Тишина после твоего ухода

      Этот день не отличался от семидесяти восьми предшествующих ему своей серостью и безжизненностью. Воздух в небольшой квартире был тяжёлым и спёртым, за окном монотонно барабанил мерзкий дождик, и тишина — звенящая, гнетущая, ощущаемая на физическом уровне. Черён уже не пыталась сбежать от неё, погружаясь в музыку, продолжая существовать в этом сером мире в автономном режиме. Протирая кухонный стол, её взгляд скользнул к розовой кружке, что стояла на своём привычном месте ближе к стене. Небольшой скол на ручке, на который всегда ворчала Черён, но она не хотела расставаться со своей любимой кружкой, несмотря даже на такой маленький изъян. Черён, поджав губы, отвела глаза в сторону — было больно даже смотреть, не то что вспоминать.       Она переместилась в зал, включая телевизор, чтобы заглушить гул в ушах. На экране смеялись люди — их смех звучал для Ли как противный скрип пенопласта. Ни одна мышца её бледного, с тёмными кругами под глазами, лица не дрогнула, несмотря на разворачивающуюся комедию. Хотя раньше бы она хохотала до слёз.       На работе тоже ничего не менялось. Коллеги говорили с ней осторожно, их взгляды скользили по ней и быстро отводились, полные неловкой жалости. Черён уже тошнило от этого. — Держись, Черён, — сказала сегодня утром начальница, едва коснувшись её плеча. Ли вздрогнула от этого прикосновения; любое касание теперь казалось либо грубым вторжением, либо пугаюшим напоминанием о другом — тёплом, знакомом до боли.       Возвращалась домой тем же маршрутом, мимо парка, где уже распустились жёлтые крокусы. Она обожала первые весенние цветы. Черён, ловя себя на горьких воспоминаниях, ускоряла шаг, поднимая воротник пальто выше, будто прячась от ветра. Хоть ветра и не было, но холодок пронизывал её, пробирался под кожу и оставался там.       Выключив раздражающий телевизор, Черён оказалась перед закрытой дверью в спальню. Рука сама потянулась к ручке, но девушка вовремя себя отдёрнула, будто обжегшись. Там теперь было слишком холодно, слишком пусто, слишком тихо. Ей теперь не с кем делить большую кровать, потому Ли вернулась в гостинную, сев на диван и закутавшись в колючий плед. Свет экрана её смартфона разрезал темноту, высвечивая совместное фото годичной давности — с того самого отпуска, когда они поехали в горы. Обе смеялись, прижимаясь друг к другу щеками и смотрели в объектив, за их спинами — бескрайнее синее небо. Черён смотрела на улыбку девушки с тёмными, как спелая смородина, волосами ниже плеч, на её яркие глаза, в которых тогда играли целые созвездия. Смотрела на свою собственную беззаботную, широкую улыбку, и казалось, что в ответ на неё смотрят два совершенно других человека, из какой-то другой вселенной.       Пальцы сами потянулись к другому приложению, открывая мессенджер, где в самом вверху высвечивался закреплённый контакт «Зайчик~♡». Последнее сообщение от него, пришедшее два месяца и шестнадцать дней назад: Скоро буду, родная. Купила клубники и взбитых сливок. Смотри, не нафантазируй себе там ничего;)       А ниже — десятки собственных, отправленных позже.

Где ты?

Юна-я, я переживаю, отзовись пожалуйста

Пожалуйста, просто дай понять, что ты в порядке…

      И те, что были отправленны в течении последнего месяца:

Сегодня опять шёл дождь.

На работе дали новый проект, не знаю, справлюсь ли…

Тут так тихо без тебя, Юна-я.

Я очень скучаю.

      Черён выключила телефон, отложив его в сторону. Комната вновь погрузилась в полумрак. Ли обхватила колени руками, прижавшись к ним лбом, в горле встал горячий ком, но слёз не было. Они, казалось, закончились ещё в том месяце, оставив после себя только сковывающую боль в районе грудной клетки — как будто оттуда вынули самый важный орган и положили тяжёлый, холодный кусок гранита.       Жизнь за пределами квартиры шла своим чередом, мокрым, серым, безразличным потоком. А Черён всё сидела, застрявшая в одной точке, в одном дне, который длился уже два месяца, шестнадцать дней и несколько бесконечных часов. В точке, где время остановилось, унеся с собой всё светлое, оставив лишь призрачное эхо любимого смеха и невыносимую, оглушающую тишину.

***

      Черён дрожала на холодном кафеле в ванной, сидя среди осколков разбитого зеркала. В руке зажат один из обломков, острыми краями впиваясь в сухую кожу, а на запястье другой руки стыдливо краснели и опухали свежие царапины, едва ли кровоточащие. Дрожала не от холода — а от чудовищного приступа ярости, которая мгновенно обратилась в леденящий ужас. Страх смерти оказался сильнее желания прекратить боль. Ли в последний раз сжала осколок, что тёплая кровь стекла вниз на белый пол, и отшвырнула его в сторону. Уткнулась лицом в коленки, давясь беззвучными, сухими рыданиями. Стыд, горечь, страх — все смешалось в один горький комок в горле.       Голова гудела от выпитой накануне бутылки дешёвого вина. Черён доползла до той самой спальни, не включая свет, и повалилась на кровать, к стенке, где пылились многочисленные плюшевые игрушки. Прижав синего лисёнка к своей груди — она говорила, что они с Черён похожи — девушка зажмурилась, молясь лишь об одном.       По-скорее бы сознание отключилось и подарило ей несколько часов небытия.       И когда граница между пьяным бодрствованием и забытьём истончилась до предела, едва ли не погружая Ли в темноту, раздался тихий скрип половицы, и матрас у края слегка прогнулся под чьим-то весом.       Черён медленно открыла глаза, оборачиваясь на шум.       Юна сидела рядом. В своих излюбленных пижамных штанах с пингвинами и в любимой футболке старшей, что на ней висела мешком. Тёмные волосы были собраны в пучок на макушке, некоторые пряди выбивались, образуя лёгкий беспорядок, а в карих глазах отражалось тёплое беспокойство. — Рён-ни, — её голос был таким же звонким и ласковым, приглушённый шёпотом, каким его и помнила Черён. — Что ты опять натворила?       Сердце на мгновение замерло, а потом забилось с такой силой, с какой не билось уже долгие два с половиной месяца, будто норовило вырваться из грудной клетки. Радость, счастье, облегчение или что это было за чувство Ли уже не думала, но оно перекрывало абсолютно всё: логику, память о похоронах, ту тоску и боль, что она разделяла со своим одиночеством. Она просто бросилась вперёд, не думая и не анализируя.       И обняла. Крепко, пальцами впиваясь в ткань футболки. Юна была настоящей — её тёплое, живое, тело, знакомый изгиб плеч, родинка на шее, запах — не духов, а чистый, родной, с уловимым ароматом зелёного чая, который так любит младшая. — Ты здесь, — выдохнула Черён шёпотом, позволив слезам, которых не было в ванной, хлынуть по щекам горячим потоком. — Ты здесь, ты вернулась, я знала… знала, что это ошибка… — Тише, лисёнок, — Юна обняла девушку в ответ, мягко поглаживая её вздрагивающую спину. Это прикосновение снимало ту каменную глыбу с груди, что душила Ли. — Я же говорила, что всегда буду рядом.       Черён прижалась лбом к её плечу, громко всхлипывая, и вдыхала этот почти забытый запах, который возвращал миру вокруг потерянные краски и смыслы. — Они все говорили, что тебя нет, — бормотала она как не в себя, едва выдавливая слова сквозь спазмы в горле от рыданий. — Но они ошибались. Я не могла… я пыталась сегодня, Юна… но я так испугалась… — Не надо, — строго произнесла Шин, но в её голосе отчетливо слышалась безграничная нежность. Она взяла ладонь старшей в свою — ту, на которой уже затянулись недавние порезы, — переплетая пальцы. — Ты не должна так делать, никогда. Обещаешь мне?       Черён кивнула, крепче перехватывая тонкую талию возлюбленной и уткнувшись носом в её шею. В этот момент она готова была пообещать что угодно.       Когда Юна немного отстранила её от себя, чтобы взять её бледные щёки в свои тёплые ладони, стирая слёзы и едва ощутимо касаясь их губами, Черён тихо спросила, вглядываясь в её лицо: — Где ты была?.. — Я никуда не уходила, глупышка, — улыбнулась в ответ младшая. Стирая последние слезинки большим пальцем, она чмокнула Ли в нос, задорно хихикая. Совсем в свойственной себе манере. — Я же говорю, я всегда была и буду рядом…       Время пролетало незаметно. Они болтали о разном: о том, как клубника на рынке подорожала, о каком-то глупом рекламном ролике, о том, что пора сменить занавески в гостинной. Обычная, бытовая, бессмысленная болтовня ни о чём, но для Черён это было глотком свежего воздуха, которого ей так не хватало эти дни. Ли смеялась сквозь слёзы, обнимая возлюбленную, и с каждой секундой, проведённой вместе, свинцовый груз на её душе растворялся всё сильнее. — Останься, — умоляюще взглянув в любимые глаза, хрипло пробормотала Рён, стискивая талию девушки сильнее, когда та сделала лёгкое движение, будто собиралась встать. Во взгляде Юны на мгновение мелькнула тень какой-то невыразимой печали, но она тут же расстаяла, когда её лицо озарила мягкая улыбка. — Хорошо. Они легли, каждая на своей стороне — Юна у стенки, в кругу своих любимых игрушек, Черён с краю, — и накрывшись одеялом, Шин позволила сжать свою руку, свободной аккуратно проводя по влажной щеке старшей. — Спи, Рён-ни. Я здесь, с тобой.       Черён закрыла глаза, впервые за два месяца с лишним погружаясь в сон, а не в кошмар или безпамятство. Под ладонью она чувствовала тепло чужой кожи, ощущала вес руки на своей талии, что приобнимала её, слышала тихое, ровное дыхание.       Всё было так, как должно быть. Как было всегда, исключая последние месяцы.

***

      На рассвете, когда бледные лучи солнца прокрались в комнату, Черён открыла глаза. Вторая половина кровати была пуста, если не считать того самого синего лисёнка.       Но на мгновение — одно безумное, но столь прекрасное мгновение, — сквозь запах алкоголя она почувствовала лёгкие шлейф зелёного чая и увидела на соседней подушке вмятину, едва заметную, будто кто-то всё же спал рядом.

***

      С тех пор для Ли Черён существовало два мира. Дневной — выцветший, где всё было обтянуто толстым слоем ваты. В нём она двигалась на автомате: работа, магазин, пустой холодильник, который не хотелось наполнять. Коллеги перестали бросать на неё свои жалостливые взгляды — теперь они смотрели с настороженным непониманием. На её странную улыбку, на то, как та запоздало смеётся в ответ на чью-то реплику или уходит в свои мысли, не слыша ничего вокруг. И мир ночной — настоящий, яркий, тёплый.       Черён ждала, и Юна всегда приходила. Она могла появиться рядом с кроватью, поглаживая её волосы, а могла и вовсе оказаться на кухне, помешивая какао в своей любимой розовой кружке. Это совершенно точно не был призрак — Ли могла взять её за руку, почувствовать под пальцами текстуру кожи, выступающие костяшки; могла прижаться к её груди и слушать ровный, медленный стук сердца — ритм, под который она засыпала годами. Она была осязаемой, и Черён пользовалась каждой секундой, чтобы восполнить тот тактильный голод, что сжирал её изнутри.       Как в старые добрые, они готовили ужин вместе — Черён нарезала овощи, а Юна стояла у плиты, помешивая кипящий бульон. Спорили о фильмах, и младшая тыкала свою девушку пальцем в лоб, доказывая свою правоту, и в большинстве своём, Рён уступала ей место победительницы. Ложились спать, и Черён чувствовала тепло тела, прижатое к ней со спины, объятия на своей талии и щекочащее дыхание на шее.       Днём Ли жила в ожидании ночи. Работа, люди, собственное отражение в зеркале — всё это становилось назойливым предлогом, ненужным антрактом перед главным действием.       Но каждый рассвет возвращал её в жестокую реальность.       Черён просыпалась от того, что становилось холодно. Она инстинктивно тянулась рукой туда, где по сути должна была быть Юна, но обнаруживала ничего. На несколько секунд она цепенела. Мозг отказывался понимать — как же так, ведь Шин только что была здесь, обнимала её, и тихо смеялась, шепча ей глупую сказку на ухо.       А потом накатывало.       Физическая боль в груди, острее любой раны, ощущение падения в бездну, и горький, противный привкус во рту — не от вина, которое она почти перестала пить, а от самого счастья. От его послевкусия. Оно было сладким в момент, а потом на рассвете превращалось в яд, разъедающий изнутри. И Черён оставалось только лежать, бездумно уставившись в потолок, улавливая в воздухе родной запах в перемешку с пылью.       Однажды утром, обнаружив себя одну, она не вскочила в панике, а просто повернулась на бок и тихо сказала в пустоту: — Это жестоко. Уходить, не попрощавшись.       И неожиданно услышала в ответ: — Но я же всегда возвращаюсь.

***

      Разделение между мирами стёрлось. Черён начала разговаривать с Юной и днём. Вполголоса на улице, шёпотом в офисе, за чашкой кофе в одиночестве. Иногда младшая отвечала — советами, шутками, упрёками. Черён кивала, улыбалась, спорила и подрунивала в ответ. И возможно, со стороны это выглядело, как монолог сумасшедшей.       Но Черён было плевать.       Реальность отступала, внешний мир стал плоской и неинтересной декорацией. И тогда Черён впервые задалась вопросом, проводя рукой по холодной постели, как обычно не находя Юну на утро: — Странно… ты же была здесь, мы засыпали вместе… я держала тебя за руку, ты меня целовала… когда же ты уходишь, Юна, раз подушка успевает остыть?       Она села на кровати, оглядывая комнату. Всё было на своих местах, но что-то все равно было не так. Мир словно перекосился, и она больше не могла понять, какая его часть настоящая: та, где её Юна рядом, или эта — тихая, холодная, беспощадно пустая?       Может, и нет разницы? Может, настоящим было именно то, что она чувствовала — тепло, голос, любовь? А эта пустота, этот горький привкус по утрам — просто дурной сон, кошмар, который случается каждый раз перед пробуждением?       Она медленно поднялась и пошла на кухню, чтобы поставить чайник. На ходу её рука сама потянулась в сторону, обнимая воздух на уровне чужого плеча. — Кофе или чай? — спросила Рён у тишины в прихожей, и губы сами растянулись в улыбку, ожидая привычного ответа.       А в голове, ясно и отчётливо, прозвучал смех.       Её смех.

***

      Их обеспокоенность пробивалась сквозь плотную завесу реальности Черён, как назойливый, несмолкающий шум за стеной.       Сначала звонила сестра. — Чери, как ты? Мы с мамой волнуемся. Ты… ты всё ещё разговариваешь с ней? — С кем? — искренне удивилась младшая Ли, помешивая суп, который варила «на двоих», пока за спиной раздавалось лёгкое постукивание ножом по доске — Юна нарезала хлеб. — Ну… с Юной. — Ну да, а как же ещё? — Черён фыркнула. — Она тут, рядом. Хочешь с ней поговорить?       В трубке повисла долгая, тягостная пауза, а потом сестра, срывающимся голосом, проговорила: — Детка, тебе нужно к врачу.       Черён просто положила трубку, не в силах понять этой истерики.       Какие врачи? Что не так? Она счастлива и у неё всё хорошо. Так в чем же проблема?       Потом пришла подруга — Йеджи. Без звонка, с сумкой, полной еды, которую девушка больше не покупала в таких количествах. Увидев на вешалке старый шарф Юны (Черён на днях его надела, потому что Шин сказала, что холодно), Йеджи побледнела. — Черён, это что? — Шарф Юны. Она вечно теряет варежки, но шарфы почему-то бережёт, — улыбнулась Ли, поправляя на плите огонь. — Садись, сейчас поужинаем.       Хван не села. Она обвела взглядом квартиру — чистую, уютную, с двумя кружками на журнальном столике, с книгой, раскрытой посередине и лежащей на диване, как будто кто-то только что отошёл. Её взгляд был полон ужаса. — Здесь никого нет, Черён, — тихо сказала она. — Кроме тебя. Ты понимаешь?       Черён замерла, перестав помешивать суп. За спиной стихло постукивание ножа. — Что ты несешь? — холодно процедила она. — Она в ванной. Можешь сама проверить.       Йеджи лишь подошла ближе, и в её глазах стояли слёзы. — Юны нет. Её нет два с половиной месяца. Она погибла в той аварии. Помнишь? Мы были на похоронах. Мы видели… мы видели её.       Слово «погибла» прозвучало как удар по стеклу, не вписывающимся в тёплую, насыщенную запахом ужина реальность Черён. — Перестань, — резко оборвала она подругу, хмурясь. — Это не смешно. — Я не шучу! Ты больна! Ты разговариваешь с воздухом, это ненормально!       Больна.       Разговариваешь с воздухом.       Ненормально.       Слова, как раскалённые иглы, впивались в кожу. Черён лишь рассмеялась — коротко, нервно. — Ах, вот оно что. Вы все сговорились? Сестра, мама, теперь ты? За дурочку меня держите? Она здесь! Я её вижу, слышу, я могу её потрогать!       Она вытянула руку в сторону пустого пространства у холодильника, туда, где по её ощущениям стояла Юна. Пальцы сжались вокруг тонкого запястья. — Вот. Она здесь. Тёплая, живая. Ты просто… ты её не видишь. Потому что не веришь.       Йеджи смотрела на эту пустоту, а потом на горящие решимостью и безумием глаза подруги. Её собственное лицо исказилось от жалости и страха. — Хорошо, — тихо сказала она. — Допустим, она есть, но я не вижу. Но тебя же вижу. И ты сходишь с ума. Пожалуйста, просто сходи к специалисту. Один раз. Ради меня, Черён.       Уговоры, угрозы, слёзы. Черён отмахивалась, злилась, замыкалась в себе. Но давление росло. Один раз они приехали все вместе — сестра, мать, Йеджи. Говорили хором о «лечении», о «потере связи с реальностью», о том, что «так нельзя». Их слова были белым шумом, фоном к тихому голосу Юны, который шептал ей на ухо: «Не слушай их, Рён-ни. Они просто не понимают. Они хотят разлучить нас».       И вот она сидит в светлом безликом кабинете. Женщина напротив говорит мягко, безоценочно. Задаёт вопросы о сне, о настроении. О Юне. — Вы часто её видите? — спрашивает врач. — Каждый день, — с гордостью отвечает Черён. — Она всегда со мной. — А другие люди её видят?       Черён пожимает плечами. — Им не дано. Они не верят в то, что не могут потрогать. Но я-то могу. Юна настоящая.       Врач кивает, что-то записывает. Ли выходит из кабинета с чувством лёгкой победы. Вот, специалист убедился. Ничего страшного.       А вот Йеджи, что ждала её в коридоре, не видела причин для улыбки. — Ну что? — спросила Черён, когда спустя время и Йеджи вышла из кабинета, бледная, словно лист бумаги. — Врач сказала… — Хван проглотила комок в горле, пряча свои покрасневшие глаза. — Простым языком… это классические галлюцинации на фоне острого горя… Черён, — старшая присела на корточки перед сидящей подругой, беря её ладони в свои, холодные и дрожащие. — Юны нет. То, что ты видишь — это не она. Это… это болезнь. Тебе нужна помощь.       Тишина. Оглушающая тишина, которая бывает перед взрывом. — Что? — тихо, с ледяной интонацией проронила Ли, глядя сквозь Джи. — Она умерла, Черён. Шин Юна умерла, её больше нет. Твоя Юна — это галлюцинация.       Тогда в Черён что-то сорвалось. Опора, на которой держался её хрупкий, прекрасный мир, рухнула. Но не в бездну горя, а в яростное пламя отрицания.       Её крик эхом разнёсся по стерильному коридору: — Ты лжёшь! Вы все лжёте! Вы сговорились! Вы завидуете, что она со мной! Вы хотите украсть её у меня! — Черён вскочила на ноги, хватаясь за голову и отшатываясь от Йеджи, как от прокажённой. — Она настоящая! Её смех настоящий! Её руки настоящие! Я целую её, и её губы тёплые! Что, я и это тоже выдумала?! Вы… вы все сошли с ума! Вы не видите, что ли? Она стоит прямо здесь! — Ли указала пальцем в пустое пространство рядом. — Смотрит на тебя с жалостью! Она жива! Жива, ты понимаешь? А вы пытаетесь убедить меня, что я сумасшедшая!       Йеджи пыталась её успокоить, схватить за руку, но Черён вырвалась. Её реальность, единственно верная и осязаемая, была под угрозой, и она защищала её с яростью загнанного в угол зверя. Она отрицала не смерть Юны, а саму возможность чужой правды. Потому что принять её означало согласиться, что последние недели счастья были бредом, что её поцелуи доставались пустоте, что её любовь жива лишь в сводящем с ума театре её собственного сознания.       Это было немыслимо. Невозможно. Лучше быть «сумасшедшей» в их глазах, но сохранить её тепло рядом, чем стать «здоровой» в их холодном, безжалостном мире, где Юны не было. — Никогда больше не говори со мной об этом, — прошипела Рён наконец, задыхаясь. — И не приходи. Не звони. Вы все — предатели.       И она ушла туда, где её ждала Юна. Где её обнимут, пожалеют и скажут, что эти люди просто не способны понять их любви. В мир, который был для неё реальнее всего на свете. В мир, где её возлюбленная была жива. И пусть он существовал лишь в границах её разума — для Черён это было единственное, что ещё имело значение.

***

      После разрыва с Йеджи и семьей мир раскололся на два непримиримых лагеря: она и Юна против всего остального мира, который погряз во лжи и заговоре. Но ярость — плохой цемент для реальности. Она быстро осыпалась, оставив после себя лишь зыбкий, ядовитый пепел.       Дома было слишком тихо. Даже голос Юны, обычно такой живой, звучал приглушённо, будто из-за толстого стекла. — Не слушай их, — шептала младшая, обвивая Черён руками сзади, пока та стояла посреди гостиной, дрожа. — Они просто хотят нас разлучить. Они всегда завидовали. — Я знаю, — бормотала в ответ Ли, но впервые за всё время в её голосе прозвучало сомнение. Слово «галлюцинация», как червь, проникло под кожу и точило изнутри. Она закрыла глаза, пытаясь ощутить тепло тела за спиной, его вес, его реальность — и она чувствовала. Но… а что если это просто нервные импульсы? Что если её мозг настолько предательски совершенен, что может симулировать абсолютно всё?       Мысль была чудовищной. Невыносимой. Чтобы заглушить её, Черён схватила первую попавшуюся бутылку с алкоголем из шкафа — что-то крепкое, обжигающее. Она пила большими глотками, не закусывая, желая не забытья, а доказательства.       Если она напьется, Юна исчезнет? Или станет чётче?       Алкоголь ударил в голову тупой, тяжелой волной. Юна не исчезла. Она стала ближе, мягче, её черты немного поплыли, но она была тут, на кухонном стуле, смотрела на Черён грустными, полными понимания глазами.       Но доказательство обернулось ловушкой. Вместо уверенности, пьяный ум цеплялся за парадокс: если Юна реальна при любых условиях, даже в невменяемости… то кто она? Живой человек? Призрак? Галлюцинация? — Кто ты? — вырвалось у Черён, когда она полулежала на кухонном столе, сжимая пустую бутылку. — Я твоя Юна, — просто ответила та, и её улыбка была такой печальной, что у Черён свело живот. — Но они… они говорят, что тебя нет. Что ты умерла. — А что ты чувствуешь? — Я чувствую тебя. Но… я же могу сходить с ума? — это признание, вырвавшееся наружу, было горше самого яда.       Юна не ответила.       Что если она, Черён, разговаривает сама с собой? Что если все эти нежные слова, советы, смех — всего лишь эхо её собственного отчаявшегося сознания? Что тогда есть она сама?       Истерика подступила внезапно, сокрушительной волной. Она началась с тихого всхлипа и переросла в буйство отчаяния. Черён швыряла всё, что попадалось под руку: пустые бутылки, книги, подушки. Она кричала, но не слова, а просто звук — дикий, животный, полный такой боли, что даже стены, казалось, съёжились. Юна стояла в стороне, не пытаясь остановить. Она просто была там, принимая эту бурю, и её лицо было мокрым от слёз.       Когда силы кончились, Черён сползла на пол среди хаоса. Алкоголь и истерика выжгли всё дотла. Осталось только пустое, вымершее пространство внутри и одна, леденящая душу логика:       Если Юна мертва, а я жива без неё — это ад.       Если Юна жива только в моей голове — это ад.       Есть только один способ проверить. Один способ быть с ней наверняка.       Мысль была ужасающе спокойной, как приговор. Она поднялась, пошатываясь, и пошла в кладовку. Там лежали старые вещи, в том числе прочный нейлоновый фал от палатки. Её руки действовали сами, с механической точностью. Привязав один конец к прочной перекладине на антресолях, она сделала петлю.       Черён не было страшно. Она слишком устала, чтобы бояться, и теперь жаждала только одного — получить окончательный ответ.       Если Юна — призрак, они встретятся там, где и обитают мёртвые души. Если это бред — он прекратится.       Всё просто.       Девушка забралась на табурет, накинула петлю на шею. Холодная пластмасса коснулась кожи.       «Прощай», — подумала она, обращаясь к пустоте. И приготовилась шагнуть вниз.       И в этот миг, за долю секунды до рокового шага, ясно, громко и абсолютно физически прозвучал голос. Не внутри головы, а оттуда, где никого не было: — Черён, стой!!!       Голос был сорванным, полным такого первобытного, чистого ужаса, что Черён замерла, ноги её чуть ли не прилипли к табурету. — Не смей! — раздалось снова, теперь уже ближе, прямо у неё за спиной. Это был крик Юны, который Черён слышала только однажды, много лет назад, вовремя особо крупной ссоры.       Петля на шее ослабла. Черён медленно, ошеломлённо обернулась. Юна стояла прямо перед ней, в сантиметрах, но не её привычный, улыбающийся зайчик с широкой улыбкой. Сейчас прекрасное личико младшей, призрачное и бледное, было искажено гневом, а глаза пылали самым настоящим первобытным огнём. — Ты что делаешь?! — она схватила Черён за плечи, и её пальцы жгли, будто раскалённые прутья. — Как ты могла даже подумать о таком?! Выкинь эту дурь из головы, ты поняла меня?! Ты мне обещала!       И тогда в Черён окончательно что-то надломилось. Все барьеры рухнули и теперь она совершенно точно ничего не понимала — ни кто перед ней, ни кто она сама, ни где заканчивается правда и начинается безумие. Она не смогла шагнуть в петлю, а потому сошла с табурета и рухнула на пол, обрушивая град слёз. В её захлёбывающихся рыданиях было всё: невыносимая боль утраты, ужас перед сумасшествием, ярость на себя, на мир, на бога или дьявола, устроивших эту пытку. Она была разбита, морально, физически, психически истощена до последней клетки, и не осталось сил ни на ярость, ни на веру в свои ощущения. Даже страх смерти отступил под этой гнетущей пустотой в груди.       Юна, наблюдая за отчаявшейся возлюбленной, снова изменилась. Гнев растаял, сменившись бездонной печалью. Она опустилась на пол рядом с этой дрожащей, сломанной девушкой, обвила её руками и прижала к себе так крепко, как будто хотела впитать всю её боль внутрь себя. — Тихо, — шептала она, целуя её в макушку, в виски, в мокрые от слёз щеки. — Тихо, родная. Я здесь. Всё кончилось. Больше не будет больно.       Это был обман, Черён знала на каком-то глубоком, запредельном уровне. Это был сладчайший, самый жестокий обман. Но она уже не могла сопротивляться от бессилия и просто вжалась в эти объятия, вцепилась в иллюзию безопасности, как тонущий в соломинку. — Я не понимаю, — бормотала она в её плечо. — Я ничего не понимаю. Кто ты? Что со мной? — Ничего, — утешала её Юна, мягко покачивая, как ребёнка. — Тебе не нужно понимать. Просто будь со мной. Отдохни. Я тебя не оставлю.       И Черён закрыла глаза. Потому что альтернативой этому безумию было только другое безумие — пустота без неё. Пусть это бред. Пусть это ад. Но в этом аду есть Юна и её руки. И пока они держат её, она может дышать. Даже если каждый вдох отравлен тем, что на рассвете она снова окажется одна на холодном полу, с петлей на шее и сломанной душой.       Но сейчас — не рассвет. Сейчас — ночь. И эта ночь принадлежит им.       Пусть ненастоящим. Пусть ненадолго

***

      Единственными точками отсчёта времени стали приходы и уходы Юны. Каждое утро мир выцветал до серого шума, а каждую ночь обретал плотность и цвет в её присутствии. Но даже эта хрупкая цикличность начала давать сбой. Отчаяние, загнанное вглубь, кристаллизовалось, превратившись в холодную, тяжелую глыбу под сердцем. Черён перестала ходить на работу. Телефон умолк, затихли и звонки родных — от неё отступились, оставив в покое, который был хуже любого крика. Квартира превратилась в аквариум, где плавали лишь призраки былого уюта.       Юна теперь была всегда рядом. Она сидела напротив, когда Черён пыталась есть (бесполезно, пища была как вата), читала вслух, когда Черён часами лежала, уставившись в потолок. Её прикосновения были единственным, что Ли могла чувствовать. — Они оставили тебя, — тихо говорила младшая, перебирая пальцами волосы Черён. — Но я никогда не оставлю. Мы всегда будем вместе.       Всегда.       Это слово звучало теперь как приговор. Потому что «навсегда» в этой реальности означало вечную жизнь в золотой клетке собственного разума. Любовь стала тюрьмой. Утешение — пыткой постоянным напоминанием о потере.       Однажды, глядя на то, как Юна смеётся, запрокинув голову, Черён почувствовала не волну нежности, а приступ тошноты. Это было слишком совершенно. Слишком похоже. Как умелая копия, в которой нет души. А что, если души не было и в оригинале, что сейчас перед ней? Что, если это всего лишь её собственная, исступленно точная память, разыгрывающая спектакль? — Перестань, — вдруг хрипло сказала она.       Юна замолкла, улыбка на её губах застыла, а потом и вовсе померкла. — Что, лисёнок? — Перестань смеяться. Это не твой смех.       На лице Юны промелькнуло что-то вроде растерянности, затем — глубокой печали. — Прости. Я просто счастлива, что ты здесь.       Но фальшь, раз прозвучав, уже не умолкала. Черён начала замечать другие несоответствия, мельчайшие детали. Её мозг, её любовь создали кумира, а теперь она начала видеть в нём трещины. И от этого было в тысячу раз страшнее.       Отчаяние достигло крайней точки. Ли поняла, что не может жить ни с этой иллюзией, ни без неё. Потому что иллюзия — это все, что у неё осталось от Юны. Разрушить её — значит убить возлюбленную во второй раз. Принять — значит сойти с ума окончательно и навсегда.       Черён просто перестала сопротивляться.       Идея, которую она вынашивала уже не один день, наконец начала воплощаться в жизнь. Она не пила, не рыдала — в этом не было смысла, да и сил, собственно, тоже. Вместо этого Черён навела в квартире идеальную чистоту; вымыла ту самую кружку со сколотой ручкой и поставила её на видное место; перебрала общие фотографии, разложила аккуратной стопкой. А Юна молча наблюдала с непроницаемым лицом.       Наступил вечер. Последний? Черён не знала. Она надела ту самую растянутую футболку, в которой Юна приходила к ней в первую ночь, села на край кровати. Юна опустилась перед ней на колени и взяла её руки в свои. Руки Черён были ледяными. Руки Юны — обжигающе горячими. — Ты уходишь, — сказала Юна. Это был не вопрос.       Черён медленно кивнула. Голос отказал ей. — Чтобы быть со мной?       Ещё один кивок.       Юна прижала её ладонь к своей щеке, чтобы Ли почувствовала её тепло, пусть и мнимое. — Я всегда с тобой. Даже если ты не видишь. Даже если… не чувствуешь. — Я хочу быть уверена, — прошептала наконец Черён. — Хочу знать наверняка. — Тогда иди, — сказала Шин на удивление тихо и ясно. — Не бойся. Я буду ждать тебя там, где нет ни боли, ни сомнений. Где мы снова будем настоящими.       Она встала, наклонилась и поцеловала Черён в лоб. Поцелуй был лёгким, как прикосновение мотылька, и жгучим, как горящий уголь. — Спокойной ночи, моя любовь.       Она отступила на шаг, и исчезла, стоило только Ли медленно моргнуть. В памяти навсегда останется её прощальная (или все же нет?) улыбка и взгляд, полный любви, нежности и невысказанной боли.       Тишина после её ухода была оглушительной. Но в этот раз она не вселяла холодного ужаса.       Черён встала. Подошла к окну — ночь за стеклом была беззвёздной, чёрной и бездонной, как та самая пропасть. Открыла створку. Холодный воздух ворвался в комнату, заиграл краем простыни на аккуратно застеленной кровати.       Она не оставила записки. Не было слов, чтобы объяснить то, что объяснению не подлежало.       Сделала шаг к подоконнику. Её лицо в отражении стекла было спокойным, лишённым эмоций.       В глубине комнаты на мгновение мелькнуло слабое мерцание. Просто дрогнула тень? Или это было последнее, ласковое подталкивание в спину — или отчаянная, беззвучная попытка удержать?       Черён не оглядывалась. Свой выбор она уже сделала.       Ветер с улицы завыл сильнее, врываясь в пустую квартиру и поднимая с подоконника, на котором секунду назад стояли босые ноги, посеревший лист с забытыми неоплаченными счетами, и закрутил его в безумном танце посреди стерильной чистоты. Занавески взметнулись, как крылья большой птицы.       Окно таки осталось открытым, впуская в пугающую тишину комнаты звуки с улицы, гул машин и отдалённые голоса ночных гуляк. А на утро раздастся вой сирен, женский плач и слова скорби, но это будет только на утро.