Грань

«Меня всегда увлекали необычные вещи.

Иногда неприметные глазу,

иногда слишком обыденные

и оттого забытые.»

Леденящий душу холод, просачивающийся сквозь испещренные временем и ветром каменные стены замка, обжигал кожу и норовил добраться до самых костей. Многочисленные свечи, кучно расставленные по всему периметру зала в красивых старинных подсвечниках, медных подносах, диковинных плошках, вырезанных из кости и дерева, бросали нервные тени на заставленные стеллажи, стопки старинных книг, сложенные трубочкой гобелены и необычные изысканные безделушки ручной работы. Всё вокруг было покрыто наслоенной за тысячи дней застывшей лавой воска и осевшей плотным узором пылью. Винтажная стеклянная витрина под богато украшенным витражным окном тускло отблёскивала через помутневшее от времени стекло редкими украшениями династий прошлых веков. У зажжённого камина, жадно грызущего иссушенные поленья и плюющегося искорками пламени, спиной к софе викторианской эпохи стоял мужчина. Борис Романов. Забытый потомок.

Или проклятый…

Элегантный, величественный в своей стати и мощи, широкоплечий блондин с правильными, словно высеченными из самого мрамора чертами лица, голубыми, как арктический лёд, глазами и единственными выделявшимся в этом аристократическом образе деталями: пухлыми чувственными губами и той редкой теплотой во взгляде, когда он позволял себе наметить тень улыбки. Ни свечи, ни даже жар от камина не прогревали просторную залу замка. Но мужчина словно не замечал этого. Сложенные за спиной руки, красивые, крепкие, были обнажены по локоть под аккуратно завернутой винного цвета рубашкой. Скрипучий шелест огня разбавляла приглушённая массивной дубовой дверью музыка, доносившаяся с граммофона из соседней комнаты. Романов обернулся на софу, идеальные черты лица исказились в непривычную для него эмоцию напряжения: сведенные в глубокую борозду брови, колкий как лёд взгляд и напряженная линия, утончающая губы. Стук каблуков дорогих ботинок эхом пронесся по зале, резонируя по пустым от полотен стенам, растворяясь в пространстве сводчатого потолка. Борис нетерпеливым шагом вошёл в комнату, выпуская в зал запечатанную в этих узких стенках музыку. Помещение, больше походившее на предбанник, было лишено окон и других источников света, кроме свечей. Массивный стол, рядом стул и табурет с граммофоном. Больше никакой мебели. Всё пространство столешницы было усыпано испещренной чернилами бумагой. Знаки, символы, тексты на непонятном языке. Раскрытые на разных страницах фолианты, свитки, необычной формы камни с высеченными и местами светящимися символами, похожими на руны. За неимением дополнительного пространства, стены были обклеены подобными заметками и набросками. Куча испорченных и пришедших в негодность гусиных перьев, разбросанных по всей комнате, указывала на ощутимую длительность пребывания в преследовании одному ему известной цели. Он нервно посмотрел на часы на руке, быстро перебрал лежавшие сверху самой большой книги заметки. Отметил что-то на новом чистом листке, спешке капая в неприсущей ему спешке кляксой чернил, тут же жадно вплетающейся в волокна бумаги.

«Так быть не должно. Я что-то упустил…»

Борис вернулся в залу с камином, взволнованно расстегивая верхние пуговицы рубашки на вздымающейся от рваного дыхания груди. Взгляд вновь скользнул по софе. Мерцание свечей отражалось в его глазах, как пламя костра на берегу горного озера. Отшельник, помешанный на поиске опасных артефактов и древних ритуалов, некогда бывший самым почитаемым и прославленным коллекционером диковинных штучек и предметов искусства. Борис в глубине души осознавал, что страсть его давно уже граничила с помешательством. Но признаться в собственном безумии себе самому было неприемлемым, невозможным. Сродни кощунству. Никто не осуждал именитых писателей и художников за их обособленный образ жизни. За увлечение и одержимость своим делом. Чем был хуже он сам?

«НИ-ЧЕМ»

Так он себя успокаивал, когда чувствовал, что теряет уверенность, контроль над происходящим. Ведь всё всегда обходилось. И сейчас обойдется.

«Обойдется ведь?»

Мужчина повернулся к камину. Наполовину обуглившееся бревно с треском шипело под сверкающей цепочкой. Белый металл не плавился, не деформировался от жара огня. А инструктированный в лаконичную оправу необычный большой дымчатый камень, холодный на вид, как и прежде не проявлял ничего необычного, на что Романов мог рассчитывать. Он подцепил украшение кочергой, осторожно проверяя пальцами.

«Холодное»

Закинув ещё дров и уложив украшение сверху, он вновь вернулся в маленькую комнатку. Бумаги шумным ворохом полетели в разные стороны стола. С жалобным стоном большая книга упала на пол, всклочивая комок пыли и выпуская из старых ветхих страниц свою собственную. Борис нетерпеливо выудил небольшую книжечку, напоминающую скорее записную книжку. Перелистал с десяток страниц вперед, вчитался, вернулся на несколько назад. Вновь припал к символам и словам на бумаге. Не отрывая взгляда от текста, подтянул новый лист и начертил странный символ, опоясанный витиеватым узором замыкающегося по краю него круга. Схватил исписанный лист, нож для писем и пошёл к камину. Огонь в его глазах плясал всё яростнее и отчаяннее, когда он принялся расставлять свечи вокруг софы и по нижнему краю камина. Холодный бесцветный блеск металла в тёплом свете пламени и свечей залился плотным алым цветом — с ладони на бумагу тонкой струйкой побежала кровь с рассеченной ладони. Голос Бориса, меняющийся с каждым произнесенным на латыни словом, гудел в вокруг него и множился. Латынь сменилась чем-то неизведанным, гортанным, словно не произносимым самим Борисом, а идущим откуда-то изнутри него и вокруг одновременно. Точное движение рукой и пламя в камине жадно бросилось навстречу брызгам тёплой крови. Залу окутала алая дымка, воздух нагрелся, став сухим и колючим. Пахло слезами, болью и чем-то неуловимо гнетущим. Камень в кулоне, наконец, блёкло засиял. Борис смахнул испарину, не переставая свой пугающий напев. Воздух сгустился в подобие розоватого пара. Романов почти не видел софу. Лишь размытая кривая свечей вокруг служила ориентиром. Он снова брызнул кровью в огонь, говоря быстрее и громче. Воздух туманом лёг на пол, растёкся по стенам. Борису причудилось, что ковёр на полу стал похож на лужу крови. Он посмотрел на свою ладонь, с которой продолжала капать его собственная. Последнее завершающее движение рукой — огонь в камине вспыхнул кроваво-красным и заклубился кисельной дымкой, поглощая всё вокруг.

***

Девушка очнулась на софе. В витражные окна пробивалось алое рассветное солнце. Воздух был тяжёлым, спёртым. Мутным от дыма угасших свечей, которым не было счёта. Она прокашлялась, прочищая горло. Сглотнула горький налёт свечного дыма. Огляделась. Потухший камин, расставленные свечи. Капли крови возле.

«Борис!»

Она подскочила в панике, окончательно приходя в себя, бегая глазами по пространству залы. Взгляд зацепился на приоткрытую массивную дверь маленькой комнатки, в которой мерцал свет последней угасающей свечи и неприятно шуршала иголка граммофона по давно закончившейся пластинке. Она вскочила с софы, но ноги плохо слушались, словно мышцы давно не были в движении. Разминая их нетрепливо руками, продолжала идти вперёд. Наконец добравшись до двери и опираясь на неё в качестве опоры, девушка увидела пустую комнату. Несколько уже более уверенных шагов к столу. Среди пепла и свечных огарков по середине лежала обугленная записка, пригвождённая ножом для писем.

«Меня всегда увлекали необычные вещи. Иногда неприметные глазу, иногда слишком обыденные и оттого забытые…

и порой такие вещи лучше вовсе не трогать…

Прости меня, Лэйн. Я не знал, насколько опасным окажется этот кулон. Если ты читаешь это письмо, значит, мне удалось вернуть тебя. Но это значит, что что-то случилось теперь и со мной. Но я обещаю тебе, я найду способ вернуться. Теперь у меня появился смысл, а, значит, есть, ради чего жить.

                                                                                                                                          Б.»

Лэйн на всё ещё непослушных ногах бросилась к камину, сжимая в руке записку. Она рухнула на колени, разгребая пепел и угли рукой. Нащупала украшение. Достала и вытерла о свою кофту. В руках лежал крупный камень, голубой, как арктический лёд. Слёзы бесшумно покатились по щекам, ударяясь о сквозящий холодом пол, накрывая собой засохшие капли крови.