Ghost melody

Тяжёлые капли дождя барабанили по окнам, создавая монотонный, раздражающий шум. Молодой композитор сидел за роялем в своём кабинете. Он не играл, а лишь с затуманенным взглядом нажимал одну и ту же клавишу. Его последнюю симфонию не признали, не оценили, не поняли всей сути и боли, что были в неё вложены. Критики, ещё вчера боготворившие и называвшие его гением, сегодня писали, что мистер Крейбург окончательно утратил связь с живой музыкой, что он забыл: она должна цеплять не только разум, но и сердце. Фредерик верил в свою гениальность и не мог смириться с мыслью, что вот-вот станет вчерашним днём. Его кулак с силой обрушился на клавиши,вырвав из инструмента ужасный, громкий и фальшивый аккорд. Нужно было срочно что-то написать, чтобы снова заявить о себе, о своей музыке и превосходстве. Люди хотели чего-то живого, того, в чём они могли бы узнать свои чувства. Но что для них значила «живая музыка»? Фредерик давно ломал над этим голову. Его мысли прервал резкий стук в дверь. Не успев ответить, он услышал, как дверь открылась. В проёме,прижатая к косяку, стояла молодая горничная. Щёки её горели, а форма была помята, будто её оттирали в сторону. Прижимал её к дверному косяку мужчина,уже на полкорпуса втиснувшийся в комнату. Это был Себастьян Локвуд. На его лице сверкала ухмылка, а одна рука небрежно опиралась о притолоку над головой служанки. Девушка, задыхаясь, начала: —Сэр, простите великодушно! Я... я пыталась, но мистер Локвуд, он... Не дав ей договорить,Себастьян перебил: —Милая, перестань хныкать! Твой господин просто светится от радости, видя меня! — Хотя, глядя на Фредерика, так не скажешь. Лицо композитора было хмурым,рот приоткрыт, а глаза беспокойно метались в растерянности. Себастьян наконец оторвался от косяка, шагнув вперёд и заставив горничную отпрянуть в коридор. —Всё в порядке, Эмилия, можешь идти, — продолжил он тоном полного хозяина положения, хотя дом принадлежал не ему. — Ах да, и будь добра, принеси выпить. Что-нибудь покрепче. Эмилия виновато опустила взгляд,кивнула и бесшумно исчезла в направлении первого этажа. Себастьян оценивающим взглядом обвёл кабинет. Это было похоже на поле после битвы. В воздухе висел тяжёлый запах гари, дорогого табака и вина. Рояль посреди комнаты стоял,как раненый герой. На глянцевом чёрном лаке лежала россыпь осколков — не от бутылки, а от хрустальной чернильницы, разбитой с такой силой, что брызги чернил застыли на крышке, словно следы внутреннего кровотечения. Стопки партитур — плоды многомесячного труда — были одним широким движением сметены на пол. Листы смялись и рвались. Нетронутым остался лишь серебряный нож для разрезания бумаг, воткнутый остриём в столешницу. В очаге лежала не зола,а полуобгоревшие, свёрнутые в трубочки листы партитуры его последней, неудачной симфонии. Удивительно, но некоторые ноты ещё можно было разобрать — как обгоревшая кожа, сквозь которую проступают кости. Себастьян недовольно цокнул языком. Приступы ярости Фредерика видеть ему доводилось нечасто, и зрелище это его никогда не вдохновляло. Незваный гость плюхнулся в кресло, закинув ноги на стол. Он намеренно игнорировал ледяную маску на лице Крейбурга. —Ну, чего такой грустный? Давай выпьем! А то видимся раз в... Слова Себастьяна доходили до Фредерика с опозданием, словно писк назойливого комара, которого хочется раздавить. Челюсти Крейбурга свело так, что заболели скулы. —А за что пить-то?! — его дыхание стало тяжёлым и медленным. —За мой провал? — плечи композитора напряглись, спина выпрямилась в струну, взгляд стал колким. Он смотрел сквозь Себастьяна... — За мой публичный позор?! — крикнул он и ударил кулаком по столу. Себастьян вздрогнул, но почти сразу на его лицо вернулась прежняя ухмылка. —Не один ты сегодня не в духе... — Мужчина поставил на стол принесённую Эмилией стопку и зажёг сигарету. —Был сегодня у Гленарванов, — он выпустил несколько колец дыма в сторону окна, глядя в потолок. Сейчас он казался не наглым хлыщом, а усталым и непривычно спокойным человеком. —В кое-то веки пригласили на чай, а атмосфера — хоть на похороны иди, честное слово. Леди Мертон недавно навещала свою племянницу... Алису Дэросс. — Себастьян резко замолчал, задумавшись, и сделал ещё пару затяжек. —Вы, кажется, даже где-то виделись... На том балу! — сигаретой он указал на Фредерика. —Она была в голубом, её весь вечер обсуждали... — Фредерик медленно, будто через силу, повернул голову. Его взгляд был пуст. —Так вот... Леди Мертон чуть не плачет — девочка совсем извелась. Врачи руками разводят. А жаль. Девушка она милая... умная, красивая. Но только до темноты. Ночью в неё, похоже, вселяется сам дьявол... — Не замечая отсутствия интереса, Себастьян продолжал. —...Ходит она по ночам по залу. И... поёт. — В его голосе прозвучала лёгкая, бессильная усмешка. Шутить на эту тему даже он не решался. —Представляешь? Ходит в ночной сорочке по тёмному залу и поёт ангельским, эфирным голосом. Будто не от мира сего. Жуть. — Локвуд потушил сигарету о серебряный поднос. —Служанки, видевшие это, крестились от страха. Говорят, очень красиво, но жутко до чертиков... Будто не она поёт, а кто-то... другой. Себастьян тяжело вздохнул. Фредерик резко, всем телом, повернулся к гостю. Мёртвая пустота в его глазах сменилась пристальным, живым вниманием. —Что ты сказал? — Его голос был хриплым от долгого молчания. —Э? Ну... что леди Мертон чуть не плачет... Крейбург замотал головой. —Нет! Про девушку! Она... поёт? Себастьян недоумённо пожал плечами. —Да что там... Бред больной девчонки. Моя тётка с ума сходит, а Алису, будто всё устраивает. Ходит себе, напевает... Не знаю, оперу для призраков, что ли. — Себастьян засмеялся. Коротко, сухо. Звук был неуместным и одиноким. Фредерик не смеялся. Он сделал шаг вперёд, погружённый в стремительный поток мыслей. —Оперу для призраков... — без интонации, шёпотом повторил он. Люди хотят «живой» музыки? Так может, он нашёл её? Музыку, которая не сочиняется, а является. Из глубин сломанного сознания. Это ли не то, чего они жаждут? Судьба сама подкинула ему этот дар— «безумную» девушку. — Себастьян... — на выдохе, не отрывая взгляда от пустоты перед собой, позвал он. —У кого-то есть запись? Хоть какая-нибудь? Хоть чьи-то воспоминания, переложенные на нотную бумагу? — Его губы дрогнули — не в улыбку, а в оскал внутреннего прозрения. Себастьяна напугало это внезапное рвение. —Ты о чём, Фред? Какая запись? Её по врачам водят, а не к нотным стенографистам! Её на следующей неделе в монастырь увезут! Она же... —Она не больна! — выкрикнул Фредерик, и в его голосе прорвалось отчаяние, мгновенно переплавившееся в маниакальную уверенность. —Она... транслирует! То, чего мы не слышим! Её пение — не бред! Это... первозданный звуковой материал! Это не проклятие, Себастьян, это... благословение! — безумно улыбаясь, закончил Фредерик, выпрямляя спину. —Ты спятил?! Только что свою карьеру хоронил, а сейчас в чужую трагедию лезешь?! — не сдержался Локвуд. —Она — моё воскрешение! Они пытаются её заглушить! Молитвами, изоляцией, затвором! Она — единственный в своём роде инструмент, а я... я научусь на нём играть! Я извлеку музыку, какой свет не слышал! — В его словах не было жалости. Был голод. Растерянность в глазах Себастьяна медленно сменилась холодным, циничным пониманием. Он увидел не друга, не гения в кризисе. Он увидел хищника, учуявшего кровь. —Хорошо, — тихо сказал Себастьян, снова доставая сигарету. — Хорошо, Фредерик. Я сведу тебя с мадам Дэросс. Она в отчаянии, согласится на любого, кто предложит хоть какую-то надежду. Только... — он прикурил, взгляд его стал острым. — Только имей в виду. Если ты сломаешь мою кузину окончательно... это будет на твоей совести. Если, конечно, она у тебя ещё осталась. Фредерик уже не слушал. Он стоял посреди своего разгромленного кабинета, но его поза была прямой. Он смотрел в пространство, где минуту назад была пустота, и видел партитуру. Ещё не написанную. Но уже звучащую.