Пеплом

• • • • • • • • • • • • • • • • • • •

Трафальгар Ло ненавидел зиму. В морях Нового Света холод всегда ощущался не температурой, а тишиной. Даже ветер казался настороженным. Но в последнее время все это было не важно — с тех пор как он начал кашлять лепестками.   Сначала — едва уловимый металлический привкус, потом — лёгкий, розоватый лепесток на ладони. Он сжёг его, не дав себе задуматься. Болезнь Ханаки была глупостью для романтиков, а он — хирург. Сердце можно вырезать и пришить новое. Проблема решена.   Но цветы возвращались. С каждым разом все больше. — Снова убегаешь, Ло? — голос Дофламинго раздался за спиной, тягучий и ленивый, как патока. — У тебя всё лицо в крови. Даже не пытаешься скрыть.   Ло хотел огрызнуться, но кашель предал его. Вместо слов — три белых лепестка упали на снег.   — Тс-с, — Дофламинго шагнул ближе, поднял один и рассмотрел в пальцах. — Камелия. Розовая. Символ преданности... Как трогательно.   — А ты не трогай, — огрызнулся Ло. — Это не твоё дело.   — Всё, что касается тебя, — моё дело, — мягко ответил Дофламинго. Он коснулся пальцами подбородка Ло, заставив его поднять взгляд. За очками скрывались глаза, от которых хотелось и отстраниться, и провалиться в эту бездну одновременно.   Мир вокруг словно затих. Только ветер трепал край плаща, и где-то вдали качались розовые цветы — след его проклятия.   — Почему не используешь фрукт, чтобы вырезать... — Дофламинго замялся. — Это. Ло усмехнулся.   — Потому что цветы растут из того, что я не могу удалить.   Дофламинго провёл большим пальцем по его губам, смазывая кровавый след.   — Глупый мальчишка, — сказал он почти шёпотом. — Если бы ты просто сказал, кто поселил эти цветы в тебе...   — Как будто ты не догадываешься.   На лице Дофламинго мелькнуло что-то, больше похожее на сожаление, чем на самодовольство. Потом он просто притянул Ло ближе, пока воздух между ними не наполнился запахом соли и пепла.   — Тогда не кашляй, — произнёс он. — Просто дыши. Через боль, через цветы. Я буду рядом.   И впервые за долгое время Ло позволил себе не отвечать. Только вдохнул — глубоко, чувствуя, как внутри грудной клетки вместо шипов распускаются розовые лепестки.  

• • • • • • • • • • • • • • • • • • •

Прошло три дня.   Мир сузился до теней, запаха соли и слабого трепета в груди. Ло почти не спал. Болезнь не отступала — напротив, в теле поселилось странное ощущение тепла, будто кто-то зажёг костёр прямо под рёбрами.   Когда он открыл глаза, Дофламинго сидел рядом, а на его коленях лежала раскрытая книга — старая, с пожелтевшими страницами.   — Что читаешь? — хрипло спросил Ло.   — Ничего. Просто жду, пока ты перестанешь упрямиться. — Дофламинго не поднял взгляда, но угол его губ дрогнул. — Тебе не следовало возвращаться сюда. Ко мне.   Ло хотел ответить колкостью, но вместо слов его дыхание перехватил кашель. Розовые и алые лепестки осыпались на простынь. На этот раз — больше, чем когда‑либо. Каждый вдох приносил боль, но она уже не пугала. — Похоже, всё, — произнёс он с усталой усмешкой.   Дофламинго поднял взгляд, снял очки и отложил их в сторону. Его глаза — ярче неба, глубже любого моря.   — Зачем ты вернулся? — спросил он тихо.   — Потому что ханаки навсегда, — ответил Ло. — Её или проживают… или умирают с ней.   Дофламинго молча потянулся вперёд, ладонями коснулся его плеч. От его пальцев шёл жар, смешавшийся с запахом камелий. Цветы начали распускаться — прямо перед ним, изнутри, из сердца, из каждой трещинки между рёбрами.   Сначала — нежно-розовые, потом — густо‑алые, как кровь на снегу. Они заполонили всё вокруг, тихо шелестя в воздухе.   — Красиво, — сказал Дофламинго, голосом, в котором впервые слышалась дрожь. — И чудовищно.   — Так и бывает, — вздохнул Ло, наконец позволяя глазам закрыться.   Лепестки кружились, оседая на полу, на руках, на лице, пока мир не превратился в сплошное дыхание — тёплое, растворённое в цветах.   Когда ветер стих, в комнате остался лишь запах пепла и цветущих камелий.