Первые слова

На руке Джона Тэлбота — латынь, выведенная каллиграфическим почерком. Начало католической мессы. Первая фраза, которую скажет ему соулмейт. Не самая простая задачка — вычислить родственную душу по такому признаку, но Джон и не занимается этим всерьёз, так, приятно проводит свободное время в захваченных городах: ходит по церквям, заговаривает со священниками после служб, вглядываясь пытливо в лица — не вы ли, святой отец, предназначены мне судьбой? И неизменно выдыхает с облегчением (мысленно, конечно мысленно), когда ни один из них, услышав первую его фразу, не выдаёт узнавания: честно говоря, последнее, чего ему хочется, — быть связанным судьбой со священником. Может быть, его соулмейт просто мастерски держит лицо. Может быть, он тоже не горит желанием оказаться связанным с английским маршалом. Джон знает: сам факт связи ни к чему не обязывает. Да, считается, что души не зря родственные — значит, должны сходиться во взглядах на жизнь, вкусах и бытовых мелочах, то есть дружить с ними и строить совместную жизнь будет… как минимум легко. Но мама на прямые вопросы качала головой: «Мне хорошо с вашим отцом, и я не думаю, что с соулмейтом притираться друг к другу было бы проще. Люди всё ещё люди — слишком разные, чтобы мгновенно сложиться, как кусочки пазла». И фраза на её руке со временем исчезла — как будто истончились, высохли все вероятности встречи. Поэтому Джон с детства не питал иллюзий, и то, что сейчас он ищет своего соулмейта в церквях, — лишь способ занять время на больничном. Его Величество, конечно, сказал возвращаться в Англию, но ведь не приказал же, а значит, можно задержаться на тех землях Франции, что принадлежат англичанам. Вчера в ночи Джон приехал в Бове. Куда заведут его ноги дальше — решит после мессы; благо с логопедом он занимается онлайн, а значит, место пребывания волен выбирать свободно. «Забавно, — думает Джон, входя в собор Сен-Пьер-де-Бове, — что я почти не рассматриваю мысль, что моим соулмейтом может быть женщина». Но — фраза на латыни, а в протестантских церквях, кажется, богослужения проводят на местных языках. Но — руки были чисты, пока Джон не заключил контракт и не оказался во Франции; затем надпись менялась, пока он, послушный приказам своего короля, то задерживался в городах, то ехал дальше; и вот с момента повышения до маршала (какое удивительно ключевое событие!) он видит одну и ту же латынь, и покидать Францию он не планирует, а у католиков мессы служат мужчины, и значит… А может быть, фраза лишь совпадение и вовсе не священник его соулмейт?.. Думай Джон о браке — давно выбрал бы девушку посимпатичнее из ближайшего окружения, а то и родители подобрали бы ему знатную невесту, как Гилберту. К счастью, почётная обязанность по продолжению славного рода Тэлботов возложена на старшего брата, а Джон отпущен в свободное плавание — строить карьеру военного и может позволить себе бессмысленные поиски родственной души. «Джонни, Джонни, ты ведь лукавишь: не хотел бы быть связанным со священником — не ходил бы на мессы». Да, он лукавит — посещая собор за собором, церковь за церковью, вслушиваясь в голоса, всегда по-своему произносящие одну и ту же фразу, и гадая: какой из них может быть голосом его соулмейта? Фразу Джон выучил наизусть вплоть до всех завитков: рассматривает каждое утро, опасаясь, что она вновь изменится, и где же тогда искать, куда держать путь?.. Говорят, почерк соответствует реальному почерку; и своему соулмейту Джон может только посочувствовать: он всегда писал как курица лапой, а военная карьера, кажется, лишь ухудшила дело. Впрочем, сейчас, когда он не смеет говорить, руки соулмейта могут и вовсе оказаться пустыми. «Как же ты тогда узнаешь его, Джонни?»

***

В соборе оказывается удивительно малолюдно, и всю мессу Джона не покидает ощущение — несомненно, иллюзорное, — что епископ Пьер Кошон смотрит ему, лично ему в глаза. Глупости: всего лишь отточенный навык удержания внимания толпы, без которого наверняка не стать епископом. Или, может, он заметил, что Джон копался в телефоне, выясняя его имя и… нет, не звание, как же это… точно, сан! — и взгляд его был осуждающим. Джон всё равно подходит после мессы: традиция есть традиция; дожидается, пока они останутся наедине, но протянуть телефон с заранее написанным текстом — сущая ерунда, хоть и вежливая, — не успевает. — Спасибо, что почтили нас своим присутствием, лорд Тэлбот. — Джон вопросительно поднимает брови, и епископ Кошон улыбается: — С моей стороны было бы некрасиво не узнать английского маршала. Улыбка его кажется лукавой, в тёмных волосах блестит седина, а в уголках глаз и на лбу собрались морщины, не видимые на фото. Он, пожалуй, старше, чем показалось, ему за сорок; впрочем, другим священникам, с которыми заговаривал Джон, было в лучшем случае за пятьдесят… Джон, старательно целясь в клавиши, набирает в заметке: «В таком случае рад знакомству». Письменная речь даётся проще устной, особенно если писать коротко, отрывисто; но и так слова и буквы, случается, убегают. — О, — хмурится епископ Кошон, — вы немы? Прошу прощения, я не знал. Качнув головой, Джон набирает новый текст: «Не врождённое. Контузия». — Вот оно что. Позволите поинтересоваться, какими судьбами вас занесло в Бове?.. «Больничный. Отдыхаю». — Что же, месса — лучший вид отдыха? Его улыбка уже не лукавая — весёлая, и Джон, рассмеявшись, кивает. Думает: удивительно живой и приятный диалог, не чета остальным; но вот и всё, сейчас они попрощаются, он вернётся в номер, а утром… Но епископ Кошон, поколебавшись, предлагает: — Может быть, вы хотите что-то вроде экскурсии по городу? Я люблю рассказывать, а вы, маршал, будете самым благодарным слушателем. Джон ничего не пишет — лицом изображает недоумение, и епископ Кошон смеётся: — Ну как же: вы ведь не сможете меня перебить! …Пожалуй, он продлит бронь гостиничного номера ещё на пару дней.

***

…И так проходит неделя. Кто бы сказал тебе, Джонни, что ты будешь с нетерпением ждать утренних и вечерних месс? Но после они гуляют по Бове, и Кошон — в неизменно отглаженном пальто, с гладко забранными в хвост волосами, с восторженной, детской почти улыбкой в уголках губ — всегда находит, какую часть города показать на этот раз. Никаких достопримечательностей и стандартных туристических маршрутов («Да, маршал, даже во время войны сюда приезжают туристы: людям нужно отдыхать, чтобы беречь психику») — лишь случайные на первый взгляд уголки, по тем или иным причинам дорогие его сердцу. Вот здесь к лету всё оплетает виноград; вот здесь, в центре сада, в морозы намерзает небольшое озеро, дети катаются без коньков, просто в обуви, и даже в хоккей играют; вот сюда он по утрам ходил за кофе, когда жил в этой части города, кстати, маршал, хотите зайти?.. Рассказывает Кошон обычно монологом, от Джона требуется лишь кивать, качать головой или вопросительно поднимать брови; и Джон благодарен за это милосердие, ведь на ходу он промазывал бы по буквам гораздо чаще. Зато в кофейнях, где они неизменно занимают столик в дальнем углу, инициатива переходит к Джону, и на вопросы Кошона он печатает целые простыни — с удовольствием отмечая, что всё реже ошибается, да и с каждым занятием у логопеда ему проще и проще выражать мысли и строить длинные фразы. Значит, восстанавливается постепенно повреждённая зона в мозгу, и, может быть, он даже успеет поговорить с Кошоном вслух — если Его Величество, узнав об успехах своего маршала, не прикажет заканчивать с больничным и возвращаться. Платят они в кофейнях по очереди — смешной компромисс, ведь каждый настаивал на том, чтобы всегда за другого платить. В воскресенье в Сен-Пьер-де-Бове служат три мессы вместо привычных двух. Джон — можно подумать, добропорядочный католик, а не ужасный безбожник — не пропускает ни одной и время между мессами тоже проводит с Кошоном; поэтому неудивительно, что, когда на вечерней прогулке они добираются до кофейни, зарядки телефона хватает всего на пару коротких заметок. Ох, придётся вам, епископ Кошон, потерпеть мой ужасный почерк! Джон виновато показывает погасший экран, жестом просит подождать и вытаскивает из рюкзака блокнот, припасённый на такие случаи. О чём он рассказывал?.. Ах да, точно, о семье и решении стать военным. Кошон, отпивая кофе, с явным любопытством ждёт блокнот — а получив, стремительно бледнеет. Джон, коснувшись его руки, хмурится: «Я сказал что-то не то?» — и Кошон, медленно вдохнув и выдохнув, со слабой улыбкой качает головой: — Просто дурнота накатила, устал, наверное, так ещё и не ел почти. — Показательно откусывает сэндвич и, вернувшись к блокноту, внимательно читает. «Это всё твой кривой почерк, Джонни, чуть до инфаркта Его Преосвященство не довёл!» Джон, обхватив кружку, наблюдает, как между его бровей то собирается, то разглаживается морщинка, как он машинально покусывает губы, как сжимаются пальцы на кружке с кофе. «Хотел бы я взглянуть на ваш почерк, епископ Кошон…» И, замерев, давит надежду ли, ужас ли, колючей льдинкой родившийся внизу живота; давит тяжёлым ботинком в стеклянное крошево. Пусть он ехал в Бове… — но это последнее, чего он сейчас хочет. …В холодных сумерках Бове сияет уличными фонарями, попадающимися то и дело гирляндами на крыльцах и даже рождественскими горками в тёмных окнах: кто-то украшает дома и квартиры, не в силах выждать хотя бы до начала декабря. Джон прячет руки в карманы, Кошон надевает перчатки, и так они идут по тихим улицам, и на синем небе проклёвываются первые звёзды — как огоньки сигарет. У гостиницы Кошон, облизнув губы, уточняет, словно впервые задумавшись, как долго английский маршал намерен здесь отдыхать: — До завтра? Джон уверенно кивает. К вашему счастью ли, сожалению ли, покидать Бове я пока не намерен.

***

— Маршал, вы не откажете мне в разговоре? За ночь похолодало сильнее, при дыхании изо рта вырываются облака пара, и Джон, украдкой выбрасывая сигарету, делает вид, что вовсе не курил на ступенях собора, прямо под знаком «не курить», ожидая епископа Кошона. Впрочем, судя по хмурым бровям и напряжённо сжатым зубам, до курения ему не было бы никакого дела. Качнув головой, затем кивнув, Джон раздражённо фыркает: да как ответить на такой вопрос жестом? Вытащив телефон, торопливо набирает в заметке мёрзнущими пальцами: «Когда бы это я отказывал вам, Ваше Преосвященство? К тому же вы же сами сказали, что я не смогу вас перебить». Но Кошон не улыбается, он, неожиданно бледный — и вряд ли из-за холода, — кивает, сцепляет пальцы в замок и просит: — Пойдёмте к вам? Не хочу говорить на улице. О, кажется, всё куда серьёзнее, чем Джон мог предположить! И льдинка, крошечная льдинка вновь обжигает низ живота. В номере Кошон растерянно осматривается, словно ни кровать, ни кресло не подходят для предстоящего разговора, сюда бы стул, чтобы сесть с идеально прямой спиной… Но он всё-таки опускается на край кресла и, глядя Джону в глаза (как на первой мессе), сипло, простуженно спрашивает: — Маршал, одолжите мне блокнот? Льдинка обращается сугробом. Джон, вытаскивая из рюкзака блокнот и ручку, молит беззвучно: пожалуйста, пусть это будет ошибка, пусть я увижу там совсем другой почерк, пусть мы рассмеёмся с облегчением и пойдём гулять и пить кофе — два вовсе не соулмейта, просто нечаянно встретившихся и проникшихся друг к другу симпатией человека!.. Но когда Кошон дрожащей рукой возвращает блокнот — не говоря ничего или, может быть, говоря слишком тихо, чтобы Джон услышал, — он уже знает, что увидит. Латынь. Та самая фраза. Тот самый почерк, знакомый вплоть до каждого завитка. Тяжело сглотнув, Джон проводит по бумаге кончиками пальцев — до чего сентиментально, маршал, вам не к лицу! Кошон, с ногами забравшись в кресло, натужно смеётся: — У вас есть алкоголь? Давайте выпьем за встречу! Джон молча достаёт из мини-бара виски и коньяк. — …Я никогда не искал соулмейта, маршал, мне вообще не нравились люди — я имею в виду, в романтическом смысле; и с чего бы с соулмейтом было иначе? Ещё и такой ужасный почерк, я, будучи подростком, думал: встречаться с таким человеком? Да ни за что, мне противна сама мысль, что он может быть моей родственной душой! И вот я смотрю на вас, и Господи, за что мне это всё?.. Кошон, лежащий в кресле, очевидно, пьян, волосы лезут ему в лицо, но он только отфыркивается и снова и снова прикладывается к бутылке. Бутылка небольшая, со стакан объёмом, но ему хватило и половины, чтобы стать пугающе откровенным. Джон хочет протянуть руку, сжать запястье, не позволяя больше пить: достаточно, Ваше Преосвященство, вас же сейчас совсем развезёт. Но вместо этого он любуется, зачарованный, его распущенными волосами, расстёгнутыми манжетами рубашки, ногами в одних носках — какой контраст с идеальным Кошоном, которого он видел на мессах и прогулках! И пьёт виски глоток за глотком, едва ли чувствуя себя пьяным. — Знаете, маршал, когда с моей руки пропали слова и не появились спустя несколько дней… Только не принимайте на свой счёт: я понадеялся, что мой соулмейт умер и теперь я наконец могу спокойно посвятить себя Господу. Я и до этого, конечно, но… Понимаете, знать, что где-то есть душа, выбранная для тебя Им, и не пытаться её найти — словно пренебрегать Его милостью, Его даром. А если этот человек, ну так вышло, умер, то ты и не виноват в том, что вы не встретились. Джон медленно кивает, хотя сам о смерти соулмейта никогда не думал. Интересно, раз уж их души как будто связаны, он почувствовал бы боль в момент чужой смерти? Или связь — миф, вообще всё — миф, нет никаких родственных душ, а фразы на руках — да кто же знает, что это и откуда берётся?.. — А самое ужасное, — доверительно шепчет Кошон, — что вы мне нравитесь, маршал, вы мне… симпатичны, и я почти готов сказать, что люблю вас. Все эти прогулки, и кофейни, и мои рассказы, и то, что вы ходили на все мессы, — я никогда не подумал бы, что мне нужно так мало, чтобы влюбиться. Но вот я здесь, в вашем кресле, пью ваш коньяк; и это настолько неподобающее поведение для епископа, что мне страшно и сладко от мысли, что я вам доверился. Горло перехватывает от слёз ли, от ужаса ли: он сейчас сказал что?.. И не лучший ли это момент, чтобы… — Я люблю вас, — выдыхает Джон. И голос почти не дрожит. Кошон, вскрикнув, отшатывается, пустая бутылка из-под коньяка падает на ковёр. — Вы солгали! Вы говорите! — Нет, нет, я не лгал, — заверяет Джон, — я з-з-занимался с логопедом, потому что говорил плохо, почти… не говорил. Отрывисто. Коротко. Как сейчас. — Он прикрывает глаза, переводит дыхание, успокаиваясь, и продолжает: — Я не терял речь полностью, но… с трудом собирал слова в предложения. Писать удавалось лучше, хотя и там случались ошибки и… всё ещё было проще выражаться отдельными фразами. Но я пил таблетки, занимался с логопедом и… вот. Кошон недоверчиво придвигается ближе, кончиками пальцев касается его губ, будто пытаясь нащупать слова, с них сорвавшиеся. «Прости, Господи, меня грешного, сколько на мессы ходил — ничуть святости не исполнился…» Джон сжимает его запястье и коротко целует пальцы; и замирает, вновь зачарованный — тем, как Кошон удивлённо выдыхает и даже не пытается вырваться. А в следующую секунду, всё-таки вырвавшись, порывисто задирает рукав рубашки и смеётся.