. Сириус не может поднять голову, чтобы посмотреть на его лицо. — Ты такой храбрый, Римус, самый-самый, — руки сами ложатся Римусу на спину, и он снова дома. В этом движении — всё. Извинения, страх потерять друг друга, желание цепляться во всем, взглядах, касаниях. Быть рядом. Раствориться, слиться в одно, укрыться от ужасов снаружи. В переплетении пальцев и тихом дыхании. В этом всё. Слышать сердцебиение, чувствовать мурашки от выдохов в шею. Быть живым и знать, что жив он. Бум. Гром снова сотрясает воздух. Сириус льнёт ближе, потому что по-другому не может. — Я выбираю тебя, Римус. Всегда тебя. — Почему? —Потому что это ты. И ты стоишь всего. — Я знаю, что эта война так много значит для тебя. Но я просто… — Римус переходит на шепот. — Я не хочу, чтобы ты был там. И никогда не хотел. — Я знаю. И я не хочу, чтобы эта война значила для меня что-то. Я не хочу, чтобы она была вообще. Она ничего не докажет и ничего не решит. И за какую сторону бы ни боролся, никогда не выиграешь, — руки Римуса скользят по спине. Вверх и вниз. — Она не решит то, с чем я борюсь в своей голове. Было глупо думать иначе. Тишина опускается теперь мягко, обволакивая и баюкая. — Только из любви. Я смогу бороться с ними только из любви. И тогда они перестанут шептать, я это знаю. Потому что это то, чего боится темнота — света. Ты свет, Римус. Ты любовь. — Я боюсь за ребят. — Я тоже. — Я хотел бы забрать их всех сюда и не выпускать пока всё не закончится. Они не должны быть там. Мы все не должны были, — перёд глазами дрожащие плечи Лили и её печальные глаза, её ласковые руки, которые созданы для того, чтобы обнимать, гладить, исцелять. Не отбиваться, не разрушать, не бороться. Все они — со школьной скамьи смех и лучи, ладонь в ладони, храбрость, рожденная в беззаветной преданности. И любви. В них так много любви. Никто не должен был выбирать для них войну. Только любовь. Так много любви.