A NOTE OF SIGIL

Сегодня Я найду источник моей силы.

Я обнаружу сокрытое во мне.

Я призову Гордость и Благодать Льва.

Короля Джунглей, что восходит к знанию во всей своей красоте.

Больше не боясь своей тени.

Больше не боясь мышей.

Больше не боясь страха.

Больше не боясь жизни.

Сегодня Я призову ьва,

Правителя моего Солнца.

Я призову Льва, и он пробудится во Мне.

Я воззову ко Льву: «Приди!»

Я прикажу Льву: «Приди!»

Я потребую ото Льва: «Выйди наружу!»

В комнате мерцают свечи и тихо играет музыка…

***

Небольшая, но в то же время просторная своей пустотой комната была едва освещена. Прохладные солнечные лучи слабо пробивались через окно, ещё не прикрытое жалюзи. Они были неуверенными, но прозорливыми, учтиво освещая лицо напротив меня. Худое, вытянутое лицо. Безусловно, красивое, прекрасное своей утончённостью и андрогинностью. В нём всё было правильно и пленительно: начиная с пухлых губ, заканчивая миндалевидными светло-зелёными глазами, с опущенными вниз уголками, которые сейчас смотрели на меня. Смотрели не так, как в нашу первую встречу. Даже не так, как год назад. В них теперь нет былой искры, почти по-детски безоговорочной влюблённости, абсолютного счастья. Сейчас они кажутся уставшими, отчаявшимися, глупо послушными. Но всё ещё смотрели на меня. Удивительно и в то же время крайне удачно, как глаза Димы точно отражали его самого. Может, в этом и был его шарм? Его милая особенность — быть легко читаемым, даже если сам того не желает. В любом случае, это сейчас неважно. Точнее, важно, но точно не сейчас. Сейчас важна лишь толстенькая книга, лежащая у коленей Кая. В твёрдом переплёте и абсолютно чёрной обложке, прямо посередине которой мерцал психокрест. Тот же самый, с коим я отсвечивал на груди в виде дорогущей цепочки примерно последние полгода. Тот же самый, что впечатался тёмными чернилами в мой средний палец и не исчезающим следом помутневшую душу. Тот же, что я одновременно ненавидел всей душой, и тот же, в чём я видел настоящее и единственное спасение. Последние слова, пожалуй, можно было отнести и к худому силуэту рядом, и почти ко всему, что меня окружало. Но сейчас неважно и это. Сейчас неважно всё, кроме ритуала. Без ритуала всё потеряет свой смысл, и весь мой хрупко выстроенный мир наконец рухнет. Ритуал — это гораздо больше, чем какие-то конкретные практики. Он позволяет принимать полную и гармоничную ответственность за опыт. Ритуал — это мост между сомнением и уверенностью. Ритуал необходимо проводить с большой тщательностью. Он должен быть просчитан и прослежен от начала и до конца. Здесь нельзя остановиться на полпути и сдаться. Но то же самое ведь касается и нашей повседневной жизни? Если мы приступим к чему-то неосмотрительно и поспешно, мы поплатимся за это. Слова раздавались неприятным звоном в моей растрёпанной голове снова и снова: как молитва, как раскаяние, как ответ на все вопросы сразу. Да, именно поэтому ритуал нужно проводить с большой внимательностью и осторожностью, чтобы не дай Бог (как бы абсурдно это сейчас ни звучало) не опорочить бережно оставленную мне истину, обрамлённую этой толстой, чёрной обложкой. Да, действо должно проходить со всей серьёзностью. Примерно с той же, с которой Дима сейчас касается моих губ своими. Это разве было в условиях? Но когда его нежное дыхание едва ли доносится до моего рта, мысли отступают на задний план. Поцелуй получается почти неуклюжим, до боли осторожным и нежным, почти пугающе аккуратным. Как никогда с Димой не было. В этом виноват я или обстоятельства? Кай выцеловывает контур моего рта, иногда чуть оттягивая зубами нижнюю губу, но тут же извиняется очередным чмоканьем. Казалось, это могло бы продолжаться вечность. Мои слабые руки потянулись к его светловолосому затылку, запустив пальцы в лохматые, чуть жестковатые от недавнего осветления пряди, притягивая его лицо ближе. Ближе, ближе, ещё ближе. Как мой разум двигался к отправной точке, к обрыву, внизу которого виднелась лишь чёрная пустота. Я видел нас от третьего лица, словно лишний наблюдатель в комнате, пристроившийся в тёмном углу, постыдно смотрящий. Кого не звали, кого не ожидали, кто здесь не к месту. Но что я точно видел — его чёрные как смоль зрачки, расширившиеся до предела, и тонкую татуированную ладонь, что тянулась к моему ремню, ещё пока слабо, слишком неуверенно для окончательного решения, которое зарождалось на подкорке его помутнённого сознания. Словно частица ещё пока светлой души напротив осознавала, что это будет апогеем нашего безумия и что это навсегда сдвинет что-то в наших отношениях и жизнях. Он осознавал и принимал это. Более того, был готов к этому, казалось, еще давно. Возможно, даже раньше, чем я. Возможно, всегда. С нашей первой встречи, еще в Париже, знал, что в какой-то момент мы оба сойдем с ума. Неважно, синхронно либо кто-то из нас потянет другого в скользкую черноту — мы все равно будем вместе. На этой мысли меня тряхнуло, на что Дима, не прерывая поцелуй, учтиво приобнял мою талию, будто удерживая на месте. Спасибо. Мои глаза метнулись на уже успевший помяться лист бумаги, что лежал между нами. Нагло вырванный из папки гостя, которую оставил персонал в моем люкс-номере. Забавно: ее истинное предназначение — оставлять записи персоналу с пожеланиями, а сейчас этот лист хранит мою самую грязную мечту, написанную кривым почерком на едва вспомнившемся испанском. Я вглядывался в эти трясущиеся буквы, которые собирались в слишком дикую, постыдную фразу. «Quiero que siempre esté cerca». Дима не знал испанского. Всегда хотел и грозился выучить его под моим чутким руководством, но это желание постоянно отходило на второй план из-за бесконечных дел и работы. Вот и не получилось как-то. Ну и хорошо, наверное. Так у меня оставалось хоть что-то, что он не мог прочесть своими зелеными глазами. Теми же, что сейчас смотрят на меня из-под призмы грамма кокаина. Трезвым бы он никогда не согласился. Я это знаю точно. Он был слишком хрупким, слишком драгоценным для этого. Для меня. Иногда мне казалось, что передо мной не Кай, а тонкая фарфоровая кукла. Когда его зеленые глаза сверкали на солнце, когда тонкие пальцы что-то быстро печатали на нашем общем ноутбуке, когда он тихо смеялся в своей привычной манере. Я смотрел на это и всегда подозревал, что недостоин даже секунды его внимания, крупицы его личности. Я так думал, но все равно продолжал пачкать белоснежный фарфор. Детская нужда испортить что-то безупречно красивое, чрезвычайно прекрасное. Хотелось убить его совершенство, себя выбрав как метод. Вымазать его в грязи своего мира, который должен быть оторван от него, который никогда не должен был даже попадаться Диме на глаза. Он не должен даже подозревать о существовании всего того, в чем сейчас участвует. Из-за чего его пальцы сейчас тянутся к ширинке моих джинсов. Они дрожат — я не вижу этого, но знаю точно. Неуверенно проезжаются по низу моего живота, задевая массивную пряжку какого-то дорогущего ремня, происхождение которого в своем гардеробе я даже не помню. Он осторожно зацепляет ее, возится с незамысловатым механизмом минуту, а когда побеждает, довольно выдыхает прямо в поцелуй. Дима наконец с трудом, но отлипает от моих губ. Блядские зеленые глаза напротив смотрят прямо на меня. Точнее, в меня. Я вижу в них нежность, за которой таится разочарование, которое, наверное, невозможно скрыть. Я сам все знаю, прекращай это. Хотелось закрыть глаза, чтобы не видеть этого. Чтобы не сгореть. Он печально на меня смотрит, но худые пальцы продолжают скользить меж моих ног, пробираясь сквозь темную джинсу. Нет, давай не как обычно.  Я аккуратно убираю его руку. Взгляд его спрашивает "Что дальше?". Я люблю, когда ты растерян. Когда у тебя в голове только я и догадки о том, что я задумал. Целую его в губы, или, точнее, целую губу, ведь промазываю. Веду дорожку поцелуев до шеи. Если бы не сдерживал себя, то наверное, прокусил бы тебе сонную артерию, которая так судорожно движется под тонкой кожей.  Печать первая. Семя.  Сам тянусь к диминой ширинке, нарушая тишину резким скрежещущим лязгом металла. Дима не ждёт, он помогает мне сорвать лишнюю одежду с дичайшим энтузиазмом. Дёргает меня на себя, наваливаясь всей своей костлявой тяжестью. Я падаю назад, на спину, чувствуя, как хлопковая простыня леденит кожу.  Он взбирается на меня, свободной рукой накрывая моё возбуждение. И не делает ни движения, пока не получит ответного касания с моей стороны. Эту немую просьбу я выполняю не сразу – медленно веду пальцами по рёбрам, очерчиваю впадины на плоском животе, и наконец нахожу то, чего он так жаждет.  Дима судорожно выдыхает, толкаясь в мою ладонь, и сразу срывается в безумный, лихорадочный темп. Он не щадит ни меня, ни собственную кожу – этот ритм был продиктован веществом в его крови, он злой и быстрый, будто Дима берёт огромную плату за каждую секунду мучительного ожидания.  Он наклоняется ниже, почти касаясь моего лица, и его свободная ладонь тяжело ложится мне на шею. Из моей груди против воли вырывается сдавленный, жалобный звук. Пальцы сжимаются безжалостно, и я рефлекторно вцепляюсь в его запястье, сам не понимая, чего хочу больше: чтобы он отпустил или чтобы сдавил ещё сильнее, до темноты в глазах. В эту секунду я готов скормить ему всю свою гордость и власть над собой – неважно, что он решит сделать дальше.  Всё заканчивается слишком быстро, на самом пике этой лихорадки. Я чувствую, как Дима содрогается и каменеет, а пальцы на моей шее сжимаются еще сильнее. Меня накрывает следом – вспышкой, которая заставляет выгнуться его руке навстречу и замереть, ловя ртом воздух.  Я собираю с наших тел ещё горячую, вязкую влагу. Осязаемое доказательство того безумия, что сейчас между нами случилось. Даю согнувшемуся Ицкову отдышаться, и после похлопывания по бедру он понимает, что пора слезать.  Медленно размазываю этот густой, полупрозрачный след прямо по первому слову – «quiero». Это основа для ритуала, самая интимная часть нас. Семя желания, которое высаживается.  Печать вторая. Удобрение.  Бритвенное лезвие, которое я так бережно, почти по-детски тщательно подготовил заранее, кажется нестерпимо холодным. Вынимаю его из бумажного конверта-упаковки, стараясь не порезаться раньше времени. Дима молча протягивает руку – он уже знает, что мне нужно, или ему в его состоянии просто всё равно.  Я подношу режущий край ближе к его безымянному пальцу, и, не сразу решившись, надавливаю им на кожу. Дима вздрагивает, а я улавливаю этот тяжёлый, смешанный запах металла и кокаина. Смотрю в его стеклянные глаза: на мгновение в них проскальзывает испуг, от чего мне становится дурно. Может, пора остановиться?  Но я уже не могу прервать ритуал. Делаю то же самое и со своим пальцем, даю стали укусить кожу. Дрожащими кончиками мы касаемся ран друг друга. Крови совсем немного, но, тем не менее, мне не терпится оставить след на бумаге. На слове «siempre» вырисовывается бордовый отпечаток моего пальца, и тут же его. Кровавый симбиоз. Обозначающий, что мы одно целое, способное на существование только в этом больном соитии. Теперь здесь и удобрение, которое питает и поддерживает семя. Печать третья. Переносчик намерений.  Я провожу языком по шершавой бумаге, чувствуя солоноватый химический вкус. С каким-то остервенением вылизываю буквы слов «esté cerca», оставляя мокрую дорожку на них. Магический агент, связывающий физическое действие с нематериальной целью. Всё.  Несу бумагу на подоконник, чтобы подобно ребёнку ожидать высыхания своего творения. Оборачиваюсь к Диме, который уже успел заснуть. А внутри всё утихает, когда проносится мысль "теперь ты навсегда со мной".