Притворство

— Какую архиепископскую кафедру вы бы выбрали? — любезно интересуется Петер Каучон, наклоняя кубок так, чтобы дрожащий отсвет от натопленного камина заиграл бликами на исходящем паром вине. Жан Тальбу молчит, костяшки его пальцев белеют на резном подлокотнике кресла. Палисандровые чётки впиваются в ладонь, но вряд ли святейший епископ чувствует это. — Кентерберийскую, я полагаю, — невозмутимо рассуждает Петер вслух, любовно обводя кончиками пальцев край кубка. — Разумеется, Кентерберийскую. Йорк слишком далеко от королевского двора. Вам нравится двор, Ваше Преосвященство? Но, впрочем, Йорк ещё и дальше от Рима… А вы, монсеньор, так стремились бежать в Англию, словно вам не терпелось оказаться подальше от Франции — и, может быть, от престола святого Петра? Петер вздыхает и трёт переносицу. — Я всего лишь пытаюсь быть вежливым, Ваше Преосвященство, — сухо говорит он и качает головой. — Вы не можете винить меня — я сделал всё, что мог. А впрочем… Маршал обводит епископа Тальбу оценивающим взглядом. За окнами бьётся ливень, пригибает к земле деревья, и красный песчаник, из которого сложены стены родового замка графа Каучона, темнеет, приобретая оттенок запёкшейся крови. В трубе протяжно стонет ветер, и даже горячий камин не в силах одолеть постоянную сырость, напитавшую сам воздух. Они с епископом заперты дурной погодой в замке Шрусбери уже почти неделю. До того хандру Его Преосвященства разбавляли конные прогулки в обществе маршала и его свиты, но теперь… Теперь они пьют вино и играют в шахматы, а временами маршал, присев на подлокотник, просит святейшего епископа почитать ему из Писания — и любуется, цинично прищурившись, с каким вожделением посматривает на него украдкой Жан Тальбу, бережно листая святую книгу. Петер перекидывает через плечо заплетённые в косу волосы и рассеянно поигрывает кончиком ленты. Он замечает, как быстро мечется и останавливается на ней загнанный взгляд епископа. Петер медленно облизывает губы и улыбается. — Архиепископская кафедра будет вашей, мессир, — медленно говорит он, позволяя голосу стать глубже и ниже. — И отчего бы не в Кентербери. Его Высокопреосвященство Генри Чичеле занимает её уже… дайте подумать… Семнадцать лет. Он не вечен, мессир. А впрочем, почему бы и не Йорк? Кентербери может подождать. Но, конечно… — Петер прикрывает глаза и отставляет почти полный кубок. — Вы ждёте награды, не так ли? Вы получите её. Епископ Тальбу не девица, чтобы затащить его к себе в объятья. Но маршал и не столь щепетилен. Он сам опускается на чужие колени, отмечая, как недоверчиво распахиваются глаза Его Преосвященства, и сам целует первым, требовательно перемещая руки епископа себе на поясницу. К его чести, с тем, чтобы сжать его в объятьях, Жан Тальбу справляется. А неопытность в поцелуях вдвойне искупается энтузиазмом. — Можно, — мурлыча, подсказывает маршал, и епископ оживает, неверяще медленно ведёт ладонью от поясницы ниже. Петер щурится и отпивает вино из чужого кубка, прежде чем поцеловать снова, смазанно, небрежно, прикусывая губы. — Долго же вы терпели, — насмешливо мурлычет он, поглаживая пальцами заросший подбородок Его Преосвященства. — Я всё ждал, когда вы не выдержите. Епископ Тальбу опасно щурится, гневные искры мелькают в его глазах. Петер тонко улыбается и упирается ему в плечи, словно пытаясь вывернуться из рук, тянет за собой, и… Конечно, они опрокидываются на пол, чудом не уронив за собой кресло. Остывшее вино растекается, пропитывая устилающие пол шкуры. Петер задумчиво облизывает палец и прижимает его к губам епископа. Тот прикрывает глаза, словно собираясь с духом. Ниспошли ему силы, Господи. Петер Каучон медленно, задумчиво ведёт влажными от вина пальцами вдоль его челюсти и ниже, до ворота сутаны. Глаза епископа Тальбу — пылающие угли. Право, мессир, вы и обет безбрачия — это даже смешно. Петер тягучим движением приподнимается, пытаясь опереться на локти и вернуть себе право вести в этом танце. И удивлённо вскидывает брови, когда ему не позволяют этого. Но когда он был против интересной игры?.. Низ живота прошивает почти болезненным жаром, когда Жан Тальбу наваливается сверху. Петер улыбается безмятежно и подставляет шею под поцелуи. Но, когда Жан судорожно дёргает ворот рубахи, он тут же раздражённо шипит: — Порвёте, мессир! Просто снимите. Это забавно — как они, путаясь в руках, всё-таки разбираются со всеми застёжками и шнуровкой и остаются обнажёнными, как епископ Тальбу крупно вздрагивает, проскальзывая пальцами по выступающим позвонкам, и облизывает пересохшие губы… Петер недовольно морщится: грубая шкура неприятно щекочет кожу, но нет, нет, он слишком увлечён, чтобы прерываться и тащить Его Преосвященство в постель. И Его Преосвященство вряд ли позволит это. Епископ Тальбу замирает, коснувшись пальцами — чуткими пальцами клирика, — бедра маршала. — На поясе, — мягко подсказывает Петер и, приподнявшись на локтях, смотрит, как святейший епископ роется в ворохе их одежды в поисках пузырька с маслом. — Для епископа вы неплохо осведомлены о содомском грехе… мессир. — Чего только не рассказывают люди на исповедях, — хмыкает Жан и улыбается — впервые за вечер — той кошачьей лукавой улыбкой, что так нравится маршалу. — Расскажите мне, — шепчет Петер, привлекая его к себе. — После. Когда пальцы, скользкие от масла, касаются его, он на мгновение цепенеет и тут же с долгим вздохом заставляет тело расслабиться. Сердце колотится в горле. Но Петеру всегда так легко давалась притворная покорность… Он забывает о притворстве, когда Жан, убрав пальцы, сильнее отводит в сторону его бедро и опускается сверху всем весом. За его несдержанным стоном Петер едва ли различает свой — удивлённый. — Нет, нет, — торопливо шепчет он, не позволяя Жану отстраниться. — Мне нравится. Ещё. Вместо ответа Жан Тальбу ощутимо кусает его в шею, судорожно выдыхает и наконец двигается. Им никак не удаётся настроиться на единый ритм — «Быстрее, — севшим голосом приказывает Петер. — Вот так. Ещё», — от неровных толчков мутится в голове, а удовольствие подступает всё ближе, но никак не перельётся через край. — Хватит командовать, — хрипит епископ Тальбу на ухо маршалу. И закрывает ладонью его рот. Ох, мессир!.. Петер мечется под ним до боли, стирая кожу на лопатках, и сильнее, сильнее надавливает пяткой на поясницу. Это почти нестерпимо, будто всё его тело, — но страшнее — его сердце, — плавится в объятиях епископа Тальбу. Будто лёд, сковавший его, наконец идёт трещинами. И он ни с кем ещё, никогда… Растрёпанные волосы липнут к губам, пересохшим под чужой широкой ладонью, и очередное движение заставляет его изогнуться, подобно луку в умелых руках, и он закрывает глаза, но видит сквозь опущенные веки… Жан, заполошно дышащий, садится рядом с ним и не торопится потянуться за камизой. Петер мечтательно улыбается и, заново обретая способность чувствовать своё тело, ногой касается его колена. Святейший епископ вздрагивает, будто прикосновение причиняет ему боль. Они не говорят — пока Петер Каучон неторопливо аккуратно одевается и недовольно цокает языком, обнаружив винное пятно на подоле рубахи. Тягучая боль внизу спины напоминает, что это стоило того. Они молчат и потом, когда Петер требовательно протягивает Его Преосвященству пурпурную ленту и поворачивается, давая заплести волосы. Мягкие пальцы обводят верхний позвонок, скользят вокруг горла до ключиц… Когда Петер с тихим дрожащим вздохом покорно запрокидывает голову, епископ Тальбу отшатывается от него, как от прокажённого. В самом деле, Ваше Преосвященство, и это после того как вы?.. Но маршал Петер не говорит ничего. Он только проверяет, туго ли затянута лента, и встаёт. Он смотрит — сверху вниз. На лбу у святейшего епископа блестят капли пота — от жара ли страсти, от близости ли камина. Губы шевелятся. Петер Каучон долго, изучающе глядит на него, а потом подбирает с пола чётки и пробегается пальцами по гладким палисандровым бусинам. — Как закончите каяться, — говорит он, — приходите. Вам известно, где мои покои.